Pain Eternal

— Если там не будет зеркала, поможешь с гримом… Евронимус не попросил, а холодно напомнил, так и не оторвавшись от акустики; Пелле только вяло кивнул в ответ и продолжил черкать лист. Рожу зомби для лого Deathlike Silence Productions он запарывал уже пятый раз, и это начинало раздражать. Не то что бы он злился, не то что бы он не любил повторять… чёрт. Переделывать рисунки он не привык, рисовать «для дела» — тоже. Но придумать лого и «что-нибудь крутое, мрачное, чтобы показать мертвецкую тишину, и что мы тут не позёров по головке гладим» его попросил Евронимус. Вежливо попросил, даже с какой-то заботой. «Только ты можешь вот так нарисовать смерть. Больше никто не справится», — так он и сказал тогда, тихо заглядывая через плечо, и зарываясь носом в волосы. И ещё добавил: «Мы с тобой и есть Mayhem. Так что наш облик я доверю только тебе». Пелле не смог отказать. Да и зачем отказывать, если сделать хотелось — сделать так, чтобы переплюнуть и евронимусовские ожидания, и себя самого. Может, заодно с рисунком он покажет норвежцу и его портреты, начерканные тут и там. То в студии, то в дороге, то у кровати, когда он спал после… Так, не отвлекаться. Рисовать на диване, подложив под бумагу какой-то журнал, было неудобно. Линии шли криво, штриховка съезжала, и рука начинала болеть. Можно было бросить эту затею, перебраться в комнату и переделать рисунок на столе, с нуля, но — уходить не хотелось. Отчего-то сидеть вот так было хорошо. Из телевизора доносились вопли и хруст костей, где-то на фоне визжала бензопила, и всё это странно смешивалось с быстрыми переборами акустики. Евронимус сидел совсем рядом: устроился на подлокотнике, как большая взъерошенная птица, и теперь сосредоточенно бил по струнам, наигрывая что-то знакомое. Глаза у него были сощуренными и какими-то холодными. Смотреть на него тоже было холодно. Уходить не хотелось. Долбаный зомби не получался. — Погляди, — Пелле заткнул ручку за ухо и протянул Евронимусу изрисованный лист. Тот нехотя прекратил играть и медленно повернулся, шаря по карманам в поисках очков. — Чёрт… опять у машинки забыл. Что там? — он сощурился, разглядывая рисунок. — Неплохо. Труп типа поднимает лого из могилы? — Да. Он вышел из загробной тишины. Но только… — Что, самому не нравится? Пелле показалось, что Евронимус почти улыбнулся и что взгляд у него стал мягким, понимающим. Нет. Показалось. — Не нравится, — он отложил лист и дёрнул ручку, доставая её из-за уха. — Вот же чёрт… — Вот-вот. И Pagan Fears на акустике звучит по-идиотски… Что, запуталась? Давай помогу, — Евронимус аккуратно пристроил гитару на пол и сел поближе, разглядывая золотистые пряди. — Ну и нахера ты её туда засунул? Кто вообще ходит с ручкой за ухом?.. Так, не дёргайся. Он придвинулся ещё ближе и обнял ладонью лицо, поворачивая поудобнее. — Туда смотри. Пелле послушно отвернулся и отчего-то зажмурился, когда волосы больно потянули. Пальцы Евронимуса, шершавые и слишком горячие, сжали подбородок, не давая повернуться. Подушечки мазнули по губам. Сам он наклонился ближе и уткнулся куда-то в макушку, выпутывая из-за уха треклятую ручку. Пелле вздохнул. — Слушай, если не можешь, я сделаю сам, и… — Да вытащил я её уже. Не в ручке дело, Пер. Теперь Евронимус смотрел на него. Не тепло и не холодно, просто странно, — не заглядывая в глаза. Его пальцы снова скользнули по губам. — Что ты… — Если подумать, я тебя никогда не целовал нормально, — голос у Евронимуса стал задумчивым. — Я тебя кусал, трахал в глотку, сам на колени вставал, но — не целовал. Когда ты кого-то трахаешь, это не поцелуй, это не важно. Не то… Чёрт, твой ход мыслей заразен… — Пока это я тебя не понимаю, — Пелле почувствовал, что совсем растерялся, и отвернулся к телевизору. По экрану уже бежали титры, вместо музыки всё ещё жужжала пила. Это успокаивало. — Я подумал, что целовать нужно, когда хочется. А не когда это просто… по ходу дела. Это может быть важнее, чем поиметь чей-то зад. Это может быть приятнее… — Евронимус отстранился и замолчал, будто пытался подобрать слова. — Эй, Пелле. Ты хочешь, чтобы я тебя поцеловал? — Я… — он снова повернулся, мельком оглядел чужое лицо, и снова отвернулся к экрану и титрам. И снова, и снова. Голова закружилась. Чёрт подери, всё это было странно и как-то дико: норвежец никогда не ставил вопрос вот так. Он, мать его, вообще никогда не задавал никаких вопросов. Просто приходил, когда хотел, и делал, что хотел, — так, как хотелось ему одному. Хватал за горло, когда злился. Говорил странные вещи, которые всегда задевали тьму внутри. Словом, силой или страхом вынуждал отдать себя ему и молчать, — или зачем-то делал это сам. Сам доводил до кипения, сам мог дать в руки ремень или нож, сам становился перед ним на колени — и подставлялся под мертвецкую ярость. В глазах у него тогда мелькала вина, перемешанная с какой-то странной гордостью. «Смотри, как я отвечаю за твою боль. Смотри, как я плачу по счетам». Но в этом и был смысл, разве нет? Уступать, потом брать своё, и снова уступать, отдаваясь чужой силе и ярости — так по кругу, пока всё это не надоест и… Оно и не может надоесть, ведь роли меняются. Ведь в этом весь смысл. Или… — Ты чего задумался? Пелле вздрогнул, когда Евронимус внезапно приобнял его за плечи и наклонился, заглядывая под волосы. Смотрел он мягко и с каким-то странным, растерянным выражением, — словно не понимал, что делать дальше. — Если не хочешь, не буду. Как будто вообще не просил. Идет? — Что с тобой такое? Всё это напоминало игру. Странную и обязательно — жестокую. Глядя в эти его глаза, Пелле очень хотелось поверить, но — он не мог. Так не бывает. Только не с Евронимусом. Точка. — Со мной — ничего. Я просто предлагаю… — норвежец мягко коснулся его волос, наматывая пряди на кончики пальцев, и осторожно погладил по скуле. — Никаких ножей, ремней и прочей хреноты. Ничего вообще. Я даже трахать тебя не буду. Ты ничего мне не должен. И я не прошу делать что-то со мной. Просто предлагаю. Если ты захочешь, я тебя поцелую, по-настоящему, — или ты меня. И всё. — Говоришь так, словно собрался умереть. Люди обычно перед смертью выдают что-то подобное. Но ты не человек. Я тебе не верю. — А кто? — Евронимус усмехнулся и откинулся на спинку дивана, сложив руки на груди. — Демон-некрофил… где мой зомби, кстати? — Пелле завертел головой в поисках рисунка и злополучной ручки. Он чувствовал, что лукавит, — и Евронимусу, и самому себе. Рисунок ему был не нужен, да и закончить его сейчас он едва бы смог. Но — нужно было ответить. Сказать «да» или «нет». Ответа он не знал. А тот, если захочет… мать его, он всё равно сделает, что задумал, и ему будет глубоко плевать на любые ответы… — Пер, давай так, — норвежец тронул его за плечо и резко развернул к себе. В глазах у него мелькнули колючий холод и злость. — Я много всего натворил… блин, нет, я не ошибался, но можно было по-другому… Короче. Я спрашиваю и слушаю. А ты говоришь «да» или «нет». И я не играю с тобой в угадайки и «кто первым выйдет из комнаты». Идёт? Пелле промолчал и опустил глаза. Отвечать не хотелось. Если это очередная игра и… — Посмотри на меня. Пожалуйста, — голос у Евронимуса стал спокойным и мягким. А ещё — никаких «пожалуйста» тот никогда не говорил. Он поднял взгляд. — Зачем это всё? Почему? — Потому что ты слишком далеко. И я тоже, — норвежец развел руками. — Даже когда я в тебе или когда ты тыкаешь в меня ножом. Мне это не нравится. Поэтому спрошу ещё раз, а ты ответишь. Хочешь, чтобы я тебя поцеловал? Потом я остановлюсь. Пелле снова почувствовал горячие ладони на своём лице. Вдохнул и выдохнул рвано, пряча странную дрожь. — Да. Хочу. Поцелуй вышел долгим и странным. Евронимус никогда не умел быть нежным или аккуратным, даже не пытался. Кусал губы, раздирая их до крови; наматывал волосы на кулак и выворачивал голову до болезненного стона; не целовал, а трахал рот, чтобы показать: Пелле принадлежал ему. К себе он требовал того же обращения, и на то же обращение нарывался: делал так, что рот ему приходилось открывать силой, и стонал он только от боли, — когда получал ножом по губам. Сейчас всё было по-другому. Евронимус отчего-то медлил, водил по лицу кончиками пальцев и гладил по волосам, будто не знал, как начать. — Глаза закрой. Сам он нервно заморгал и прижмурился, наклонившись ближе. Ресницы дрожали. — Чёрт. Ты такой мертвец. В голосе у него был смех, и тревожная улыбка мелькнула на лице; прежде чем коснуться губ Пелле, он облизнулся. Касание это было смазанным и каким-то незаметным: кожа скользнула по коже. Евронимус отстранился — и тут же снова прижался к его лицу, чуть приоткрыв рот и лизнув искусанные губы. Укусить снова он так и не попытался, только выдохнул в поцелуй и притянул голову ближе, не давая вдохнуть. — Не задохнёшься, — пробормотал на губы и навалился сверху всем телом, подминая Пелле под себя, вжимая в подушку. Теперь он целовал иначе: влажно и глубоко, не позволяя закрыть рот, облизывая губы, скользя по языку, — так, что сам не смог сдержать рваный стон. Обнял ладонью за горло, сжал несильно — и дёрнулся, отпустил. Убрал руки. Разорвал поцелуй. Между губами блеснула ниточка слюны. — Прости. Я обещал без этого. Евронимус медленно выдохнул и лёг рядом, заглядывая в глаза. — Спасибо. Что поверил, — он запнулся. — И в следующий раз твоя очередь. Если хочешь — возьми нож, я не сбегу. Просто пообещай, что меня не убьёшь. А я попробую тебе поверить. Идёт? — норвежец усмехнулся и сполз ниже, положив голову Пелле на грудь. — Рисунок, кстати, хороший. А вот фильм — дерьмо. — Дерьмо. Но я не смотрел. Я слушал, как ты играешь. И это было хорошо. Пелле чувствовал, что снова лукавит: он имел ввиду не только игру на акустике. Но судя по тому, как Евронимус опять усмехнулся и закатил глаза, лукавство тот понял и принял. Чёртов демон-некрофил… «Спасибо тебе». Он закрыл глаза, вплетая пальцы в чёрные волосы. Даже если это была очередная евронимусовская игра, она шла слишком хорошо. Пелле уже не мог отказаться.