Фарфалла: Истории

      Его тело сейчас принадлежит мне. По спине стекают капли воды. Очерчивают позвоночник, словно пальцы, царапают, будто ногти. Его ягодицы упругие, красноватые, с бледнеющими следами. Хочется мять его бёдра. Ещё ниже. Ни за что не отпущу.       Душ обжигает. Холодно. Трясёт, как в лихорадке. Нет, губы прихватывают не его шею дубль за дублем, а поток колючего ветра, принесённого с холмов.       Лучший немой фильм, что я видел. Глухое шипение водяных струй — оно слышится где-то на периферии — рушат только его грязные, податливые стоны. Настоящая музыка. К чёрту декорации и операторскую работу. Это сойдёт за артхаус, режиссёр которого клал на эти тонкости и разве что ржёт над тщетными потугами обывателя, измученного поиском глубинного смысла.       Он никогда его не найдёт.       Примитивный план оголённой спины, позвонков под кожей, подрагивающих ляжек. Под такие кадры нужно плакать и надрачивать. Зашоренный зритель до исступления будет пытаться решить суть этой загадки. Никто не задумается, что в этой сраной эстетике нет постановки, нет сюжета. Здесь правит совокупление.       В клубе он сияет ярче солнца: сидит по правый бок, закинув ногу на ногу, облокотившись на барную стойку, глушит спиртягу. На скуле ссадина.       По морде схватил?       Кивает. Добавляет, что знает испанский, я могу не париться. Приметишь в нём сразу напулитанца. Вокруг будто бы ни души — оглушительная вакханалия, дьявольская пляска на грани мистицизма, забивает нос тяжестью курева, швыряет из света во тьму, пульсирует в висках. Тянет блевать.       Он — чёткий, и не потому, что я подвинулся ближе. Он сверлит взглядом меня, я — его. Будучи вне времени и пространства, я не чувствую, сколько длится пауза. Хочется, чтобы она длилась до тех пор, пока не сдохну от потери зрения. Огонёк самокрутки в его губах завораживает. Каждую затяжку он проживает особенно сладко, на грани орального оргазма, попеременно выпуская дым через ноздри. Кажется, что глазные яблоки скованы коркой льда, а внутри пылает беспощадное, истязающее пламя. Он облизывает зубы и скользит языком за щёку. Да, ты прав, я хочу узнать, как ты сосёшь.       Крышу сшибает: хватаю его под локоть, тащу вниз по лестнице — он едва не спотыкается, — толкаю за дверь туалета. Атмосфера романтики излюбленного места случайного траха, под кокой он особенно чуден. Поначалу его странно передёргивает то ли от возбуждения, то ли он просто довольно прибухнул до меня. Интересно. Свои две дорожки он специально поглощает не до конца, а остаток слизывает. Доволен. Заигрывает. Вытягивает из заднего кармана помятую пачку, отвратно разжёвывает жвачку. Размусолив до состояния дриснёвой каши, сплёвывает и приклеивает на дверцу кабинки.       Это Феде.       В воздухе напряжения больше, чем тужит из себя мигающая под потолком лампочка — ей не очень-то хочется свидетельствовать то, что будет дальше. Раздевается полностью, оставляет только цепочку с крестом. Я сдираю свой через голову — ебусь, но пока верую. На коленях передо мной, как покладистый зверь, он трётся носом о пах, расстёгивает ширинку, приспускает резинку трусов. Откидываю ему со лба непослушные волосы, они отдают рыжиной. Есть ещё кто-то с похожими волосами, но я, сдаётся мне, его не помню.       Он умеет сосать. Не слишком нежный и не сильно сжимает, омывая меня потоками энергии, играючи раз прикусывает. Откровенно говоря, за такое любой бы подправил ему личико. Сейчас пульс один на двоих, я слышу, как сердце бьётся в ушах. Наступает кульминация, и голову заполняет туман. Мы лижем друг друга. Я лижу его губы, в уголках держится мой вкус. По коже бегут мурашки и струйки пота, я бесстыдно лапаю его за задницу. Говорит, у него жёсткий недотрах. Не удивлён, раз тот так быстро вошёл во вкус. Где-то завалялась смазка, это неплохо.       Прощание я помню хорошо: моя новая шлюшка оставила мне знак внимания, но насладился я им только следующим вечером. Феде полощет рот, одевается и закуривает. Мозг на грани мутной реальности и тактильного бреда, но рот стесняется спросить, не хочет ли он снова кого-нибудь подцепить. Никаких больше случек, я теперь никому его не отдам.       — Я заслужил номерок?       — Нет.       — Я буду искать тебя.       — Я тебя сам найду.       Похлопав меня по плечу, суёт мне порошок и, бормоча о каком-то ублюдке, испаряется в клубах таинственности. О, дивный сон, зачем же ты так дебильно обрываешься. Злость от развода на языке горчит, очень не похоже на кайф.       Как будто это он меня поимел.       Домой плетусь пьяно: дорога под ногами то взмывает куда-то ввысь, то обрывается, я даже боюсь упасть. У меня вообще есть дом? Куда я иду? Есть ограждённая четырьмя стенами площадь, именуемая местом жительства. На кухне почти не ем, в спальне почти не сплю. Не люблю. Привычно развалюсь на диване, в любой идиотской позе очень удобно, разве что каждое утро затекает шея, отнимаются конечности, но это всё мусор. Если ты субстанция, надо дунуть, и жизнь снова обретёт смысл.       Времени — половина шестого. По игле скребущего пол луча солнца, продравшегося сквозь слипшиеся тучи, вижу, что утра. Откуда-то из-за угла доносится шипение — это душ, или ещё и небо умудряется плакать?       Запускаю руку в карман и достаю пакетик. Пустой. Но всё же он есть.       Пространство едет, стены настолько кривые, что приводят в бешенство. В ванной в самом деле кто-то есть, струи воды иссекают совершенно неподвижное тело.       Это он.       С теплотой тела, с загорелой спиной, с разводами крови. Капли воды оформляют каждый позвонок, и трепетно, и грубо, оставляя микроскопические бороздки. Ягодицы упругие, зад такой манящий. Хочется скрутить его, нагнуть и долбить, пока не офонареем оба — я знаю, в такие моменты он не думает ни о чём другом, кроме члена. Мокрые пряди скрывают лицо. Гнусный напулитанец показал мне, каково это — сжать череп до хруста, но сейчас достаточно просто дёрнуть за волосы и, оттянув голову, взять его в губы со всем отвращением и желанием, что он вызывает.       Языки смешиваются, он норовит сколько можно больнее пихнуть мой, только бы я не толкался к щеке, не бил по зубам, не прорывал ему нёбо. По телу проходит волна дрожи: одежда мгновенно намокает, он сдирает её, как кожу, и тоже хватает за волосы. Пожираем друг друга ещё и ещё, пока он не отрывается и не вжимается в мою грудь, наши лбы соприкасаются, с губ срываются клубы пара.       Он содержит меня. Содержит в клетке бичевания и наслаждения.       Удовольствия почти не бывают бесплатными. Что-нибудь реально годное стоит зелёных, но я нашёл одну лазейку, о которой я никому не скажу и вряд ли сознаюсь даже на электрическом стуле. Это нечто настолько подкожное, подноготное, приватное.       Кайф — когда нежнейшие подушечки его пальцев трогают лопатки, ключицы, соски, кайф — когда он даёт в челюсть, отказывая в дозе поцелуя, как алкоголику, кайф — когда он примитивно трогает своего мужчину. Трогает, но не чувствует. Я это обожаю.       — С чего вы начинали?       — С мадомы.       — А вы?       — С его брата.       Лоренцо Великолепный.       Лоренцо.       Лоро.       Ему уже двадцать шесть — неглупый мужик, — чем он руководствуется, когда сюда приходит? Сейчас, в половине шестого, он заваливается в душ — неуклюже порхает, как ангел на сломанных крыльях, с радужным нимбом над головой. Заявившись сейчас, он подозревает, что мне улыбнулся шанс подцепить младшего?       Мне нужна пауза.       Я всегда давил на него. Пробовал заставить его смотреть на мир шире, через призму дистиллированных ощущений. Пробовал, даже когда шансы преуспеть таяли на глазах. Не буду лукавить, некоторые из экспериментов были удачными. В частности, один — он бросил бояться секса. Он договорился с самим собой. Но какие бы Лоро убеждения ни имел, в каждом из них он твёрд. То, что для меня чушь, для него — многоуровневая пирамида, каждый торчащий камень из которой чреват обвалом.       Пирамида, на которую он бы меня точно усадил, если бы я заебал его ещё больше.       Нет, такие люди, как Лоренцо, не смотрят на жизнь просто. Такие люди, как Лоренцо, никому ничего не должны. Они берут дань: им ты даёшь и даёшь и даёшь, но если платишь слишком мало или, что ещё хуже, мухлюешь — они вышибают дверцу в твой маленький мирок с ноги и устраивают бойню, заставляя тебя смотреть и крутить в башке колёсики. Их ярость — твоя вина. Лоро никогда не насыщается, никогда не искупляет. Его голод крепнет, мимолётное удовлетворение — наиболее простой из всех путь по-быстрому забить брюхо и обмануть когнитивного дружка.       Иногда я жалею, что втянул его во всё это дерьмо. Но потом приходит понимание, что он просто наследник своего отца.       — Ты не думал слезть ненадолго?       — Ну и сука же ты, если так подумать.       Раз, два, три — выпиваю залпом. Экстаз.       — Он всё делает, чтобы меня отодвинуть.       Лоро без ума от меня. А вот от слабаков его корёжит.       Меня корёжит от его двуличности. Сложно вообразить себе человека с двойным дном глубже, чем у моего мальчика Лоренцо. Помнится мне, ещё совсем сопливый юнец, он неистово желал посраться со мной на тему наркоты, но так и не высказал в лицо то, что жгло ему язык, жгло калёным железом, а ведь очень хотел. Он не верил ни одному слову, которое вырывалось из его рта, но прилагал все усилия, чтобы убедить меня в обратном. Только играть он не умел никогда.       Почему плавают стены? Как нужно было облажаться, чтобы искривить их до градусов сорока пяти, полагаю? Из куба комната превращается в сферу, а Лоро, сливающийся в один мазок — в фигурку, запертую в наполненный гелем шар. Пусть орёт, сколько влезет.       Чувствую себя то в вакууме, то на дне, каждый внешний шум — просто колебания воздуха. Ничто прежде не давало мне смотреть жизнь как фильм, ничто так не обманет ощущением присутствия: чётко вижу свою спину, свою фигуру, приблизившуюся к нему на нетвёрдых ногах. Я опускаюсь на колени — тот, кажется, порывается ударить, но я свожу ему руки за спину. Тут же валю его на пол. Сдираю с него рубашку, чередуя борьбу поцелуями, срываю ремень, проникаю к нему в трусы, сжимаю его зад. Он содрогается и закидывает ноги на бёдра. Стаскиваю с него брюки, спускаюсь как можно ниже, прижимаюсь щекой к паху, чувствую, как по носу стекает капля семени.       От горячей напулитанской кожи меня бьёт озноб. Раздеваюсь сам, потому что Лоро перестаёт сопротивляться. Он неуверенно бредёт пальцами по моим кудрям, опускает ладонь, мертвенно холодную, мне на затылок и притягивает к себе, пробуждая вожделение снова его целовать. Я съем его до конца.       До постели мы не дойдём. К чёрту её, если мы можем прямо здесь и сейчас. Утыкаюсь носом в пропотевшую шею, обхватываю руками за сильную грудную клетку — хочу, чтобы хрустели рёбра. Лоренцо бросает переводить дыхание, нащупывает цепочку моего креста, тянет наверх, она царапает мне губу. Швыряет куда-то очень далеко.       Накатывает прилив детского и вместе с тем грязного смущения, когда я вижу, как растягиваю его, даю ему член и задаю ритм — бешеный, как наш пульс. Я готов припасть к экрану: нет, я не хочу пропустить и кадра в хронометраже, где почти непрерывный акт доминирования изредка прерывается на разморённого, но отдающегося моменту Лоро. Сердце трепещет от восторга. Он отвечает мне взаимностью. Он напитывает меня своим зарядом, пока зигзаги молний ударяют в далёкие холмы.       Федерико я встречаю там же — в клубе.       Он снова справа от меня, снова выкурив душную сигарету, снова залив в себя какое-то едкое пойло. Скула такая же разбитая. Его не колышет, как мне гадко, как я убиваюсь, мучаюсь, что-то бормочу под нос — он мастерски ровняет мне дорожку. Из интереса пытаюсь вслушаться в то, что шепчу, но это не похоже ни на что, кроме бреда душевнобольного.       Сегодня очень тяжело. Видимо, я пересидел на всём, что можно, объелся, и дальше пихать уже некуда. У него на глазах, ухмыльнувшегося, я не осиливаю и половины дорожки и просто стряхиваю её на пол.       — Как сегодня?       — Как кофе без кофеина.       Качает головой, но ничего на это не говорит. Спускаюсь на пол. Тоже, что ли, закурить. Федерико затягивается новой и протягивает мне вторую, уже рабочую. Хочу очень хорошо его рассмотреть, лучше, чем в прошлый раз, впитать всё его существо. Он садится рядом, прижимается к стене, вытягивает ноги — заебался. Дождавшись, когда я докурю, заурядным тоном спрашивает, что по сексу, раз уж мы здесь вновь застряли в компании друг друга. Усмехаюсь. А он хорош. Я не отказываю. Не даю ему раздеться: встряхиваю, спускаю штаны, вжимаю в раковину, которая и так держится на соплях. Ну и срать, не нам чинить. Беру его, заждавшегося, дотерпевшегося. Оттягиваю за волосы голову и целую в шею, вымещаю нутро Андреса на суррогате Лоро. Минуту спустя пьянит и Федерико — он сдавленно порыкивает, по-грудному, неразборчиво мычит чьё-то имя. Пальцы оставляют на коже белеющие следы — те, на которые я полюбуюсь в душе в клубах пара горячей воды.       Мы истощены, но так сыты друг другом. Под потолком гаснет лампочка, а я глажу влажные волосы Феде, пока тот в отключке светит откляченной задницей.       Когда-то лёгкая добыча встаёт поперёк горла, просыпается жажда биться за место под солнцем. Когда-то и я перестал понимать — хочу ли я большего или не могу остановиться.       Времени — половина шестого. Чёрные тучи тянутся к окну, оставляют на нём жирные разводы, и я знаю — вечера. Из-за угла снова кто-то шипит — это пузырится дождь. Еле добираюсь до ванной — никого. Как слепой, ищу кран и выключаю горячий душ. Голову давит, будто тисками, и я, не разбирая, что происходит, выбегаю в комнату. Мрачный стол освещается редкими зарницами. Сметаю на пол всё и озираюсь, пока дерево зловеще, приглушённо гудит. Лампа выключена. Входная дверь захлопывается.       Никогда прежде я не видел неба таких цветов: кроваво-бордового, глубокого синего, тёмно-лилового, бурого. Тело прошибает холод, зубы болят. Одет ли я? Мысль отходит на второй план. Я вижу их, холмы, и меня трясёт в ярости.       От перепада высот тошнит хлеще, чем с бухла. Каждый раз линия горизонта всё ближе и вновь далеко, я никогда её не достигну — что за гонка по зазеркалью? Куда я бегу?       Вот граница города, вот эти холмы, эти мёртвые кучи, принёсшие ветер таких перемен. Они столько времени приводили в оцепенение, в животный страх своими грозами, обглоданными скелетами деревьев, белёсыми привидениями, полыхавшими от каждого нового разряда молний. Они так долго смеялись надо мной, выжидая момент моего перерождения, и пускали новый ветер, живущий теперь под потолком. Топчу траву, впиваюсь в землю ногтями, а слёзы смывает дождь. Обрушиваю кулаки на вспученные из-под земли корни, кричу — и слышу эхо, но раскаты грома глушат мои страдания.       Я было подумал, что нашёл мир, в котором никто не будет ни знать моего имени, ни следить за мной, но не смог скрыться даже от холмов.       Ведь у них тоже есть глаза!