Фарфалла: Истории

      Дереализация — патологическое состояние. Характеризуется психосенсорным нарушением восприятия окружающего мира.       Сонные тучи тянутся по небосводу в прогорклом молоке тумана. Кромешный мрак. Из-за угла слышится шорох. Небо всхлипывает, дымка мороси напоминает шелест перьев. Времени — половина шестого.       Андрес открывает глаза. Языком пробует воздух на вкус. От сырого, напитавшегося солёностью залива холода свербит в носу. Он поднимается на локтях — телу необычайно легко. Он почти человек.       Абсолютную тишь нарушают лишь гаснущие отзвуки капель. Они набираются и падают в тяжёлую, будто сахарную воду. Андрес ещё не мыслит, но уже осязает. Его будоражит просеменившая по позвоночнику тревога. Он не один.       Надо привернуть кран: с чего-то подтекает. Андрес вспоминает, что у него нет ванны. Кто набрал полную раковину? Он неспешно двигается вдоль стены. Ноги на удивление подвижны. Андрес находит выключатель сразу и будит маленькую светодиодную лампочку на потолке.       Синдром сопровождается состояниями «уже виденного» — дежавю, и «уже испытанного» — дежа векю.       Федерико сидит, прижавшись к стенке душевой кабины. Голова падает, он как будто проваливается в сон, но вздёргивает её снова. Плечи подрагивают, и ноги тоже. Андрес наблюдает за ним свысока, опершись на дверной косяк. Рот растягивается в кривом полуоскале, выдавливая ехидное: «Уходи».       В поддоне стоит вода и поглощает дозированные капли из душевой лейки. Голова Феде снова дёргается, несколько слипшихся прядей падают на лоб. Он поднимает взгляд на Андреса. Цвет глаз напоминает сжиженный мёд. Смотрит пьяно и влажно.       Кап — Федерико вновь уходит в себя. Кап — поднимается и, шатаясь, приближается к зеркалу. Кап — замахивается и в ярости врезает по нему. Кап — стекло поддаётся. Разделяющая их пелена рассеивается.       Андрес пристально следит за тем, с каким остервенением, глотая слёзы, тот выплёвает самые грязные ругательства, сдирая с руки осколки. Почему? Почему? С придыханиями извергает имя, которое Андрес предпочёл бы никогда больше не слышать. С каждым следующим приступом Федерико как будто становится прозрачнее. Он тает на глазах — нужно быть готовым ухватить его на границе забвения, пока он целиком не растворился. Но силы иссякают. Андреса накрывает прилив необъяснимого возбуждения от того, как поверженно Феде оседает на пол, как, размазывая кровь, ползёт на четвереньках к двери и как останавливается у порога, толкнувшись лбом ему в колено. Вереница позвонков тянется под кожей и кончается у задницы. Поза раба. Его надо пнуть и перешагнуть.       Он тебе не поможет, Фуско. Он сдаст тебя.       — Стой. Я передумал.       Федерико, прижавшись щекой к ноге, глядит на него снизу вверх. Его глаза злые, в испепеляющем взгляде совокупляются бесовство и дикая тоска. Вместе с тем не ясно, ненавидит ли он Андреса. Андрес всего лишь марионетка, чьи шарнирные пальцы сию секунду должны либо впиться в горло неугодного, либо ввернуться в анус. Марионетка ли? Нет. Он по-оккультному жуткий: аура сгущающейся тьмы, неживые глаза, его насквозь проходит толстая, ржавая игла. Кукла вуду, которой наметили жертву. Федерико проще сдохнуть, чем назвать её имя.       Господи, благослови его за то, что он сейчас здесь. В раю так же тепло, там тропические птицы поют и хватают с ветвей сладкие фрукты. Господи, обреки его на вечные муки в аду за то, что так безжалостно он раздирает грудь там, где должно биться сердце. Влажный лес, измученный засухой, обращается в пустошь. Над ней кружат хищные грифы и впиваются в гниющую падаль. Господи, пожалуйста, не надо, не делай лучше ничего, пускай он сам перед тобой ответит, когда придёт его черёд. И пускай же сейчас, в этот благословенный миг он погладит по голове.       Не забывай, кто его папаша.       Пальцы Андреса нежат растрёпанную копну волос, ломких, словно треклятый стог сена; он переходит к лицу, минует скулы, обхватывает щёки, просачивается в губы, ласкает шею, затихает на плечах. Поднимает Федерико и влечёт за собой, на сумрачное ложе, где пристраивается между его ног, ведёт дорожку поцелуев от носа до губ, от губ до груди, от груди до живота. Федерико сдерживает нестерпимую тошноту — он такой липкий, но со смазки его воротит куда сильнее. Он прикусывает руку Андреса, вкушает его плоть, оставляя на нём слюну, часть себя, приподнимает бёдра, когда тот начинает проталкиваться в него. Словно змей, искушавший и искушённый, он извивается под ним — тик-так, тик-так, — пока член благодатно обжигает изнутри.       Большая вода оглушительно срывается со скалы, и бурный поток накрывает с головой, смывая пот и кровь, сочившиеся сквозь чешуйчатую кожу. Федерико внимает каждому шороху, игре теней. Его до отказа наполняют опьяняющие благовония непроходимой чащи, он слышит песнопения херувимов, любовно шелестящих крыльями, горечь на языке сменяется усладой. Парной, сжиженный дух водянистой пыльцой оседает на их греховных, распаренных телах.       Андрес ложится рядом. Их лица разделяет лишь его плечо, пока щека покоится на ладони. В детстве он редко улыбался, но каждый раз на них образовывались постыдные ямочки. Нижняя губа чуть больше верхней, это едва заметно, и она слегка подрагивает в предвкушении, стоит ему решиться кого-то поцеловать. Томный, тягучий взгляд скрывают густые чёрные ресницы, когда он вновь проникает в рот Феде, исследуя тонкую, но такую мясистую, внутреннюю кожу.       Ни в чём Федерико не повинен перед Вседержителем столь сильно, как в блуде неизмеримой низости, и в ожидании Страшного суда он сгорает.       — Сколько тебе?       Ботинки начищены до блеска: появиться в таких дальше границы Каяни — значит пойти на открытый диалог. Разумеется, исключительно из любопытства. Стрелки брюк — наточенные лезвия. Вид — острый и строгий. Андрес предпочёл бы пялиться на его стройные ноги, будь тот в шортах. Он прислоняется к ограде фонтана. Прикоснуться к Лоренцо себе не позволяет: высокопоставленные особы превыше всего ценят своё личное пространство. Обеденное время, но аппетита не было и нет. Солнце жарит, как сумасшедшее, желудочный сок сейчас особенно ядовитый. Пока Нептун кайфует в своём монументальном оазисе, их тушки медленно варятся и раздрызгиваются, как свежая паста в бурлящей воде.       Лоренцо вполоборота спрашивает:       — Что, хреново выгляжу?       Час назад он сдал преподавателю проверочную по управлению цепями поставок, которой он не удовлетворён — скорее морально, чем по факту. Шляться по городу, где заблагорассудится, ему, конечно, не положено. Свободу за пределами перечня дозволенных маршрутов передвижения отец особо не порицает, но и не одобряет. Лоренцо очень ценный. Он и сам не прочь спешно разрулить конфликт социальных слоёв и наконец отмахнуться от испанца — плевать, что только наполовину, — как от мухи, но краем глаза отмечает, что тот не намерен покидать территорию.       — Тринадцать.       — Пара лет, могло быть и хуже, — Андрес закатывает рукава. — Ну и парильня сегодня, правда?       — Могу я узнать, какова причина разговора?       Куда больше Лоренцо интересует, почему он не пошёл в школу в будний день: вещей при нём нет. Не то чтобы дисциплина значила для него многое, послушание с лихвой окупится младшему брату, если в будущем тот пойдёт по тому же пути, что для него определил родитель. Кем же хочет быть Лоренцо, никто не спрашивал. Он и сам с ходу не даст ответа. Когда ты с рождения как у Христа за пазухой, жизнь не заставляет вертеться, как писклявого и гадящего под себя грызуна в колесе, в поисках занятия для души и кошелька. И всё же уготованная ему богоизбранность наследника семейного бизнеса Лоренцо смущает, а этот парень один из немногих, кто говорит с ним на равных.       — Причина разговора очень серьёзная, синьор Д’Анжело, — Андрес превышает его на голову и, склонившись к уху, тем самым вызывает стеснение от комплекса, которого до этого момента не существовало. — Не думаю, что имею право лезть так глубоко.       — Не выёбывайтесь почём зря, синьор Сандоваль.       Андрес уверен, что Лоренцо сделал акцент на его испанской фамильной части умышленно: пусть не забывает, что он чужой. Напули удивительный город: здесь ты и свой в доску, и изгой, выброшенный на окраину социума.       — Выходит, ты знаешь тот клуб, да?       — Знаю.       — Дай угадаю, твой отец его держит?       — Угадывалка у тебя работает, когда тебя не спрашивают.       — Что ты вообще там делал?       Лоренцо и не сомневался, что ему устроят допрос именно по этой теме: тот вообще производит впечатление человека, которому не терпится сунуть свой чересчур длинный нос в чужие дела. По воле обстоятельств — бесспорно, подгаданных неким жадным до интрижек лицом сверху — им довелось неосторожно схлестнуться на пороге заведения и даже провести некоторое количество минут в обществе друг друга, пока компаньон Лоренцо, устав намекать, открытым текстом не заявил хозяину, что лучше бы тому стоило своевременно удалиться и не путаться с прежде не знакомой ему персоной, пусть и, судя по внешним данным, почти ровесником. Это при том, что сам он несильно старше кучерявого.       — Ну а ты?       Отвечать вопросом на вопрос у Лоренцо, можно сказать, в крови — крови, передававшейся на протяжении всей династической линии от отца к сыну. Досадно только, что с этим пройдохой подобный трюк вряд ли прокатит.       — Вообще-то я первый спросил.       Не признаваться же ему, что ты спиздил входной билет и чуть не попался охране лишь из-за убийственного желания взглянуть, как и кто там отрывается. Лоренцо глушит язвительный смешок, но выходит это скверно. Он наверняка был услышан, но замят собирательной неловкостью момента.       — Я не обязан отвечать, но так и быть. Надо было кое-что передать. Я был не один.       Глаза сужаются, но речи об игривом настрое не идёт: этот взгляд проникает под защитный слой отчуждённости, щекочет изнутри, крадётся вверх по руке и просачивается в вену. Лоренцо не сдерживается и чешет место сгиба.       — Братаешься с пацанами, значит? Не подумал бы на тебя.       Что за поганая мразота, чёрт бы его побрал.       — Что они мне. Мы как небо и земля, — вдохновлённые, выпущенные из клетки птицы, рискующие быть подстрелянными, и мерзкие личинки, которые точат могучие корни и рушат деревья, простоявшие не одну сотню лет. — Смысл мне на ком-то наживаться, если у меня и так всё есть.       — Так уж и всё?       Да, всё. Ему столько и не снилось.       — Ты меня только за этим вызвал?       — Естественно, только за этим. Купить шипучки?       Бок о бок с тратторией на улочке, куда они сворачивают от пекла вдвойне яростного послеполуденного зноя, ютится магазинчик, продающий наряду со специями и деликатесами всякую соблазнительную муру: снеки — рассадники пубертатных прыщей и наплевательского хруста; эластичные жвачки — виновницы выпадения молочных зубов, и, конечно, щедро газированные лимонады с вполне внушающими доверие вкусами. По правде, Лоренцо ближе вода столовая, чем содовая.       — Я сам могу себе позволить, — зажав бутылку под мышкой, он уже тянется за кошельком, предательски застрявшим в кармане брюк, но Андрес опережает его и расплачивается за них обоих. — Спасибо. Как тебя там?       — Андрес.       — Спасибо, Андрес.       Они садятся на мраморную лестницу, прячущуюся между отреставрированными домами с ещё свежей отделкой. Здесь это не редкость, и она служит не столько декоративным элементом, сколько входом в здание новой фешенебельной гостиницы, окна первого из корпусов которой выходят на церковь, второго — на Муниципалитет, третьего, поодаль — на Кастель Нуово. Окружение придаёт ей статусности, её элегантный облик напоминает об отелях сети Д’Анжело. С разницей лишь в одном: Лоренцо убеждён, что отец не собирался здесь что-то открывать. Андресу он бросает, что лишние деньги пошли на благое дело и были инвестированы в столичную рекреацию с прогнозом привлечения иностранного капитала. Так-то планировался фамильный замок, как иначе.       Молодой мужчина докуривает и суёт бычок в цветочный горшок у банка напротив. Лоренцо передёргивает. В сонное сознание врезается мысль, не запачкал ли он брюки в уличной пыли. Приятная цитрусовая кислинка переходит в химикат дешёвого чистящего средства с лимонной отдушкой. Он допивает газировку в полном молчании. Пауза затягивается до неприличия, и Андрес привстаёт, но Лоренцо делает резкий жест рукой, означающий, что в сопровождении он решительно не нуждается. Позже на углу появится маленькая, жестокая надпись: «Курлык, голубочки».       — Двадцать четыре уже стукнуло.       Федерико выпускает изо рта клуб едкого дыма и переводит взгляд на кудрявую макушку Андреса, положившего голову ему на грудь. Андрес думает. Думает, в какой степени самозабвенно он посвятил себя жизни без обязательств, что раскованность теперь паразитирует на его разуме. В состоянии не то неги, не то нирваны Феде называет это число, а для него собственное имя кажется трудным.       Андрес целует его живот. Тот морщится и отстраняет его лицо. В теле приятная вялость, и он не думает сопротивляться, когда Федерико ложится сверху. Пряди волос касаются его лица, неожиданно мягкие — молочный шоколад с медью. Радужка цвета плавленой карамели, ниточки кровеносных сосудов, щёки, пылающие румянцем, и рот, обжигающий умиротворяющим дыханием — второго такого блаженного на свете не найти. Затянувшись, Федерико недолго смакует дым и выдыхает его, как кадило курится фимиамом. До этого пахучее клеймо курева и перегара обращается в дурманящий крепкий аромат ладана — Андрес пожертвует всем, лишь бы сохранить его запечатлённым на губах.       Завершив интимный ритуал, Феде тушит сигарету в забытой на столе пепельнице. Андрес не помнит, чтобы оставлял её там, но разве такие мелочи имеют значение.       Сейчас по-животному возбудиться от трения тёплых обнажённых ног, разбудить эрекцию от смешения целомудренных капель, даже мысленно подрочить на его округлые, обтраханные ягодицы — самое преступное богохульство.       Сейчас у них как будто одна ДНК на двоих, и от этого кружится голова.       — Это плохо?       — А что хорошего?       Лоренцо подбирается к Андресу, свесившему ноги в бирюзовую воду, но останавливается в стороне у трамплина и опирается руками на бортик бассейна. Быть раздетым ему очень идёт. Редкие капли срываются с ключиц, притормаживают на сосках, огибают грудь и спускаются по торсу вниз. К кромке плавок. Туда. Тёмные кудри мокрые и кажутся совсем чёрными, как дёготь.       — Дуть, значит, нельзя?       — Нет.       Этот говнюк не слезает с иглы пытания его категориями морали точно так же, как в будущем — он уверен — не слезет с героиновой, раз его так влечёт эта тема.       — И нюхать?       — Тоже.       — Колоться, видать, так вообще преступление?       — Безусловно.       Пусть только попробует. А по сути, что он сможет ему сделать? Он ему не указ.       Хотя Лоренцо и тужит из себя безразличие, его колебание не ускользает от Андреса, и тот не просто ухмыляется, но посмеивается над ним. Этот наглый смешок не раздражает, он поражает куда-то по левую сторону и отголоском отскакивает в область таза. Руки странно ослабевают. Лоренцо чуть не соскальзывает с бортика, когда пытается вылезти на плитку. Да, здесь никого, кроме них, нет, но их связь настолько огнеопасна, что он готов вспыхнуть от одной мысли о чьём-то постороннем присутствии. Он передумывает вставать, садится, поджав под себя ногу, спиной к Андресу, но так, чтобы можно было коситься. Ладонь приземляется между лопаток.       — Скажи вот что, Лоро, — Андрес, признаться честно, удивлён, что Лоренцо не скидывает его руку. Сам он её не убирает. — Как тебе живётся с таким двуличием?       Как благородно. Что же, он имеет право сбить его с коня, забирай это чёртово копьё. А вот чего он не имеет, так это ни малейшего понятия, каково это — родиться в семье, каждого члена которой эти сучьи народные массы считают преступником. Его-то отцу не приходится играть и белыми, и чёрными, играть против самого себя, чтобы в конечном счёте король, загнанный в угол заминированной доски, получил мат от пешки, прикрытой таким же, как он, кукловодом.       Простые люди — сущие звери. Их суд самый жестокий. Самый унизительный. Когда тебя, оголённого, бросают в толпу, она налетает, как стая шакалов, боящихся подступиться к тем, кто выше них в пищевой цепи, и глодает последние кости. У этой оравы коллективный разум, она готова растоптать того, кто ещё недавно подал ей руку помощи.       В тринадцать Лоренцо предпочёл бы думать о другом.       — О чём это ты?       Андрес пожимает плечами. Что тут ещё скажешь.       — Ты так яростно протестуешь против наркоты, зато подсаживаешь на неё обычных людей.       — Я никого не подсаживаю. Это личный выбор каждого.       Он и вправду так считает. Спиться или кончить в разрухе, когда не хватит на дозу — каждый вправе уничтожить себя так, как считает нужным. Только этот дурак не понимает — и не сможет понять, — что наркотик — это больше, чем просто вещество, которое разводишь и загоняешь в шприц, которым закидываешься в развязной компании, которое можно даже закапать и отнюдь не для того, чтобы прозреть. Наркотик — чистое золото на высосанном прииске, повергшее в зависимость тех, кто его потребляет, но куда больше тех, кто его производит и продаёт. Можно без труда размножить локации сбыта, но труднее удержать старую и расширить её. Захватить и установить над ней господство, сделать её своим доменом. Деньги барыги — быстрые деньги. Очень большие деньги.       Лоренцо плохой мальчик, раз пользуется грязными благами. Как бы он жил, если бы у него их не было? Он бы не поселился в Каяни. Не держал бы личных учителей. Не укладывал бы волосы. Не носил бы накрахмаленные рубашки, брюки с идеальными стрелками и вычищенные ботинки.       На нём не было бы ничего.       Разве что жалкий кусок ткани прикрыть яйца. Как сейчас.       — Твоя семья действует иначе.       Лоренцо хватает Андреса за запястье.       — Не смей трепаться о моей семье, — руку он сбрасывает со злобой, ладонь со шлепком приклеивается к влажному колену. — И знаешь что: не было бы спроса, было бы предложение?       — Идиотская отговорка.       Лоренцо ещё немного потерпит и спихнёт его с крыши, благо, высоко, и тот расшибётся в мясо.       — По-идиотски сейчас ты пытаешься меня воспитывать. Может, пора начать приносить пользу иначе?       Чем сильнее он сжимает Андреса, тем быстрее накатывает разрядка. Вряд ли он скрутит его так, что захрустят жилы, но вмятину он ему точно оставит. Пару дней тот должен не забывать, о чём был их разговор.       Андрес высвобождается и, поднимаясь, отклоняется.       — Поделишься идеями?       Лоренцо остаётся сидеть на краю бассейна. По-прежнему спиной к нему.       — Сам с собой поговори.       Андрес сколько-то стоит под душем, и вода льётся на затылок. Затылок Лоро очень красивый: слегка волнистые каштановые волосы, обычно зачёсанные с гелем, так и просящие, чтобы их растрепали, но в этой сокровенной, очень сексуальной зоне — наверное, непередаваемо мягкие, когда сухие — в лучах солнца переливаются золотом. Вот сейчас он тоже зайдёт в душевую, и Андрес потянет его за локоть, призывая присоединиться. Брызги хлестнут Лоро по лицу, он скорчит мину и предпримет попытку избежать его, но ладонь одной руки ляжет на затылок, а большой палец второй — оттянет его нижнюю губу. Андрес осторожно его поцелует, он не будет давить.       Лоро перестанет сердиться. Лоро понравится.       Лоро заходит, но двигается поодаль. Андрес распахивает глаза, и всё вокруг на мгновение погружается в туман, а когда тот рассеивается, Лоро уже скрывается от него под соседней лейкой.       Саркастично, но без напора Андрес протягивает:       — Я выиграл.       Гул душа отражается от кафеля и искажает восприятие, превращая его в галлюцинацию, но слух разбирает тон Лоренцо. Он холодный.       — Нельзя выиграть, когда ни на что не ставишь.       От Андреса его ограждает лишь каменная стена душевой кабины, но представлять, как тело того придаётся соитию с упругими, шипящими струями — такими же шумными, как бешеное сердцебиение в ушах — невыносимо.       Лоренцо прячет горящее лицо в ладонях, чувствуя, как туго эластичная ткань плавок обтягивает налившийся желанием член.       — Что плохо?       Лицо Федерико просветлённое, но его выражение не поддаётся разгадке. Не то просто задумчивый, не то чем-то умудрённый, он, вне всяких сомнений, сейчас глубоко в себе. Он где-то в другом измерении, его пристальный взгляд как будто проходит насквозь, цепляется за малейшие детали: колючую небритость подбородка, движение кадыка, когда Андрес наконец сглатывает, растяжение ноздрей, втягивающих воздух, призрачную печаль, залегающую в синяках. Цвета их глаз словно смешиваются, образуя их личный, симбионтный оттенок из сотен тысяч чужих.       — Кайфовать от твоего минета.       Это примитивное откровение — всё, чего от него — Андрес уверен — даже не хотят. Когда-то, в своих воспоминаниях, посещающих его время от времени, он был очень молод и мыслил о юношеской, уничтожающей всё на своём пути любви. Эта любовь его и убила. Через два года ему тридцать, но он состарился намного быстрее.       Федерико кладёт руку ему на бок: подушечки пальцев бережно семенят по гусиной коже, пропуская электрические разряды, перебираются на бедро, а затем на ягодицу. Невесомо рисуя замысловатый узор, сравнивый с искусным плетением средневекового гобелена, он меняет положение головы, прикрывая волосами влажный след на обивке, оставленный щекой.       — Слышал про пастуха, который как-то потерял овцу?       Под усыпляющий полушёпот Феде на Андреса находит дремота.       — Напомни.       — Это совсем короткая история, — Федерико ласкающе поглаживает скулу Андреса. — У одного пастуха было в стаде сто овец. Хороший он был пастух и считал тоже хорошо, каждый вечер всех по головам пересчитывал, и ему даже не надоедало. Иначе говоря, пока до ста не досчитывал, спать не ложился. Но вот снова настал вечер, опять пастух принялся пересчитывать овец, а одной нет и нет. «Горе мне!» — вскричал пастух. И ринулся искать овцу. Холмы и луга, горы и долины были на его пути...       Поздняя осень, солнце теперь раньше клонится к закату, но в Напули всегда лето. Широкие, жирные ветви пальм, будто опахала, по-прежнему полощутся на ветру, он приносит на набережную со стороны залива солоноватую взвесь. Несмотря на благоприятную погоду, вокруг ни души. Скульптурные группы, разбросанные по городскому парку, высовываются из-за поредевших кипарисов и уснувшими в мраморе глазами следят за неторопливым променадом их двоих.       Андрес провожает Лоренцо до Каяни — квартального анклава, куда за эти два года его ноге не довелось ступить. Кто знает, вдруг оно так и должно быть, всё же Лоро — это сладкая, сочная плодовая сердцевина, а родной район — его скорлупа. Близость, которой Андресу повезло от него добиться, стоила колоссальных усилий и кропотливого труда. Эту скорлупу просто так не расшибёшь о камень, её надлежит методично постукивать по окружности, тщательно обрабатывать. И тогда, в момент, когда образуется долгожданная трещина, и плод пустит сок, останется лишь раздвинуть створки и погрузить в мякоть зубы.       — Ты точно один?       Лоренцо искоса поглядывает, как воротник фланелевой рубашки Андреса — запретно ощутимой — вздымается от игривых дуновений морского ветерка. Его же воротник лежит так, будто по каёмке пустили проволоку. День выдался тёплым, и он позволяет пиджаку балансировать на указательном пальце.       — А что тебя настораживает?       В порту слышится гудок отбывающего грузового судна. Даже издалека этот железный гигант выглядит необъятным: разноцветные контейнеры приткнулись друг к другу и громоздятся на палубе, как детали конструктора. Лишь Создателю известно, что и куда в них везут.       Лоренцо переводит взгляд на лицо Андреса, но не задерживает. А стоило бы. Андрес недолго хмурится, но линия бровей почти тут же выравнивается, а лоб разглаживается — он будто что-то замышляет.       — Настораживает, что мы спокойно гуляем, балдеем и любуемся красотой вокруг, — весьма безобидно приобнимает Лоренцо за плечо. — На меня из-за угла случайно не выскочит какой-нибудь бугай?       — Не выскочил же за полтора года.       Любимый предмет издёвок.       Другому он бы их не прощал, но с Андресом всё было иначе. Ещё с первой обстоятельной встречи у фонтана Нептуна. Цена человеческой жизни, но, если задуматься, какова она? Страдания ли это родни, поминание ли это в церкви, кремация ли это или погребение. Пятна крови на фамильных инициалах, клеймо на судьбе грядущих поколений. Чья жизнь дороже: обычного прохожего или сильного мира сего? В сущности, и один, и второй — люди.       Лоренцо вспоминает, что был рождён надчеловеком.       Мысли гудят у Андреса в голове, как рой назойливых насекомых, и липнут, точно гнус. Как будто они не на каменистой набережной под гипнозом волн, лижущих пирс — кажется, что вокруг саванна, и её опаляющая засуха дышит в спину.       — Почему, Лоро?       — Что почему?       Лоренцо надевает пиджак: то ли наскучило нести, то ли барьер рубашки между кожей руки Андреса и кожей его плеча ничтожно мал.       — Не дури. Почему папашка не пристроил за тобой конвой?       — Всё проще, чем ты думаешь. Я и так у него как на ладони. Бессмысленно приставлять ко мне лишнюю охрану.       — Постой, тогда у клуба... ты сам мне сказал, что был не один.       У него настолько тонкие губы, что при улыбке они полностью утягиваются, скрывая нижнюю челюсть и обнажая очаровательные, ещё детские зубы верхней. Андрес удручён, что забыл побриться.       — Контингент был своеобразный, — что он имеет в виду под своеобразным контингентом, Лоренцо не объясняет, но Андресу это и не требуется. — Тебе я доверяю. Более или менее.       Андрес достаёт пачку «Фортуны».       — Ты не против?       — Мне всё равно.       Он зажигает себе сигарету. Лоренцо не предлагает: у богатых, несомненно, свои причуды, но рисковать он не желает. Кроме того, он не уверен, курит ли Лоро в принципе.       Лоренцо останавливается у перил и смотрит в даль залива, его тело опаляет багряный закат. Скоро светило окончательно опустится за горизонт, и, пока они не вернутся под фонари, он будет лишь силуэтом. Они стоят молча, двигается только правая рука Андреса, подносящая сигарету к губам. Андрес курит рвано, не похоже, чтобы он наслаждался моментом. Он стремится скорее с ним расправиться. Словно дождавшись, когда истерзанный бычок опустится на дно, спрашивает:       — Я очень хочу кое-что сделать. Только не сопротивляйся. Договорились?       — Не вздумай.       По саванне бредёт антилопа. Она отбилась от стада. Она металась по знакомым краям, но не нашла никого из тех, кто был бы ей знаком; теперь же её мучает жажда, и она решает спуститься к реке. Погрузив язык в прохладную воду, у которой особый, насыщающий вкус, она начинает лакать, зная, что не сможет напиться.       — Но ты даже не знаешь, что.       По ветвям кустарников проскальзывает шорох — крупный лев, стройный и мускулистый, затаился в убежище и пасёт свою добычу. Его песчаный окрас сливается с выжженной землёй. У антилопы длинные быстрые ноги, но у льва цепкие когтистые лапы.       — Знаю.       Антилопа ведёт ухом, но жажда слишком сильна, чтобы бежать. Столь же силён и голод льва.       — Лоро?       Это случается по щелчку пальцев. Тяжёлые, громоподобные прыжки слишком быстры, чтобы привести в исполнение план спасения. Его просто не существует, рефлексами правит животный инстинкт самосохранения. Копыта увязают в разжиженной почве — ничто не стало бы более роковой ошибкой.       — Ну что тебе ещё...       Три, два, один.       Хищная кошка сбивает антилопу с ног.       Андрес притягивает его за затылок и отводит большим пальцем онемевшую нижнюю губу. Их рты сливаются воедино, слюна принимает вкус табака. Носы легонько трутся. Ноздри наполняет запах Андреса, его крепкий, острый, мужской аромат, пока пальцы блуждают в прилизанных волосах. Будь небесам так угодно, он бы никогда от него не отрывался. Кончик языка дотрагивается до зубов, и это отрезвляет. Машинально отшатнувшись, Лоренцо стряхивает с себя руки Андреса, пытается глотнуть живительного вечернего воздуха, но лёгкие полыхают, и дышать совсем нечем. Как же это? Как это возможно? Он срывается с места и стремглав уносится вперёд, приказав себе ни за что не оборачиваться.       Андрес бросает вслед:       — Слушай, если когда-нибудь надумаешь, может, попробуем? Я буду рад быть у тебя первым.       Сволочь. В ушах белый шум. Он ничего не слышит, все звуки покинули его мир. В спину ударяет поток леденящего борея, заставляя прибавить скорости; кровь сгущается и начинает замерзать.       К памятнику Карло Порио по-лихачески выруливает мопед, но Лоренцо куда больше тошнит от писклявого смеха — опять катается со своей девицей. Малолетняя свинья и его малолетняя шалава, они и не думают сдержаться и принимаются ржать над его взъерошенным, запуганным, обречённым видом. Он презирает этого ублюдка. Он бы застрелил их обоих. Гнобливая сука отвешивает ему желчную пощёчину:       — Куда ты так летишь, как ошпаренный, Д’Анжело?       Лоренцо от всего сердца шлёт его далеко и надолго.       Твой батя уже одной ногой в тюряге, гляди в оба!       И клянётся себе, что его убьёт.       За семейным столом, когда отец поднимает бокал за младшего сына, он, старший, не притрагивается ни к чему. Столовая вода — он делает над собой усилие отхлебнуть — почему-то отдаёт чем-то кислым. Лимонным. Он мимолётно переглядывается с Федерико, но тот сию секунду переключается на спонтанную беседу о том, каков же прогресс у него в общении с Господом. Нимб над его головой сияет так ярко, что его свечение ослепляет. Лоренцо чувствует себя очень несчастным.       Андрес. Андрес Сандоваль-Фуско. Будь он проклят, он... Всё это время он хотел его трахнуть. Он хотел им воспользоваться. Лучше бы он не произносил те слова, лучше бы он вообще не говорил. Вырвать бы ему язык. Язык, которым тот заявил свои права на него и довёл до исступления.       В груди щемит. Боль. Сильная, иррациональная боль. Боль, от которой он теряет самообладание, теряет себя. Боль, которую он ни с кем не может разделить. И она разрывает его изнутри.       Возлюби себя. Это правильно. Ведь Господь создал тебя идеальным.       Надираться не по его части. Андрес пропускает пару рюмок: надо всего-то дойти до кондиции. Не чувствовать себя разбитым, растоптанным, но воодушевлённым, расслабленным, с ветром в голове. Свободным: от умозаключений, логических цепочек и обличительных выводов.       Барная стойка пуста, все разбрелись куда глаза глядят, но на соседнем стуле кто-то забыл пачку сигарет. Только початую. Андресу необязательно к ней прикасаться, исследовать её, вертеть в руках, вскрывать и пытаться уловить едва различимый субзапах её хозяина. Он ни на миг не сомневается, чьи это сигареты, и в воздухе веет бесконтактным эротизмом.       Как вор, изъяв одну, он закуривает. Затяжка длинная, ненасытная; он крадёт приватный, почти половой момент, который — он уверен, — будут так же тянуть те самые губы. Дрыгательная тягомотина под потолком сменяется качественно новым звучанием: агрессивным, но невероятно притягательным и завораживающим, вводящим в космический, инопланетный транс. Отдаёт проповедью.       Он по-своему красив.       Он живёт моментом, искрится чистым наслаждением. Пока вокруг бушует эйфория, он лишь слегка покачивается, но интуиция открывает Андресу глаза — он танцует внутри. Амарантовые огни лижут его взлохмаченные кудри.       Глаза прикрыты, губы ловят соцветия облаков сигаретного дыма, он совсем не отдаёт себе отчёта в том, что пляска страсти и безумия затягивает его в ловушку.       Бог не ошибается.       Бог снова подкидывает ему Д’Анжело — в том же самом клубе. Сегодня Андрес не скрывается, он пришёл за приключением на ночь. Побратимов шлют прямиком в ад, и, все вместе, они варятся в одном большом котле — кто подшофе, кто под чем покрепче, — трутся друг об друга, как стадо животных в период случки.       Кислотная оргия облепляет со всех сторон, заматывает в полунаркотический кокон; словно клокочущая лава, она теснится в лабиринте нор для целомудренных ласок и греховного разврата, грозится вырваться наружу и поглотить всех и вся, оставляя после себя лишь пепел и обугленные сношающиеся остовы. Кто-то уже приступил к активным действиям прямо у танцпола — с первого раза здесь Андрес сказал себе, что это место сможет дать ему многое.       Не о чем жалеть.       А разве он жалеет? Отнюдь. Зайдя со спины, шлёпает Федерико по ягодице. Тот степенно покидает царство грёз: ему уже порядком приелся этот плоский подкатный код. Подмигнув, Андрес жестом интересуется, исправно ли Феде трахается. Тот даёт понять, что не в настроении проститутки, но и не в завязке. Перехватывает то тут, то там. Что до Андреса, то он ему импонирует, с таким можно замутить и на подольше, чем на один вечерок. На два. Обхватывая за талию, Андрес оцеловывает его шею, скоблит зубами по солоноватой коже; Федерико пошло, но глумливо посмеивается и трётся о его член задницей. Внезапно он прогибается, отменяет их предустановленные спаривательные роли и, чуть ли не тактильно совокупляясь, принимается лапать. Этот секс без проникновения между ними будто входит в стадию разогревающей увертюры. Обвиваясь вокруг него своей обтекаемой змеиной сущностью, Феде пожёвывает ему подбородок. У Андреса едет крыша: он с трудом разбирает, что за вульгарности Федерико то и дело вливает ему в ухо. Тот говорит на языке какой-то другой любви.       Другая любовь — не грех.       В любви всегда виновен охмуривший. Любовь берёт в заложники, никогда не угадаешь, в кого втрахаешься до беспамятства. Когда любишь, пол партнёра не имеет значения: ты воспеваешь душу, а не её оболочку. Та растворяется, стоит тебе проглотить волшебную таблетку, и маниакальное притяжение всасывается в кровь. Любовь расшвыривает тебя по двум полюсам: разгульности и верности. Услаждаясь активным языком Федерико, Андрес смакует инертный рот Лоро.       Mi amore vole fè.       Как обмякшую тряпичную куклу, Федерико тянет его вниз по крутой лестнице, в преисподнюю. Андрес чуть не упускает ступеньку. Завернув за угол, он ногой вышибает дверь в туалет. Под раковинами в пьяном угаре блондинка с недурной задницей — Андрес даже жалеет, что гей — отлизывает своей подружке, которая кайфует не меньше. Бросив его на пороге, Федерико, рассвирепев, полыхая брезгливостью, пинает верхнюю по ляжке, а затем хватает прямо за волосы, наматывая конский хвост, вызывая приступ бодрящего ломающего дискомфорта.       До чего он гадкий, вдобавок ещё и собственник.       Покрывая его отборным матом, что не дал им кончить, нижняя натягивает колготки с люрексом, ужимающие её ещё сильнее, чем джинсовая юбка с высокой посадкой на размер — а то и два — меньше. Про неё не скажешь, что она дама в теле, просто набрала пару килограммов, чтобы приблизиться к винтажному, ебабельному типажу Венеры Ботичелли. Андреса возбуждают такие лесбиянки; парнеподобные брёвна с нулёвкой не в его вкусе — всё равно что облегчённая замена настоящей дури, — а хорошенькие итальяночки с формами, которые не отказались бы попрыгать на каком-нибудь мальчике, будь у них, мать её, традиционная ориентация, очень даже ничего. С утончённым личиком младший Д’Анжело сам сойдёт за трансуху, но Андресу куда важнее, что у того между ног.       Замечая его неприкрытый интерес к абсолютно левым девкам, изгадившим им прелюдию свидания, Федерико отвешивает светловолосой пощёчину. Не до визга, но силы достаточно: она отшатывается, хватается за челюсть и, под градом велений проваливать нахуй, выпихивает любовницу с размазанной помадой прочь.       Утыкаясь носом ему в плечо, Федерико путешествует ладонями вниз по спине. Андрес не позволяет трогать себя за задницу, но Феде делает это по-особенному, и ощущения неожиданно приятные. Тот запускает руку в задний карман его брюк и выуживает кусок ткани, напоминающий платок — глубокого синего цвета. Карман был правым. Уму непостижимо. Андрес точно помнит, что и не подумал бы применить эту уловку: он привык быть сверху. Что за чёртов цирк, кто и ради чего сунул ему эту тряпку? Посмеяться? Раззадорить? Унизить? Меньше всего он ожидал, что Федерико примет его за пассива, но так и происходит.       Рука напулитанца оказывается на удивление сильной, когда он, обрушив её на поясницу Андреса, самым доминантным образом его нагибает. Он бесцеременно придавливает им раковину так, что та жалобно скулит, но умолкает в ту же секунду, когда Федерико расстёгивает ему ширинку и резко спускает штаны. В отражении в надтреснутом зеркале Андрес видит податливого сабмиссива, истекающего предвосхищением, как папочка отымеет его во влажную, вожделеющую дырку. Он переворачивает его трахательный императив, как карту рубашкой вверх — правильно, Фуско, захлопнись и не выёбывайся, не выёбывайся почём зря, тебе ведь так велели, синьор Сандоваль?       Мудак, как он это делает? Как ему это удаётся? Сколько уже полежало под ним? Каждая клетка тела растягивается с его гибкими, подвижными пальцами, прежде одеревеневший ствол набирается блядской энергией, ёрзает в кольце цепкой, горячей лодочки ладони. Его сладко тиранят, делятся лишь головкой. Костяшки белеют, на глаза наворачиваются слёзы: ярости и бесноватой экзальтации.       Это дрочка на грани истерики.       Федерико двигается ещё медленнее, заставляя сдавленно рычать. Как разъярённый копьями бык, Андрес входит в стадию третьей терции — терции смерти, — разрываемый желанием и бросить, и ждать, что последует дальше. Федерико неторопливо выходит из него, сохраняя ощущение наполненности; Андрес уже готов примириться с тем, что его больше не хотят — подразнили и продинамили. Раз уж на то пошло, то не впервые, в диковинку лишь потому, что на сей раз он подстилка. Его убеждения рассыпаются в прах, когда Федерико вновь, без предупреждения пробивает его. До этого момента он и не представлял, каково это — когда из глаз будто сыплются искры. Вперёд. Назад. Вперёд! Назад! Почему так хорошо?       Ты всё же в стельку, Фуско, ты даже этого не хочешь.       — Я... я... я хочу...       Федерико прижимает обе ладони к его губам и шипит:       — Не надо.       Цепочка врезается в уголки губ, они трескаются, точно как он внутри, и неистово кровоточат. Во имя Отца и Сына и Святого Духа! Если под конец акта Феде спермой нарисует ему на жопе крест, он набьёт на этом месте татуировку, чтобы их крушащая устои интрижка навсегда отложилась в памяти.       Если и дана одна жизнь, её надо прожить так, чтобы весь праведный стыд рано или поздно вылез наружу и на смертном одре было о чём вспомнить.       Они рождены, чтобы жить.       Деперсонализация — расстройство самовосприятия, отчуждение человека от личности.       — ... и когда он нашёл пропавшую овцу, то воззвал к народу: «Узрите, братья и сёстры! Я нашёл свою овцу». Так и Господь наш, сущий на небесах, порадуется одному грешнику, который рано или поздно сознается в злодеянии, чем девяносто девяти святошам, которым не в чем каяться.       Кудрявые пряди падают Андресу на лоб.       — Занятно ты Библию пересказываешь.       Стерев с шеи дорожку пота, Федерико кротко улыбается, но эта улыбка горчит — он как будто чем-то раздосадован.       — Так я больше ни черта и не знаю.       Отец Федерико, почему это так смешно. Он с натяжкой сойдёт за клирика, замаливающего за тебя прегрешения. Если разделить его надвое, то на чистую, прекрасную половину священный сан сядет как влитой, однако неотделима от него и другая половина — порочная и соблазнительная, поверх которой небрежно накинуто поло с парой расстёгнутых пуговиц. Нет, замаливать что-то за кого-то у него нет полномочий, божественный свет лишь омывает его ступни, пока сам он прячется в тени.       — Я хочу исповедоваться.       На душе пресно. Федерико облизывает пухлую, манящую нижнюю губу и приподнимается на локте. Андрес успевает схватить его за руку.       — Феде?       Жест тишины.       — Лоро.       Лоро.       Два слога, имя, вселенную сжирает чёрная дыра. Её гладь трепещет, отдавая в виски пульсациями; субстанция поддаётся гравитации и обнажает контуры груди, ключиц, тонкой шеи, ушных раковин, тончайших губ, прямого носа и открытого лба. Жидкий образ не живёт долго и растекается, уступая суррогату. Суррогату, куда более живучему и ввергающему в психическую обсессию.       — Ты мне веришь?       Внизу живота по крупицам скапливается вожделение. Он доверится тому, кому долг перед Всевышним не позволит лгать ему в глаза.       — Да... да.       Федерико уходит в ванную умыться. Тени под глазами обезображивают усталостью, но Андрес и не догадывается, насколько он раздавлен в действительности. Лицо у него всё ещё... красивое? Порой ужасно хочется уколоться, но память ещё свежа, а практика показывает, что это грязный ход. Это медленный исход слабого, необратимое угасание жертвы. Что же, он никогда не считал себя особо выносливым, но факт того, что до сих пор, эти восемь лет он удерживал себя от шприца — по соображениям не то морали, не то веры — вселяет надежду, что блаженен он как раб Божий. И этот бездушный Бог над ним потешается.       Опасаясь потревожить, Андрес не ступает дальше порога; он замирает в дверном проёме и охватывает пристальным взглядом комнату, закольцовывая осмотр на его спине. Из крана журчит мягкая, белёсая вода. Федерико склоняется к раковине и подставляет рот. Господи, он готов кончить от её бархатистого шевеления на языке. Обмыв шею и ключицы, слегка выгибается в спине, чтобы быть ближе к зеркалу, и рассматривает руку.       Андрес сконфужен.       — Зеркало... целое?       Федерико глядит немного сквозь и вторит, будто эхо:       — Целое.       Бродя подрагивающими пальцами по его позвоночнику, Андрес старается не встретиться глазами с собой по ту сторону стекла.       — Где они?       — Кто?       — Холмы.       Обрамляя ладонями его лицо, лелея впалые щёки, Федерико отмечает, что Андрес горячий. Жар нужно поскорее смыть.       — Ты бредишь.       Андрес представляет себя отражением, чей хозяин живёт в наполненном самым изощрённым дерьмом мире, а оно — внутри зеркала, в мире грёз и искажённой перспективы, мире вне гравитации, мире вечной гонки за тем, кого ты никогда не поймаешь. Этот мир наполнен густым синим. В половине шестого кровавое мерцание восхода озаряет чёрные холмистые очертания.       Андрес оттягивает большим пальцем нижнюю губу Федерико — он всегда любил это делать — и пробует. Тот прихватывает зубами палец и вбирает в рот. Тяжело представить, чтобы Лоренцо позволил себе подобную покладистость. Он совершеннее, чем Лоро, который сдался без боя.       Лоро — самый бесстыдный, извращённый мираж и вечно далёкий. Феде — пьёт и торчит, а после молится, но такой близкий. Андрес выбирает путь к доступному.       — Мне нужен член, очень нужен, — Андрес уже давно согрешил. Он лижет его сосок, но голову отталкивают. — Что за телячьи нежности?       Он отстраняется — от губы, точно паутина, тянется уродливая ниточка слюны — и зажёванно бормочет пресловутое извинение, но оно едва ли оправдает его провинность.       Ливень идёт не только снаружи, дождь — в его убежище, ласкает отдающееся ему тело Д’Анжело. Его бёд­ра хотят, чтобы их хватали, мяли, грубо брали, ещё, чуть ни­же, и ни за что не от­пускали. Струи воды шипят, как клубок змей, искушая ломаной музыкой постанываний. Федерико всегда мычит, как шлюха, когда его трахают. Как давалка. Она безмолвна, когда ей не дают слово, и говорит на языке звериных звукоподражаний.       Андрес утопает в истоме, когда они сливаются в бесконечном поцелуе.       Бабочка поднимается в полёт.       Бабочка.       Фарфалла.