Фарфалла: Истории

      О Хёнконе Шуанг знает немного.       Бывает, парой слов об этом могущественном государстве-самоуправленце между делом может обмолвиться её муж: его сердце лежит к местам, где прошло его детство, значительная часть юности и где сейчас он, как приближённый императоров чёрного рынка, налаживает исключительно прибыльный по меркам портовых контрабандистов бизнес. Гораздо больше Шуанг известно о Напули.       Большой рынок среди своих и гигант коммерции среди чужих — бесспорно, всё постигается в сравнении, вот и она постигла Напули как антипод невзрачной китайской деревни, оставленной далеко позади, в другой части света всей её семьёй — внушает восхищение монументальностью, благоговение перед историей и культом обогащения, порой доводящим до необъяснимой оторопи. Вопреки всем страхам и предрассудкам, в пучине которых варится город, сливающийся с лазурью омывающего его залива, Шуанг любит Напули.       Лишь здесь она может вдохнуть полной грудью. Лишь здесь она ощущает свою драгоценную значимость и остаётся никем.       Съездить в Хёнкон Шуанг не хочет, по большей части из-за языка. Когда они с Луном вздорят — Шуанг делает всё, что в её силах, чтобы в доме не было ругани, — муж переходит на кантонский и начинает сыпать проклятиями. Вскоре Лун усмиряет гнев, его рот более не извергает пламя, и он вновь становится покладистым супругом, но её отношения это не меняет. Для Шуанг кантонский — это ссоры, брань, упрёки.       Когда Шуанг спрашивает Луна, кем же он себя считает по паспорту, тот всегда мастерски уходит от ответа. Лун — искусный предприниматель, вилять, избегать, плутовать — его профессиональные качества. Шуанг не настаивает: она хоть и не знает, каково быть взращённым под колпаком ведения британской короны, чтобы годы спустя в одночасье ступить в мир людей одной крови, но чужих взглядов, но соглашается, что тема едва ли подходит для застольных бесед. Лун держит ресторан провинциальной кухни. Мама гнула свою линию и настояла на том, что познакомить напулитанцев с аутентичной китайской гастрономией будет лучшим делом, которое они могут открыть как символ содружества поколений. Муж добросовестно делает свою работу. В распоряжении гостей заведения широкий перечень блюд, самые свежие ингредиенты, италоговорящий персонал, приемлемые цены, выгодные предложения. Репутация Луна шагает далеко впереди него. Он исправно платит налоги в казну и следит, чтобы ресторан был убран и опрятен.       Интерьер выполнен в родном семье Шуанг стиле: предметы мебели и некоторые детали декора привезены из Китая. На стене у кассы две фотографии — всех членов дома и свадебный снимок четы Чжэн. Шуанг любит здесь работать, она всегда готова лично обслужить гостей и неплохо говорит на английском и местном языке.       Как-то раз зашли двое и заказали по лапше — они явно не собирались задерживаться надолго. Старший сделал Шуанг заказ на хорошем английском, но его акцент не был напулитанским. Тот, что помладше, не произнёс ни слова — вероятно, он был слишком занят предметом последовавшего разговора. Позже, пробивая на кассе позиции, она отметила, что, как ей показалось, между собой они говорили по-испански. Окончив, они расплатились, но ресторан покинул только один — юноша. Мужчина остался за столом. По привычке Шуанг подошла спросить, не желает ли тот чего-нибудь ещё. Ответ последовал, но был немногословным: у него запланирована встреча. Через некоторое время к нему за стол подсел Лун. За вечерней трапезой Шуанг поинтересовалась у супруга, с кем он беседовал — спрашивать незнакомца напрямую было недопустимо. Лун высказался кратко: Мануэль — его друг.       Когда Луну не о чем говорить, он говорит о деньгах. Деньги — это то, чем он кормится и что создаёт сам. Он упоминает, что вскоре ожидает получку со стороны. На неё он может купить жене всё, что она захочет. Шуанг живёт в достатке, ей и так ничего не нужно. Однако она снова спрашивает о Мануэле. На мгновение по лицу Луна проскальзывает еле заметная тень, в отблесках красного освещения она кажется кровавой. Шуанг допускает, что она могла бы увидеться с Мануэлем ещё раз и о чём-нибудь побеседовать. У неё не так много друзей в городе, но все они — напулитанцы. Мануэль, по всей видимости, приехал издалека, ей было бы любопытно расспросить его о том, кто он таков и как ему здесь живётся. Муж не издаёт ни звука: жерло дракона кипит, ноздри выпускают дым. Наконец мама подаёт чай и тем самым укрощает фуцанлуна.       Так Мануэль снова заглядывает, но уже не пытается скрыться от глаз остальных посетителей — он чувствует себя на своей территории. Он угощает Шуанг, и ей неловко от подобного жеста щедрости: всё же это её ресторан. Они говорят об очень общих вещах: о родных землях, семье, друзьях.       Мануэль из Чили. Шуанг искренне стыдно, что прежде она не слыхала о такой стране, а единственное похожее на её название слово, что ей известно, обозначает жгучий перец. Мануэль усмехается и успокаивает, что не одна она не знает про его страну. Та очень-очень далеко и лежит в долине между высокими горами, а на севере — большая пустыня. С кем он говорил? Это его сводный младший брат. Они приехали в Напули совсем недавно, но денег у них немного, приходится снимать жильё в Эспагиноле. Друзей у него столько же, сколько и кровных. Все они остались за океаном, а здесь он заводит знакомства по работе. Он очень благодарен Луну за то, что тот его устроил: сеньор Чжэн сам мигрант. Хотел бы он представить ей младшего? Это едва ли возможно: тот ужасный интроверт, разговорить его практически нереально, и хорошо общается он только с ним один на один. Шуанг просит Мануэля заходить в гости: она и вся её семья будут рады его видеть и обязательно угостят в следующий раз. Мануэль раздумывает пару минут — он не выглядит так, будто совсем этого не хочет, скорее, проворачивает в голове сценарий последствий. Он умеет вежливо отказывать. Но даёт добро.       Отношения с мужем выровнялись. Шуанг размышляет, не затишье ли это перед бурей. Лун по-прежнему усердно занимается делами ресторана, приносит деньги и ухаживает за ней. Мануэль изредка заглядывает, ненадолго, но этих мгновений достаточно, чтобы перекинуться с Шуанг парой фраз о положении вещей, о заработке, о новых знакомых — среди них числится один мальчик, волосы у него каштановые с медным отливом, а природа на редкость неугомонная. Имя нездешнее, она его всё равно забудет.       Шуанг до сих пор не забыла имени его брата.       Идиллия рушится, когда Шуанг узнает, что ждёт ребёнка. Лун снова погружён в себя. Он замкнут: кажется, что он предпочитает её избегать, дабы не позволить себе лишнего. Сложно не заметить его холодность по отношению к ней, когда за семейным столом он старательно игнорирует любые попытки с её стороны завести с ним разговор. Одним вечером Шуанг доведётся подслушать, как мама предпримет попытку выяснить с зятем отношения. Подслушать — это сгладить углы, за развитием их конфликта, как за вечерним телевидением, наверняка будут следить все окрестные районы. Кантонские пререкания явно свидетельствуют о том, что Лун в высшей мере чем-то озабочен. Или — что куда хуже — доведён до белого каления.       Лун трудится исправно, прибыль растёт, в новой валюте — возможно, поэтому он настолько нелюдим. Шуанг знает про «левые деньги», что-то внутри неё всегда знало об этом, но совать нос в статьи доходов — верх непристойности со стороны жены. Сыну исполняется две недели, когда она решается взять благополучие семейного очага в свои руки и требует от Луна объяснений. Шуанг настолько устала, что в любой момент готова подчиниться судьбе. Если муж ходит на сторону — пусть признается ей в этом, она не станет протестовать, но жить словно на спящем Везувии, чей грозный тучный силуэт громоздится над заливом, на Везувии, клокочущем сжирающим всё на своём пути огнём так же, как Лун, она не намерена. Он отворачивается к окну: солнце опустилось за горизонт, и небо укрыл чёрный саван ночи. Тучи сгущаются над пылающим огнями городом, все звёзды будто исчезли.       Кто ты такая, чтобы в это лезть?       Шуанг недоумевает, что постыдного в том, что она этим обеспокоена. Так или иначе, их ребёнок заслуживает жить во взаимной любви и довольствии, какие Лун обещал ей, когда они только сочетались браком. Стоит отдать мужу должное — он никогда не поднимал на неё руку. И не поднимет. В противном случае, слухи об этом позоре спешно выльются за пределы их укромной крепости в диаспору и станут переходить из уст в уста, словно народные легенды. Репутация продолжает шагать впереди Луна, и он не позволит ей свернуть на обочину.       Думаешь, я слепой?       В зоркости Луну неровня даже сокол. Синьор Гонконгский Дракон — такая молва ходит о нём в порту — всегда требователен к мелочам. Бумаги вычитаны до последней запятой. В переговорах он филигранно орудует словом. Считывает малейшие детали вплоть до языка тела партнёра. Её тело он изучил досконально. Ладони леденеют: Лун не переходит на кантонский, и жизнь вокруг замирает.       Скажи правду, а иначе мне придётся разобраться с проблемой раз и навсегда.       Мануэль.       Шуанг в смятении: дав клятву супружеской верности, она бы не посмела засматриваться на него. Он добр, радушен, приятен в общении, а корни его семьи проросли в той же части света, что и род Шуанг. Что и род Луна. О романе же она и думать отказывалась. В одно мгновение перепады настроения мужа обрели смысл: не дожидаясь вопроса, он сам открылся ей о причине, что держала его в оцепенении все эти месяцы. Шуанг предпочла бы этого не слышать — она почувствовала себя грязной. Любое злое слово не ранило бы её сильнее, чем одна лишь мысль о том, насколько греховна их непорочная связь.       Мануэль высокий и стройный, но его руки столь сильны, что, кажется, они могут сдвинуть корабль. Всегда непоколебимый, твёрдый, мощный, как гора — рядом с ней он теплеет. Ногой захлопывает складскую дверь. Обхватывает за талию — Шуанг взмывает ввысь, словно пёрышко — и усаживает прямо на ящик; благо те тяжелы и устойчивы, и они не наделают шума. Удерживая одной цепкой ладонью подбородок, Мануэль гневно ласкает её привычно неподвижными, но до того жадными в этот преступный момент губами, гибкими пальцами просачивается в её вожделеющую глубину, бормочет на ухо, какая она мокрая. Лицо неистово горит, но куда сильнее изнутри сжигает влечение: она безумно желает его здесь и сейчас. Мануэлю нет надобности говорить и, уж тем более, повторять дважды: он думает за себя сам. Он оставляет на Шуанг платье, но лишает белья — по-прежнему одетая, она представляет себя голой. Она избавляет Мануэля от ремня; в подушечки пальцев впивается собачка молнии, но эта секундная боль ничто в сравнении с той, что она испытывает, когда её сердце растапливает мимолётная полуулыбка — её сменил похотливый оскал. Шуанг обнажает Мануэля так же избранно и жестоко, как и он поступил с ней. Мануэль вновь поднимает её в невесомость, но, потянув его за рукав, Шуанг теряет равновесие, и их измождённые прелюдией тела валятся на пол. Несколько пуговиц поддаются из петель, и Мануэль нежит её открывшуюся кожу, развратно облизывает ключицы, перемещается на шею; его жёсткие усы и бородка щекочат, будоражат, но Шуанг подавляет в себе вздох, гладит его грудь через грубую пелену льна, зажимает ногами — только бы он не отказался от неё. Член Луна привык действовать, как хозяин — остервенело, будто вспарывает конверт. Член Мануэля рассекает — каждый импульс, подталкивающий к оргазму, что лавина с пиков Кордильер. Шуанг ненароком задевает леску ожерелья, и жемчужины рассыпаются, путаясь в смоляных волосах, пока Мануэль распинает её плоть.       Шуанг зажмуривается. Думы нахлынули, точно смертоносная морская волна, и затуманили разум. Неужели Лун допускает, что она родила от другого? Мануэль был ему другом. Способен ли друг на предательство подобной тяжести?       Лун — искусный предприниматель. Подозревать, обличать, запрещать — его профессиональные качества.       Остаток вечера Шуанг проводит в слезах. Её терзают идеи, столь противоречивые, что она, в чём старательно уверяет себя, не имеет права решиться на что-то одно, хладнокровно отбросив альтернативу. Она промолчала, и Лун раздавил её. Босиком спустившись в кладовую, в полном уединении она звонит бабушке. Она знает — та поймёт, если внучка, совсем одна, прибудет в Вароккаджо рано утром с ребёнком на руках, но не станет расспрашивать. У неё большое сердце, она — единственная, кто выслушает. Сегодня Лун не ночует в спальне — другого шанса не будет. Сын спит в колыбели у кровати, но спит чутко, и Шуанг, собираясь, даже малейшим шорохом боится потревожить его священный сон. В предрассветном часу она покидает дом через чёрный ход и запирает дверь дубликатом.       На вокзале полно бродяг — Шуанг им искренне сострадает. Несчастные люди. Кто-то бежал из родных краёв в поисках лучшей жизни, но познал разочарование. Кто-то лишился всего, что имел, по вине чьей-то алчности. У кого-то просто опустились руки. Ведь и она могла бы разделить с ними их учесть, не встреть она... Луна. Лун. Она замужем. У неё есть средства к существованию, есть семья. Есть ребёнок. Что она делает? Очередь в кассу продвигается быстро, несмотря на раннее утро — станция почти пустует. Шуанг берёт билет на без четверти шесть.       Пройдя по вагону, она спешно занимает свободное сидение у окна, как вдруг что-то заставляет её напрячься. Напротив — пассажир. В вагоне полумрак, но Шуанг левым боком чувствует темноту, которая исходит с ряда напротив — даже самой себе она толком не может объяснить таинственное предчувствие. Сын заходится плачем.       Она поднимает взгляд.       Написанный словами образ стремительно прорезается в памяти: этот мальчик так похож на того, о ком рассказывал Мануэль. По позвоночнику прокатывается холодок. Это не страх того, что он может её ударить — сквозь него сочится что-то потустороннее, и это её настораживает. Шуанг не боится: она может в любой момент пересесть — места ещё есть, — но невидимая сила удерживает её и вновь расталкивает ребёнка. Он начинает хныкать. Шуанг почти в отчаянии, голова гудит от накатывающих оторопи и томления. Она смаргивает солёные брызги прилива, разбивающегося о прибрежные скалы, и отворачивается покормить сына — всю ночь её занимал только побег. Губы юноши плотно сжаты, Шуанг чудится, что иссушенная кожа на них поскрипывает. Он неотрывно смотрит на неё и дитя, смотрит внутрь неё. В какой-то момент он резко подаётся вперёд — Шуанг вздрагивает, — но не касается ни её, ни ребёнка. Подавленный, он хватается за голову, прячет лицо под влажными рыжеватыми прядями. Веки смыкаются, мальчик всхлипывает, грудную клетку прорезает надрывный, скукоженный — как и он сам — звук. Тихий: ни одной живой душе, кроме них, не дано его услышать. Он не печалится — он молит о помощи.       Шуанг решает, что с укромной двухкомнатной квартиркой над крохотной лавкой китайской медицины придётся повременить.       На конечной сходят лишь они, вдвоём. Сын не с ними: насытившись, он отошёл в царство грёз. Двигаясь чуть поодаль, Шуанг отмечает, что её попутчик в Вароккаджо впервые: он плетётся вдоль проезжей части. Бесцельно, сонливо, измученно — ноги его едва держат. Шуанг осознаёт, что не сможет следовать за ним долго: рано или поздно сын снова даст о себе знать и выдаст мать. Незнакомец пытается напиться из фонтанчика — он воровато дрожит, уповая на безразличие свидетелей в выходящих на дорогу окнах, — но безуспешно: всё его тлеющее существо отторгает прохладную воду. Увлекая Шуанг за собой на Кроче, как изведённый, загнанный в угол зверь, подползает к распятию. Из груди вырывается хриплая, нечеловеческая агония.       Шуанг возвращается в реальность, когда телефон в очередной раз тревожит её приглушённым звонком. Разговор не длится и минуты. Бабушка удручена, что внучка отказалась её навестить.       Стук в дверь. Шуанг не ждёт гостей, но открывает, полагая, что кто-то из деловых партнёров мужа может зайти переговорить. Так и есть: на пороге стоит Мануэль. В руке у него нечто, завёрнутое в чёрный пакет.       Лун дома?       Шуанг говорит, он вышел в порт, но обещал быть до захода солнца. Мануэль бросает, что времени мало — ему некогда ждать.       Передай ему. Сама не читай. Поклянись.       Шуанг клянётся, что не станет держать свёрток ни у кого на виду, она спрячет его в скамью в обеденном зале. Сама она притронется к пакету лишь один раз — когда схоронит его среди упаковок рисовой лапши, после — захлопнет крышку. Как только Лун вернётся к ужину и настанет время накрывать на стол, она незамедлительно уведомит его о сырье и попросит аккуратно вытащить, чтобы мама, решив заглянуть в хранилище, ничего не заподозрила.       Всё это время Мануэль не спускает с неё глаз. Брови не нахмурены, но взгляд прямой; он пронизывает, проникает под кожу, выведывает тот потаённый уголок лукавства, скрытый в душе Шуанг на глубине реки Янцзы. Удовлетворённый, прощается и выходит. Он не зайдёт завтра. И не зайдёт через месяц. Мануэль исчезает из её жизни.       Шуанг корит себя за то, что солгала Мануэлю, глядя ему прямо в глаза. Любопытство берёт верх над честью.       Предельно осторожно, трепетно, почти невесомо касаясь пальцами целлофана, дабы не повредить тонкий, предательски шуршащий внешний слой упаковки, она извлекает пакет. Он герметично запаян. Под клапан воткнуто какое-то сообщение. Шуанг разворачивает сложенную вдвое записку бережно, стараясь не надорвать хрупкую пергаментную бумагу — не каждый ювелир так работает с камнями. Шуанг ловит себя на мысли, что никогда не видела почерка Мануэля, она не уверена, как он пишет, кому и на каком языке. Проскользнув взглядом по тексту, она отныне не сомневается. Язык — английский. Адресант — её муж.       Шуанг кажется, что сердце не бьётся.       По правде, оно перестало биться уже давно.