Pain Eternal

— Слушай, Дэд, мы так не договаривались… Ойстейн накрыл ладонь шведа своей и мягко отвёл в сторону, — так, чтобы кончик ножа больше не упирался ему в ключицу. Сам швед пристально посмотрел на него: недовольно, непонимающе и как-то сонно. Нож из рук он так и не выпустил. В машине было темно и тихо: ни фар, ни радио, ни шума мотора, только — их собственные вдохи. Медленные, неслышные у Дэда и частые, сбившиеся у Ойстейна. Он сидел у шведа на коленях, широко разведя ноги, опершись ладонью о его плечо и судорожно сжимая запястье — так сильно, как только мог. В грудь ему был направлен нож. Сердце билось всё быстрее. Между долбанным лезвием и кожей не было ничего: футболку он стянул почти сразу, — как только свернул с дороги, заглушил машину и перебрался на заднее сиденье. Там было хоть немного удобнее. Да, можно было сделать это ещё в Осло. Да, можно было подождать до Крокстада. Да блин, можно было выйти и сделать это снаружи. Сколько раз они шутили про чёртов капот… Можно было много чего, но — швед отказался. Он отказался даже тогда, когда Ойстейн устроился на заднем сиденье, затащил его к себе на колени и уже запустил руки под одежду, царапая ребра. «Нет. Наоборот». Соглашаться не хотелось, но Дэд уже успел его завести, а спорить просто не было сил. И Ойстейн послушался: позволил слезть с себя и тут же забрался на шведа сам, на ходу расстёгивая брюки, путаясь в ремнях и пытаясь стащить чужую футболку. Стащил. Вцепился в взъерошенные светлые волосы, прижался лбом ко лбу, прошептал что-то на губы — и тут же почувствовал холод у собственной груди. Тогда он и заметил нож. Маленький, острый, с тонким лезвием. Достаточно лишь касания: края раны сразу же разойдутся в стороны, ещё до того, как потечёт кровь. И заживать эта рана будет долго. Возможно, не заживет никогда. Ойстейн не раз видел у Дэда такие раны: засматривался на них, целовал, когда мог, или просто касался шрамов кончиками пальцев. А ещё — раз за разом смотрел, как швед изрисовывает лезвием собственную кожу и как марает её тёмной кровью. Потом приходилось всё это бинтовать. И Дэд каждый раз был против: то вяло упирался, то лез в драку, то просто отворачивался и хмуро молчал, — пока Ойстейн искал чёртовы бинты и заматывал дрожавшие от боли руки. Дьявол, как это его бесило. И как он это любил. Любил исполнять весь этот мрачный ритуал, один на двоих: от больного блеска на кончике ножа до жутких рисунков под собственными губами. Это принадлежало не только Дэду, да и сам Дэд принадлежал не только себе одному: оба они это очень хорошо понимали. Так было раньше. Теперь Ойстейн видел: это «понимал» только он один. Швед держал нож твёрдо и уверенно, легко поглаживал сталью кожу. Вид у него был сосредоточенно-отстранённый, какой-то затуманенный, — и от этой странной рассеянности становилось не по себе. А от лезвия, ползущего к горлу, Ойстейна начало колотить. — Так. Всё. Остановись. Я не хочу, чтобы ты меня резал, — норвежец качнулся назад, чтобы уйти от ножа, но Дэд снова прижал лезвие к ключицам и растерянно посмотрел куда-то в окно. — Но почему? — тон у него был непонимающим. — Потому что я не хочу. Этого мало? — Ойстейн снова отвёл нож в сторону и строго сложил руки на груди. — Что угодно, Дэд. Но не это. Ты знаешь, я много тебе позволяю, но… Швед резко повернулся к нему и схватил за лицо, сжал подбородок кончиками пальцев, потянул на себя. Пальцы были жёсткими и холодными, как у трупа. — Врёшь, Ойстейн. Ты дал мне слово. — Это когда? Воздух застрял в лёгких: трупья рука скользнула на шею и с силой сжала, вцепилась ногтями в горло. Кровь заколотила в ушах. — Когда я ушёл в лес и порезал себя без твоего разрешения. Я дал тебе слово, — глаза Дэда зло сощурились. — …А ты дал мне своё. И ты обещал, что если я сделаю по-твоему, смогу сделать это с тобой. Ты ведь знал, что я хочу попробовать, как это… — он прикрыл глаза и ослабил хватку. Ойстейн судорожно вдохнул. — Как — что? Резать кого-то другого, а не себя? — Да. Ты же всё знаешь, — швед мягко обнял чужое лицо, путая пальцы в растрёпанных волосах, и снова отвернулся к окну. Стемнело окончательно, шума дороги не было слышно, — только желтоватая луна болталась где-то за деревьями. Если что — никто не услышит. И не найдёт. Ойстейн потянулся за футболкой. — Давай не здесь, ладно? Я сделаю, что хочешь, а это отложим до места, где есть свет. Ты же не видишь нихера. А я мог бы… — Я — не человек. И хорошо вижу в темноте, — Дэд прижал его руку к сиденью. — А ты — демон. Тебе не должно быть страшно, Евронимус. — Мать твою, я… Договорить он не успел: широкая ладонь зажала рот и нос, а светлые злые глаза оказались прямо напротив. Нож снова упёрся в грудь, вонзился под кожу. — Что — ты? Ты не демон? Не лги мне. Я видел, на что ты способен. Когда ты играешь… — лезвие медленно заскользило вниз. — Когда ты кричишь в толпу. Когда приказываешь… Не дёргайся. Расслабься. Вот так. Ойстейн вцепился в чужую руку и закрыл глаза. Если он дёрнется — нож просто воткнётся ему в живот. А так может и обойтись. Да. Может обойтись. Если Дэд будет аккуратен и… — Ты уже привыкаешь, — голос у шведа стал тихим и хриплым, скрежещущим. — Я же вижу, что ты — демон. Демоны привыкли к боли. И ты бы не смог скрыть свою сущность и отвертеться от обещания. Я видел её в тебе, когда… — нож рванул в сторону, и Ойстейн вздрогнул. — Когда ты ломал меня. Когда ходил вокруг да около. Когда брал через «не хочу» и пускал туман в голову. Ты же инкуб, Евронимус. Посмотри на себя. Дэд отнял руку от лица и тут же вцепился в волосы, потянул голову вниз. — Открой глаза. И смотри. Ойстейн послушался. Вид собственной крови, струйкой стекавшей по груди, был каким-то странным, — словно кровь была совсем не его. Как и кривая царапина, похожая на непонятный магический знак, — тоже не его. И боль — не его. Чёрт… — Чувствуешь? — Дэд мягко улыбнулся, касаясь краёв раны кончиками пальцев. — Чувствуешь, как далеко ты от себя? Ничего не ощущаешь и не понимаешь. Лучше, чем алкоголь. Приятно, правда? Норвежец молча кивнул. Только бы отстал. Отстал к чёртовой матери, пустил за руль, дал выбраться из этой долбанной глуши и… Только бы он убрал свой херов нож. Куда подальше. Навсегда. — Я знал, что тебе это близко, что это тоже про тебя, — швед всё размазывал кровь, пачкая кожу уродливыми разводами. — Иначе бы так на меня не смотрел. Я же знал, что ты хочешь. — Хочу тебя, а не твой нож, — Ойстейн медленно наклонился, коснулся губами чужих губ. Может, до шведа дойдёт? Или он хотя бы поведётся? На поцелуй Дэд не ответил, только снова улыбнулся и приобнял его за талию, поглаживая спину и запуская пальцы под брюки. — …Чёрная кожа тебе идёт. Мне вот нет. Мертвецы должны ходить в лохмотьях. Но ты — другое дело, и у вас в Аду другие порядки… Его рука скользнула ещё глубже, грубо впилась в плоть. Ойстейн вздрогнул. — Ты всё-таки хочешь?.. — Нет, — Дэд нахмурился и снова поднял нож. — Не хочу. Прошлой ночи мне хватило. Ты был жёстким, трахал долго, а я не хочу платить тебе тем же. Я не сдержусь, а ты не выдержишь… я лучше сделаю тебе приятно так, как сам умею. Можешь закрыть глаза. И обопрись руками мне о колени, откинься назад. — Это ещё зачем? — Ойстейн только приподнялся, позволяя чужой руке в своих брюках скользнуть дальше. О, дьявол… Пожалуйста, мать твою. Пожалуйста. — Хочешь? Кончики холодных пальцев были почти внутри. Тело снова колотило. — Да… Ойстейн выгнулся и тихо застонал на выдохе. Пальцы холодные и жёсткие, грубые, но лучше так. Лучше так. Только не чёртов нож. Только не… — Тогда слушайся. Побудь ручным демоном — как в той песне, которую мы не дописали… это же твои строчки — про жизнь, которая покидает тебя вместе с кровью и про экстаз, вливающийся в тебя вместе со смертью… Дэд всё шептал и шептал, и шёпот его превращался в шелест и бред, а Ойстейн так и сидел — замерев, закрыв глаза, задержав дыхание. Не дёргаться. Не дёргаться, когда лезвие опять загонят в плоть и станет больно. Не. Дёргаться. Нахер. — Таким я тебя ещё не видел, Евронимус. Вы, твари из Ада, непокорные создания. А ты послушный. Дэд прошелестел это едва слышно, касаясь губами раны, слизывая кровь с груди. Ойстейн не ответил. Когда согретое лезвие снова погладило кожу, говорить стало невозможно. Неправильно. Просто нельзя. Да чёрт возьми, когда ненормальный мертвец ласкает тебя ножом, изрисовывая кровью и кривыми царапинами — ничего нельзя. Можно — только ждать. Молча, без движений, запрокинув голову и глядя в перевёрнутое окно, где медленно белела луна и изредка мелькали фары на шоссе. По луне можно было считать время. Когда она выползла из-за леса и висела, зацепившись за ель, Дэд обводил ножом ребра. Каждое. Дважды. Когда она перестала быть жёлтой и совсем побелела, он что-то выцарапывал на животе, у самых брюк. Пальцы его тогда замерли внутри, странно согнувшись — он не мог отвлекаться. Хотелось выть. Когда луна почти укатилась за край окна, Дэд подобрался к самому горлу и что-то чертил под ним, — что-то простое, резкое и глубокое. Рука снова двигалась, быстро и неровно, и Ойстейн чувствовал, как ногти царапают его изнутри — так же больно, как нож снаружи. Чёрт. Когда от луны остался только мёртвый свет, лезвие легло Ойстейну на горло — плашмя. Пальцы внутри двигались всё быстрее. Всё тело жгло, по коже текло тёплое и липкое. — Хочешь? — Нет, — он ответил одними губами. Лезвие царапнуло кожу. — Позволю кончить. Будет хорошо, — швед говорил спокойно и холодно. Никакой ласки. Ойстейн задумался. Ему представилось, как Дэд одним движением вскрывает ему горло, и как липкая кровь густо брызжет во все стороны, заливает их обоих, и как тот припадает губами к ране, лижет её, приоткрыв рот, — так, что всё его лицо пачкают багровые разводы. Багровое и вязкое склеивает даже ресницы, заволакивает светлые глаза. Они становятся алыми — и нож бьёт в сердце. Последний стон — и всё. Так можно убить даже демона… — Я жду, — швед наклонился ближе, и нож снова царапнул горло. Больно. — …Нет. Ойстейн старался говорить жёстко и спокойно, как в студии, — так, чтобы ненормальный мертвец подчинился. Дэд вздохнул. — Как знаешь. Послушался. Убрал нож, позволил пальцам выскользнуть наружу и замер, склонив голову на грудь и обняв норвежца за талию. Когда от луны не осталось даже пятна света, Ойстейн наконец взглянул на него. Лицо шведа не выражало ничего. Он молча протянул футболку, быстро скользнул в свою, позволил слезть с себя и вышел из машины, на ходу застёгивая ремень. Уже сидя на переднем сиденье и пытаясь в темноте нашарить ключ, Ойстейн осторожно повернулся к шведу. Тот медитативно вытирал нож о внутреннюю сторону куртки и на Ойстейна не смотрел. — Что ты вырезал на мне? Машина захрипела, завелась. Зажглись фары. — Пару заклятий, насколько перевёрнутых крестов, одну пентаграмму. Ещё скелет твой обвёл. Тебе понравится, когда смоешь кровь. Он убрал нож в карман и кивнул — пора ехать. Ойстейн не двинулся с места. — А на животе? Ты что-то писал, я точно помню. — Сам увидишь. — Колись давай. — Jag älskar dig. Ойстейн не видел, но слышал: Дэд улыбался. — Вырежу тебе такое же, если захочешь. Тот ответил не сразу. Когда ответил — голос у него снова был бесцветным. — Лучше «jeg stoler på deg». Ойстейн коротко кивнул и вывернул руль. Машина мерно закачалась на колее.