Драконы существуют

В детстве мама говорила Геральту: золотые драконы редко показываются на глаза. Говорила: потому что они были рождены людьми. Некоторые не знают о том, кем являются, до тех самых пор, пока кожа не покроется золотыми чешуйками — сначала тонкими, гибкими и почти прозрачными; Геральт на этом моменте смотрит на маму с раскрытым от очарования складывающейся картинкой ртом — и пока горячий жар не начнет распирать грудь, вылетать в воздух вместе с дыханием. Геральт старательно дышит на руку — думает, если обожжется: ну все, он дракон. Мама смеется — этот смех с Геральтом даже спустя долгие годы после ее смерти, — жмурит глаза — Геральт уже не помнит, какого они тогда были цвета, — ворошит волосы на его голове своими мягкими, теплыми руками — такими же теплыми, как сдобный хлеб, который она печет по утрам из свежесобранной пшеницы. Рядом с мамой всегда тепло, рядом с ней — всегда все новое, свежее, чистое и солнечное, даже воспоминания, а ночь — звездная, яркая, когда не хочется спать. Мама смеется и говорит ему: — Таких маленьких золотых драконов, как ты, не бывает, Геральт, — и Геральт засматривается на мамино лицо — подвижно-медлительные движения губ и складочек на щеках, от улыбки. Он обиженно дуется. — А какие бывают? — Взрослые, — значительно отвечает мама. — Чтобы стать настоящим золотым драконом, нужно трудиться много лет, стать сильным и умным, милый. Мало родиться и знать, что однажды ты обретешь золотые крылья. — А я? — Он опустил лицо вниз, руки его печально повисли. — Я — когда-нибудь стану золотым драконом? — Если очень постараешься, — ответила мама. Потом она заболела — и Геральт часто слышал от нее эти слова. Мама улыбалась вымученно и устало, на ее коже выступал пот, стекая каплями по лицу и груди, но она цеплялась руками, пальцами за его одежду, когда он склонялся к ней, чтобы сменить повязки, шептала: он должен постараться — и все получится. Что золотая чешуя блестит на солнце так чудесно, что кожа теплая-теплая, почти горячая, и что с такой кожей, с огненной драконьей сутью, никакая ледяная ночь вне дома не страшна. Шептала, чтобы учился усердно и стремился узнать все-все, чтобы овладел мечом на должном уровне. А потом опускалась на кровать, выдыхала весь, кажется, воздух из легких вместе с той энергией, какая в ней еще оставалась. Смотрела так, что Геральт понимал. Мама умрет от этой болезни. И то, что она говорит сейчас — это чтобы обезопасить его. Чтобы когда у него не будет дома — его согревала драконья чешуя. Мама умирает. В тот момент ее лицо совсем не такое, как прежде, когда она была здорова, и даже лихорадочный жар, исходивший от ее кожи все время болезни, весь уходит в землю, в дерево постели, на которой она лежит, — побледневшая, осунувшаяся. Деревенский священник настаивает и, взворошив сальные волосы Геральта, выходит на улицу вслед за всеми людьми, что набились в их с мамой избушку этим утром. Оставляя его с ней наедине. — Зачем вы выходите? — спрашивает Геральт бесцветным голосом: ему правда нужно знать. Но он… едва заставляет себя задать этот вопрос вслух. Священник полуоборачивается от двери и — Геральт этого не видит — смотрит жалостливо, прищурив блестящие влагой глаза. Отвечает хриплым старческим голосом: — Попрощайся с мамой, дитя. Когда закончишь, я буду ждать тебя в часовне рядом с вашим домом. Приходи, обсудим, как тебе облегчить первые годы без нее. Добротная дверь закрывается тихо, без скрипа или чего-то подобного, но Геральт в глухой тишине комнаты и округи слышит, как с теплым, каким-то живым и влажным звуком соприкасается древесина косяка и двери. Он стоит неподвижно над маминым телом, ему кажется еще секунда, две, три — она откроет глаза, улыбнется устало, как во все дни, пока болела, приподнимется на локтях и положит ладонь на Геральтову щеку. Ладонь будет теплой или даже горячей, а Геральт зажмурит глаза, прижмется ближе к маминой руке и расплачется после стольких дней знания, что мама его покинет. Он тянется ладонью к маминой щеке — и чувствует, что из глаз против воли течет горячая влага. Не смаргивает. Не смахивает. Так оставляет, думает — потом пойдет, лицо речной водой сполоснет, слезы и перестанут. И не будет заметно. Мамина щека холодная, чуть-чуть впалая — под конец мама совсем не могла есть, ее тошнило, и Геральт пытался только почаще давать ей бульон. Ему казалось: теперь-то он готовит его отлично. Он и сегодня заметил, что мама уже холодная, когда принес бульон. Священник… Должно быть, священник унес его в небольшой закуток кухни, чтобы Геральт не вспоминал. Он кладет руку ладонью на мамину щеку, прижимает слегка, ища знакомое тепло и не находя. Сдвигает пальцы, оглаживает большим заострившийся подбородок. Мама никогда не была худой. Она всегда была мягкой и полной, яркой, и Геральт знал: худые люди — люди из семей, где с едой проблемы. Геральт был рад, что мама худой не была. После болезни ее глаза впали, на руках и лице, когда она лежала в кровати, отчетливо просматривались кости — Геральт на это с болью смотрел, еще когда она дышала. Еще когда исходила теплом. Сейчас он беззвучно плакал, глядя на мамино тело — холодное, одеревеневшее. Мама больше не расскажет про драконов. Мама не растреплет светлые волосы, не улыбнется, жмурясь, нежно не рассмеется, указывая на что-то, в чем Геральт был не прав, или если спешил. А кто теперь укажет, спрашивает себя Геральт. Кто будет объяснять непонятное, отвечать на вопросы, предугадывать то, что он понял неправильно и поспешно. Кто? Он зажмуривается крепко, притягивает к голове обе руки, чувствует, как отчаянно, крупными каплями стекают по лицу соленые слезы, как стягивает кожу там, где они уже успели засохнуть, пока градом не полились из глаз. Никто. Никто! Никто! Геральт оседает на пол, думает только о том, что все изменилось. В одно мгновение: просто не стало мамы. Просто он еще молод и не сможет работать там, где платят достаточно, чтобы продолжать жить так же, как с мамой. Просто больше у него никого не осталось. А мама завещала — стараться. Учиться. Но где найти деньги? Учителей, которые согласятся обучать его, деревенского мальчишку, за кого и поручиться некому? Где найти мастера, который возьмет его в ученики и научит искусству меча? Где после всего этого денег на меч взять? Как… как вообще жить, если каждая из этих маленьких, завещанных мамой целей — конечна? А если — Геральт вдруг голову поднимает, руками ее еще сжимает крепко-крепко, вцепляется в волосы дрожащей хваткой рук. В его глазах сияет внезапное и пугающее, опустошающее осознание — золотых драконов на самом деле не существует? И мама только рассказывала сказки. Геральт знает, что порой родители обманывают детей, чтобы они ложились спать вовремя или чтобы не проказничали в священный день. Мама могла говорить про драконов, чтобы у него была причина жить дальше. Чтобы он становился сильным и самостоятельным, чтобы в конце его пути ему не грозила смерть от простой лихорадки. Геральт резко поднялся с пола, зашел на кухню, с мрачной решимостью забрался на высокий стул. Придвинул к себе тарелку с замерзшим и совершенно точно давно невкусным бульоном. Ложку в руку взял и сморщил нос, глядя куда-то пониже тарелки, в столешницу, хмуро-хмуро. Говоря себе: да плевать, ради чего там мама говорила. Быть сильным, быть умным, учиться — все это пригодится любому человеку, а особенно тому, у кого за плечами нет не то что большой семьи — даже обыкновенной материнской поддержки. Махнул волосами — грязными, решая, что завтра же с утра помоет их в реке. И принялся за еду: ведь насколько бы невкусным ни было кушанье, оно было тем, что порой не могли себе позволить и более взрослые люди, чем Геральт. Оно было питательным и позволяло прожить без дискомфорта еще несколько часов. Ничего. У него еще есть еда, он знает, как готовить, как ухаживать за огородом, как рубить дрова для печи, как ее разжигать. Вокруг него есть люди — и, кажется, священник настроен на то, чтобы помочь ему на первых порах. Он со всем справится. Он… уже не маленький. Когда-нибудь Геральт вспомнит именно эти слова, промелькнувшие в мыслях, и жестко улыбнется во тьму ночи, потому что да. В день, когда мамино тело охладело, он перестал быть маленьким. И ее слова о золотых драконах превратились в детскую сказку. Миф, требующий подтверждения.