Фарфалла: Истории

      Непривычно чувствовать себя куском дерьма. Да, Джакомо?       Облюбовав помпезную мраморную лестницу, что стесняется своего лощёного облика и ютится между стенами, ещё пахнущими свежей краской — за четыре года эти домишки не больно состарились, скорее, накинули вуаль кризиса среднего возраста, — парни дружно валяют дурака. Кто во что горазд: пока Букко раскуривает удушливый косяк, Ричи ловит кайф от покрасочного амбре. Только на деле его вот-вот стошнит. Смоляные кудри, на ощупь что солома, торчащие во все стороны, норовят влепиться в необсохший слой и оставить хозяина его заложником, пока один из дружков на «камень, ножницы, бумага» не удостоится чести выстричь злополучный клок.       У пива блевотный химический привкус. Да, непривычно, блять. Ладонь так крепко сжимает жестяную банку, что её острые заломы впиваются в кожу, как лезвия, но Джакомо едва морщится. Хлеще крутит от переполняющей до краёв злобы — она встала у корня языка и, чуть что, вырвется покруче рвотного фонтана Ричи.       — Меня его мамашка поймала.       Завести разговор — священный долг Букко. Уже другой вопрос — к месту ли приходится тема, которую ему не терпится со всех сторон облизать. Обычно его тянет на всякую непристойную дрянь. Нынешняя повестка дня на редкость злободневна, подлинный самородок в его собрании неуместных зачинов — алмаз, из которого выйдет бриллиант, если тот долго огранять. Но вот диск истесался, а драгоценный исходник попался мутным и больше напоминает дешёвую стразу — стоит на неё надавить, она лопнет. Джакомо не хотелось бы ввязываться в эту аферу.       — Видок у неё... вы не представляете. Она, как сказать... вся внутри битая, — как кипящий котёл, он выпускает клубы дыма. — А я что? От него ни слуху, ни духу. Он чуть ли не азбукой Морзе общался, а у меня привилегия или типа того?       Смолчи — за умного сойдёшь.       Давиться самовнушением бесполезно: без Чичо банда впала в депрессию. Уже неделя минула, а они всё, как наивные идиоты, ждут, что он что-нибудь да выкинет. А пальцем тронешь — разревётся. Чичо с придурью, попробуй её из него вытрясти. И они забили. Дон никак не отреагировал на пропажу Булочки: он будто знал, что судьба непременно обрушила бы свой гнев тому на голову. Ставить город на уши из-за бандита-сопляка, чьё имя знала лишь его мать — чушь несусветная. Им что, больше корефаниться не с кем? Незаменимых нет, тем более, таких — с голубоватой, но, так или иначе, плесенью. В Напули это обычное дело: был человек — и нет человека. Напули страдает от перенаселения: из всех щелей лезут и свои, и те, кто припёрся из клоаки без отметки на карте, в глаза не видевшей цивилизации.       Гробовое молчание начинает давить на барабанные перепонки, и Ричи спускается с небес на землю.       — Слишком сладким был, аж зубы сводило, — с издёвкой постукав челюстями, неистово трёт нос. Должно быть, зачесался от форсированного воздействия токсичных испарений. — Рано или поздно на него кто-нибудь да клюнул бы.       — Да уж повезло парню быть покрасивее макаки, то есть тебя, — Букко решает проверить расположившегося выше них обоих Джакомо, но не оборачивается, словно не желает, чтобы их взгляды встретились. — А что у тебя рожа такая кислая, Джа, как будто ты на похоронах?       Вали к чёртовой матери, педик! Только папочкой обзаведись, чтобы сопли тебе подтирал!       Это и есть похороны — похороны их братства. Никто и мысли не допускал, что Чичо мог стать краеугольным камнем: он был последним, кому отвели бы эту участь. Но камень выпал, и храму их согласия остаётся лишь ждать конца, неумолимо рассыпаясь. Пиздёж. Не было никакого храма. Не было даже крошечной часовни, где они могли бы уединиться и выплакать Господу то, что съедало их детские души. Чичо мог, а у них, суровых мужиков, будто яйца отнялись бы. Не было между ними связи плотской, зато была треклятая духовная. Их объединяла лишь идея — та же, что некогда объединила вавилонян, решивших воздвигнуть себе башню. Башня росла, высилась в небеса, но, стоило ей достичь Небесного чертога, разгневала Пантократора людская мегаломания, и перемешал он языки и сделал так, что люди перестали понимать друг друга. Их язык отнюдь не был един для всех — их заставили подчиниться этой лжи.       Подогнать неопознаваемые диалекты под стандарт смог лишь босс. Сами того не осознав, они стали обслуживающим персоналом — от статуса которого всем сердцем надеялись откреститься. Босс из правящих. К ним приходишь с протянутой рукой, уже на грани, чтобы пасть на колени и клянчить милостыню. Когда уже не можешь состояться как звено в пищевой цепи.       Или слишком ценишь свой потенциал, чтобы марать руки о рабский труд. Дон обменял фантастическую щедрость на безупречное повиновение. Для того, чтобы получить всё, потребовалось соблюсти всего один пункт договора — отказаться от себя. Взамен дали больше, чем дозволение унести с собой столько, сколько влезет на второй этаж деревянной коробки. Им обеспечили удачу не узнать, каково это — скопытиться сгорбленным до земли. За один день проклятая артерия коммерции виа Толедо бросила впаривать престижную дребедень и стала торговать людьми как оружием. Обернулась панелью на обочине, где они продались подороже. Невольничьим рынком, откуда они по собственному желанию ушли в кандалах за хозяином — Манджафоко, держащим свой кукольный театр.       — Хватит в ушах у меня звенеть, Букко. Не трепись.       Они лишь ресурс в его руках.       Джакомо спихивает пустую банку со ступени, но Букко с небывалой ловкостью удаётся её перехватить, лишь бы не наделать шума. Мимоходом переглянувшись с Ричи — тот по-прежнему держит стратегическую позицию нейтралитета, но в карих глазах мелькнула горчинка отрезвления, — зажимает её ещё скрипучей, разящей каучуком подошвой новых кед.       — Тогда вывеску смени! Или у тебя всё никак очко не разожмётся?       Милосердием Букко природа не наградила. Да и о каком милосердии идёт речь? На губах ещё молоко не обсохло, когда на мать повесили ярлык чернильницы — здесь никто не гнушается плевать правду в лицо. Какой-то чёрный ей засадил, а она забоялась лечь на койку. Срал он на него. Свалил обратно в свою нищую Африку или сгнил в груде мусора под мостом — ему до лампочки, где его папаша. Тот знатно подпортил ему кровь и незаслуженно перечеркнул счастливое детство. А забот был воз — больше всего на земле Букко презирал клеймо негра. Безмозглая мелочь ещё не соображала, что к чему, но со школьной скамьи начался сущий ад: местная братва его не приняла. Из-за грёбаного цвета физиономии, которую он бы в жизни в зеркале не видел. Его окружили хищники — все до одного до хрена высокого о себе мнения. Джакомо — один из таких. Быть может, поэтому в животе растекается сладостное, елейное ощущение от мысли о том, как этого грызуна поставили раком.       Букко отчасти даже не против, что Топо нагнул не кто иной, как его излюбленный козёл отпущения.       — Эй, братан, ну-ка не перегибай палку, — ладонь Ричи шваркнула между лопаток, но с глазу на глаз они условились, что этот жест отнюдь не несёт угрозы. — У тебя бы колечки не сжались, если бы тебе пулю в лоб норовили пустить?       Пока в параноидальном опасении за сохранность тушки нервы трещали, что натянутые пружины, где-то в глубинах подсознания брезжила уверенность: он бы не выстрелил. Проще простого договориться с собой о том, что он трус, считающий нападение лучшей защитой. Куда опаснее трус злопамятный, ослеплённый местью.       — Мне плевать: у него яиц нет, чтобы кого-то порешать. Но он тронул Стеллу.       — А ей-то что?       У Букко не укладывается в голове: кому какое дело до твоей бабы, если ты вызвал ненавистную мразь на мужские разборки? А если и есть, не тебе ли стоит озаботиться её недосягаемостью для чужих грязных, шаловливых ручонок?       — Трахнул он её, — настойчивые требования расстаться, чередующиеся с заиканиями, полумёртвым, осипшим голосом медленно доводили до ручки: Стелла ещё ни разу не истерила и ни разу ему не дала. — Утром была опухшая. Всю ночь рыдала.       — Вот гнида пидорская, — намедни Букко пытались переманить на сторону Д’Анжело уверениями, что тот в сущности не такая сволочь, какой его рисует Джакомо, но, вместо того, чтобы принять к сведению, он только скорчился. — Ничего, у меня есть для него ответный подарок. Я мелкого видел. Он мне отсосал.       Ричи прыснул со смеху.       — И где ты его видел? — Кончик языка, путешествующего по зубам, искрит перчинкой язвительности. — Ты что, в монахи заделался, а мы не в курсе?       — На Толедо, парни, на Толедо.       Не сказать, что они назначали друг другу свидания. Для Букко было привычно вскользь зафиксировать Федерико Д’Анжело на углу Ордена — раз за разом того, как какую-нибудь звезду Голливуда, чуть ли не по свистку подлавливал телохранитель. Но была у инфантильного святоши и обратная сторона, мародёрская: в пасмурный, по-пустынному жаркий день он изловчился умыкнуть у старшего послушника пачку сигарет, наивно веря, что акт изъятия не был замечен ни одной живой душой. Да и кто сказал, что любопытства не занимать лишь здравствующим? Букко это развеселило. Все те, кого — как говорят — своё уже не вставляет, с охотой тянутся к чужому. Что Лауретано, что Д’Анжело — оба хороши. Откровенно говоря, пакостный, глупый сынок Лидио навернулся бы, карабкаясь на его высокую колокольню, но Букко был неуязвим ровно до того момента, пока проказливые руки не зацепились и за него.       Едва увернувшись от сорвавшегося с места Джакомо, Ричи вжимается в стену. Тот сердито выдыхает, и Ричи чудится, что из раздувшихся ноздрей сию секунду вырвется пламя.       — Хватит пиздеть, у тебя язык без костей.       Погремев в кармане ключом зажигания и остервенело сунув его в замок, Джакомо пинком выбивает подножку. Скутер издаёт утробный рык. Облокотившись на руль, Букко преграждает дорогу.       — Ну, нет. Я, конечно, курнул немножко, но точно говорю, — в том, что накурился в задницу, он, конечно, ни за что не признается. — Он у меня по карманам лазил — денежку искал, воображаете? Совсем, сука, обеднел.       Ричи судорожно оттирает с рукава краску, измазывая горящую ладонь в клейкой субстанции.       — И сколько же?       — Пятёрку. Его и она осчастливила.       — Не удивлён, — плечом отпихнув Букко, Джакомо решает, что в гробу он сегодня видел Стеллу, симулирующую Джульетту. Только он ей не Ромео. Куском дерьма он себя уже ощутил сполна. Пускай умывается соплями в одиночестве, раз его присутствие так ей претит. — Чего можно хотеть, когда твоя мать шлюха.       Дон Лидио Д’Анжело, приговорённый к пожизненному заключению под стражу, мёртв, его смерть — факт, но вопрос остаётся открытым: уместно ли утверждать, что добро победило зло? Коллизии интересов в рядах мафии были всегда, а это значит, что неминуемую расправу следует расценивать как битву двух зол, победителем из которой вышло далеко не меньшее. Природа самосуда пока остаётся неразгаданной и лишь путает связующие нити в клубке противоречий. Незадолго до инцидента младший сын Лидио, Федерико Д’Анжело, был официально объявлен пропавшим без вести. В данный момент полиция региона озабочена фактом исчезновения старшего, также несовершеннолетнего сына, Лоренцо Д’Анжело, и намерена развернуть поисковую операцию. На данный момент недостаточно данных, чтобы судить о мотивах побега Лоренцо. Полиция планирует перекрыть особо важные артерии дорожного движения, включая трассы, а также организует мониторинг портовой зоны.       Годы томительного ожидания принесли плоды: Рай приоткрыл перед Андресом свои врата. Каяни — та самая скорлупа, раковина, где, точно пугливый моллюск, засел объект его мучительных воздыханий, наконец дала трещину. Раздробилась: прилив вынес её к берегу, на мель, и она налетела на острые камни. Тончайший слой драгоценного перламутра содран.       Лоренцо позвонил внезапно, неожиданно, непредвиденно. Они так мало общались по телефону, что Андрес непроизвольно задумывался, не стесняется ли тот деформации своего голоса в трубке, раз неохотно пользуется связью. Лоренцо позвонил, когда ему нужна была доза. Его кинул Джакомо — Джа или Мышка, прозванный таковым за серый прикид и доведённое до автоматизма умение ускользнуть от стражей порядка в ливневую канализацию, — и вот уже три дня кряду его полоскало от жажды отвести душу.       Благо подвернулся Букко. Фортануло. Букко — редкостное трепло, недаром его так окрестили среди своих, но, что похвально, болтает он весьма избирательно. Матерится, правда, не в меру, однако секреты хранить умеет. Прознай Джа об их emptio-venditio, нажал бы на курок и не дрогнул — предателям, особенно тем, что путаются с Д’Анжело, назначается вендетта. По счастливой случайности у Букко завалялся пакетик кайфа, да и быстрые деньги лишними не бывают — Андрес сам изводился тем, что отложенная купюра изнывала от предвкушения пойти по рукам и всё это время неумолимо сворачивалась, как и его органы. Рвано обменяв деньги — с каждым днём они становятся всё грязнее — на билет в дивный мир удовольствия, Андрес набрался наглости одолжить у барыги мопед. Сделка далась с трудом: такой щедрости прихвостень Лауретано уже не мог себе позволить. Лауретано, да... Лауретано — последний уёбок, но у него лучший кокс из доступных. Он знал, чем его купить.       Вечерами, когда в Напули жизнь всё так же бьёт ключом, Каяни погружается в дрёму, становится тихим, почти пустынным, замкнутым. Все звуки умирают, стоит гипсовой лепнине фасадов вдохнуть последние лучи заходящего солнца, а золоту фонарного освещения озарить словно искусственно спроектированные улицы. Андрес остановил скутер неподалёку напротив, но манёвр не позволил скрыться из поля зрения: всё это время, что Лоренцо провёл в своём, уже пустом доме, его мысли занимал лишь обзор близлежащих перекрёстков из окна отцовского кабинета.       Завидев Лоро на крыльце, Андрес не спросил о произошедшем: безучастный вид его парализовал, связи в мозгу формировались непозволительно медленно. Сомнений не было лишь в одном — имело место нечто ужасное. Сильный жар душил, воздуха не хватало. Каждый вздох требовал нечеловеческих усилий. Лёгкие горели. Лицо Лоренцо, привычно оттенённое южным загаром, было мертвенно бледным.       Не помню, чтобы у тебя был мопед.       Голос Лоро был глух — отталкивался от высоких стен и угасал звенящим эхом, пока они поднимались до дверей по парадной лестнице.       Угнал. Чего ради тебя не сделаешь.       Лоренцо не верит в подобные байки.       Андрес поражён скромным убранством квартиры: неконвенциональная, в плеяде безвкусно вычурных резиденций она сойдёт за келью скита. Тяга к аскетизму словно впиталась в стены. Лоренцо не задержался в коридоре и скрылся за поворотом. Андрес не отправился следом: его внимание привлекла приоткрытая дверь, ведущая, вероятно, в санузел.       Помещение оказалось просторной ванной комнатой, отделанной антрацитовым мрамором. Над раковиной — зеркало в резной раме. Подойдя ближе и бегло осмотрев багет, Андрес подметил между ним и самим зеркальным полотном бороздку пустоты — оно будто бы не село точь-в-точь по размеру. Обернувшись к выходу, Андрес решил поспешить — Лоренцо не был бы доволен его пропажей, — но шестое чувство побудило в последний раз оглянуться и остановиться на объекте поодаль — ванне, достаточно глубокой, чтобы полностью скрыть то, что могло в ней находиться. Оно не подвело: словно в гробу, в ней покоилось тело женщины. На её лице застыла гримаса первородного ужаса. По лбу стекала ещё свежая струйка крови.       Лоро перебирал и пролистывал бумаги, но не вчитывался, стремился уловить саму суть — что бы он ни исследовал, Андресу всё было чуждо. Когда в руки ему была передана папка — он представил её увесистой и понял, что ошибся, — их с Лоренцо ладони сошлись. Руки Лоро била мелкая дрожь. Не издав ни единого звука, он выпроводил жестом, повелев выждать, но краем глаза Андрес успел усмотреть на столе нечто, притаившееся за грудой документации.       Пистолет. Сдвиг затвора, свидетельствующий: он бы не промахнулся, требуя у отца машину.       Эксперты оценивают ситуацию двояко. С одной стороны, на одного босса преступной группировки в Напули стало меньше, но с другой — говорить об успехах в противодействии организованной преступности нельзя, как и считать это заслугой правоохранительных органов. Мы будем следить за развитием событий, о новых фактах будет сообщено в утреннем выпуске новостей.       Калабрия Андреса никогда не прельщала: аграрный и грузовой край, она была пустой землёй, припорошенной золой неподелённых денег. Там по пути чаще встретишь овцу, нежели пастуха. Когда Лоро посвятил его в сумасбродную затею отъезда в Читта-дель-Ре, он не был полон энтузиазма: в бардачке завалялась лишь карта региона. Спустя почти шесть часов дороги, доверившись чутью и дорожным указателям, они прибыли на родину человека, встреча с которым для Лоренцо значила и смерть, и воскрешение.       Капобастоне Дарио Аркури.       Прежде лично они не встречались. Лоренцо олицетворял Дарио полумифическим, что горизонт, переходящий в синюю бездну; выцветшим, словно рассыхающиеся черепичные крыши крестьянских поселений; витиеватым, как хитросплетения серпантинов. Теперь же он убеждён: вживую Дарио нисколько не отличен от призрачного облика за единым существенным изменением — в бытие его иллюзией он ещё не был капо.       — Вчера вышло досадное недоразумение. Сожалею, что пришлось тебя выставить, — Дарио зажигает себе сигарету и кивком интересуется, не угостить ли попутчика, но Лоренцо — вербально — отказывается. — Но ты не с того начал разговор, Ренцо. Я понимаю, ты молод и горяч, но разве врываться и допрашивать, не я ли убил твоего отца — это дело?       Располагающая лёгкость, нарочито небрежное великодушие, добросердечная полуулыбка. Сложно поверить, что за столь приятной наружностью скрывается настоящее зло.       — Двадцать семь узлов — как тебе такое? — Ступает в тень с заливающего доки тепла. — Такие резвые: режут волны, будто стрижи. В океане, наверное, парят, как на подводных крыльях.       Лоренцо провожает взглядом выходящее из гавани судно. «Джуротобоя» — гласит гравировка под сверкающим белизной логотипом. Логистическая компания «Аркури». АРК. Точность. Скорость. Вместимость. Слоган — «Ключ к эффективным перевозкам». Контрастный алый элемент его и в самом деле напоминает. Навстречу прибывает другое, и корабли обмениваются непродолжительными приветственными гудками. Даже издалека заострённым носом, походящим на клюв хищного ворона, обсидиановый гигант вспарывает водяную гладь подобно быстроходной яхте.       — Мои — пока абсолютные рекордсмены, — Дарио приглашает проследить, как устремлённый в небеса кран, точно галантный кавалер, поднимает двадцатифутовый контейнер, как пушинку, и грузит его на борт. — Так ускорять своих морских коров, сколачивая из них дельфинов — для этого надо быть либо скорострелом, либо магнатом. Что думаешь?       — Быть магнатом для тебя — само собой разумеющееся, да и «скорострел» звучит нелестно, — двадцать семь узлов для контейнеровоза всё равно что полный вперёд для пассажирского «Титаника», которому не хватило мышечной выносливости увернуться от айсберга — немыслимо, осуществимо, затратно. — Вряд ли они день и ночь рассекают Атлантику в полную мощь, как новенький «Ламбо».       Расход топлива колоссальный, но Аркури не были бы Аркури, если бы не вывели формулу, как из беспрецедентного обгона конкурентов извлечь для себя максимальную выгоду. «Панамаксы» с самой свежей начинкой — авантюра, достойная почтения. Дарио ей гордится.       — Эти птички — венец инженерии. Настолько умные, что сами решают, когда лучше прибавить ходу, а когда — включить улитку.       — Могу я спросить? — Лоренцо знает — пробуя выбить правду, он не добьётся желаемого. И, считав расположение, хватая ускользающую удачу, подходит с неожиданной для того стороны. — Как так вышло, что тебе перепало отцовское наследство?       Это не выбивает Дарио из колеи, однако деморализует — лицо тут же покидает улыбка, но в следующее мгновение возвращается. Он прищуривается: из-за массивного корпуса корабля выглянуло непокорное солнце.       — Отцу было уже много лет.       — Нет, немного. Но ты решил не дожидаться его смерти, а помочь. Я не прав?       — Дружок, иди прогуляйся. Только не упади в воду.       Поняв, что позабыл об Андресе, Лоренцо оглядывается — вопреки физическим законам тот вырастает из-под земли у него за спиной, пусть всё время, что они созерцали отлаженные движения троссов-титанов, неторопливо двигался вдоль ряда уже спущенных на сушу, ожидающих препарирования контейнеров. Застенчиво спросив у Дарио зажигалку, повинуется и вновь отдаляется закурить.       — Вы были в доле шестьдесят на сорок. Мы должны их уравнять.       С каждой минутой, что они проводят под высоким, безоблачным небом, ступая по стерильному бетону, воздух становится горячее. Дарио отвлечённо сетует, что позабыл солнцезащитные очки, и Лоренцо протягивает свои. Поначалу тот как будто умилён знаком внимания, но безмятежность момента рушится, когда он продолжает:       — Десять процентов — это не капля в море, Ренцо. Их просто так не дарят.       — Они могли бы нас помирить.       — Подумай дважды перед тем, как делать такие подарки. Кока — моё главное сырьё, а вы навариваетесь на всём, на чём можно. В моём скромном уезде по-прежнему бедно, а Напули всё обогащается, — в голосе, ранее лишённом маломальской интонации, свербит едкая грусть. Но последовавшей нотке досады не удаётся пустить Лоренцо пыль в глаза — он распознаёт пассивную злобу. — Ренцо, я вижу, тебе плохо спалось.       — Что за Мендоса?       — Мендоса?       — Я слышал телефонный разговор. За товар отвечал Мендоса.       — Ах, да, Мендоса, — сделав вид, что сперва не признал говорящего имени, Дарио сардонически усмехается и, зашагав в направлении выхода из портовой зоны, приобнимает собеседника за плечо. — Хайро Хосе Мендоса — наш общий друг из Колумбии. Ещё какие-то вопросы?       — Кто в итоге доставил партию?       Речь похожа на приглушённый шелест ветра в обожжённой листве.       — Не пытай меня, мальчик. У тебя на это нет полномочий.       — Эти полномочия есть у Европола, который тебе, видимо, не указ, — Лоренцо не сдерживается и скидывает руку Дарио, но тот с напором кладёт её обратно. Ладонь тяжела, как каменная плита. — Ты наконец поговоришь со мной или опять пошлёшь в задницу?       Дарио обращает мечтательный взгляд к небесам.       — Семнадцать такой сложный возраст. В нём много горячности и безрассудства.       Прибрежная полоса суши, простирающаяся вдоль их импровизированного променада, в дымке зноя переходит в ворота гавани, впускающие бороздящие воды залива сухогрузы. Под ногами попадаются жиденькие травы, застрявшие между плитами. Лоренцо один из таких сорняков, который дон Аркури вырвал бы с корнем, не играй он роль равносильного ему противника.       — Я устрою связь с Таганрогом. Отправь туда один корабль. Таможня для меня не проблема.       У отца так и не вышло развить в нём способности к русскому языку. Его русский был и остаётся скверным, до того скверным, что уверенность в успешности переговоров по проводу угасает ежесекундно. Лоренцо Д’Анжело был успешен не во всём, и это не могло не удручать.       — Ходят слухи, что МВД русских тоже хочет геройствовать наравне с американцами. Если они дорастут до Управления, нам придётся сложнее, чем ты думаешь.       — Нам никогда не было легко.       — Как там повелось: чем выше риск, тем заманчивее идея? — Дарио медленно облизывает пересохшие губы, словно набирает в грудь достаточно воздуха, чтобы выдать обличающую тираду и утопить Лоренцо в водовороте его же собственных амбиций. — Лидио, конечно, был исключительным — одиночкой, который поднялся лишь за счёт смекалки. Возможно, он потому никого и не боялся, что зависел только от самого себя. И наглости ему было не занимать. Но зачем ты совершаешь ту же ошибку? Тоже одиночка? И к тому же несовершеннолетний. С тобой никто не обязан считаться.       — У тебя территории в центре и на западе, а отец имел доступ к востоку. К тому же, оружие, которым ты торгуешь, сейчас циркулирует между талибами и Штатами, а они озверели после прошлогоднего теракта, — когда лист календаря отобразил заурядную дату «11 сентября», никто и помыслить не мог о том, что всего одному дню придётся повернуть время вспять. Стены дома Д’Анжело долго хранили отголоски всемирной депрессии. — Террор и экстремизм — вот что для них красная тряпка. С американцами нужно либо дружить, либо не связываться, дон Аркури. Помяни мои слова: скоро они постучат тебе в дверь, и выпроводить их ты уже не сможешь.       — Хочешь отодвинуть и тех, и других, и поделить российский рынок? — Дарио возвращает аксессуар за ненадобностью: солнечный диск заслонила туча. Лоренцо колеблется, но принимает. — И что ты хочешь взамен, Лоренцо Д’Анжело?       — Немного, всего лишь защиту. Лауретано будет мне угрожать.       Под глазами образовываются морщинки от ухмылки, растянувшейся до яблочек щёк.       — Не подкалывай меня. Он не идиот.       — Он не идиот, а расплодившийся кровожадный ублюдок. Тебе известно, чем он занимается? Чужая идея — это его идея. Та гостиница у Муниципалитета была только началом, — как далеко Примо готов зайти в стремлении его уничтожить, Лоренцо визуализировать не желает. — Ему ничто не помешает убрать меня с дороги.       — И где ты собираешься скрываться? В моём доме?       — Меня убьют, если я вернусь.       Дарио не отвечает, однако его молчание едва ли значит немое согласие. Он смотрит прямо и неведомой силой мысли материализует в поле зрения Андреса — тот заканчивает изучать чужеземного великана, в ширину гораздо превышающего схуднувшего «стрижа» Аркури. Осознав себя жертвой пристального зрительного прицела, он делает пару нерешительных шагов в их сторону, но в конце концов прибавляет скорости. Терпеливо выждав и уверившись, что Андрес остановился вблизи, Дарио склоняется к уху Лоренцо.       — Младший пропал без вести, как я слышал. Ты до сих пор не выяснил, где он?       Лоренцо ранен в самое уязвимое место.       — Андрес, я вспомнил кое о чём. Тогда, в бассейне, когда мы с братом были вместе... туда пришёл один парень. Он сказал, что твой друг. Ты его звал?       — Я не очень понимаю, о ком ты.       — Он иностранец. И у него волосы по плечи, тёмные. Это всё, что я о нём помню. Как его имя?       Андрес рассеянно смотрит куда-то сквозь; его глаза, обычно тёплого оттенка лесного ореха, темнеют. И вот горький шоколад сменяется чёрным какао, радужка сливается со зрачком.       — Я не помню. Клянусь тебе, не помню.       Лоренцо безмолвен.       — Понимаю.       Дружественно похлопав по лопатке, почти любовно огладив скулу и пригласив вернуться к машине, Дарио бросает, что вскоре догонит. Фигура отдаляющегося — ни разу не обернувшегося — Лоренцо постепенно уменьшается, и Андрес, сам того не подозревая, намеревается отправиться следом, но мёртвой хваткой его ловят за локоть.       — Хватит болтаться за ним, как на привязи, — подобно гипнотизирующей обездвиженную добычу змее, Дарио, не мигая, заглядывает к нему в душу. — На почве чего вы сдружились, позволь узнать?       Андрес предпочёл бы утаить истинную природу своего преступного интереса, а потому удостаивает пытливого дона на удивление правдивой отговоркой, лишённой пикантных подробностей:       — Мы случайно познакомились.        Изобразив неподдельное изумление, Дарио склоняет голову набок.       — Тебе что, тоже нужно покровительство?       — Только не твоё.       — Что за тон, юноша?       Бравада Андреса сходит на нет, когда где-то внизу раздаётся оглушительный... шорох. Его уши бывали напряжёнными ушами затаившегося льва, преследующего заморённое копытное. В эту минуту он — антилопа, добравшаяся до живительной влаги. Чем больше она жаждет напиться, тем живее воспринимает долгожданную воду как мираж. Полиэтилен кажется совсем непрозрачным.       — Уже не так ломает? — Дарио зажимает пакетик между указательным и средним пальцами и ведёт им плавную траекторию, которая завершается в районе солнечного сплетения. — А при виде снова хочется, правда?       — Мне не нужна твоя жалость.       — Жалость — нет, а порошок — да.       Жалость — нет, а порошок — да.       Массимо стряхивает пепел, осыпавшийся с сигареты на испещрённую вензелями обивку стула, так, будто расчищает стерильный островок на облёванной остановке. Экстравагантные закидоны порядком задолбали Примо, и он, заумно выражаясь, запер его под домашний арест. Но что это значит — запереть Массимо Лауретано? У него шило в мягком месте, какое только поискать. «Домашний арест» — это смешно, до чего несерьёзно. Для него он всего-то временный запрет доступа к тусовкам за пределами золотой клетки. А это вовсе не отменяет факта, что кутежи он волен устраивать на дому.       Сегодня кислый. Не в духе. Подходящий день, чтобы нарисоваться у него на пороге без внятного плана выклянчить дорогу (или две, как пойдёт) — Джа как в воду глядел. Чем ты думал, когда ему доверился?       Всё время, что курит, одухотворённо пялит в стену, пока я в паре метров почёсываю коленку, пытаясь скрыть, как ёрзаю. Моя грубая джинса вот-вот протрёт в его шёлковой седушке дыру — если он и дальше намерен оттягивать момент, никто из нас обоих не вытерпит, и следующая дыра засквозит уже во мне. Джа более чем устраивала каста посредника, мужская сила из него так и пёрла, но, стоило выплюнуть в воздух идею выудить товар напрямую — авось, дешевле выйдет, — он много чего лестного высказал в адрес покровителя. Если откровенно — смешал с говном. Нет ничего зазорного в доле уборщицы. Навести чистоту там, где, казалось бы, не пройдёт даже экскаватор — одно из самых благородных призваний. Только уборщица в доме Лауретано — труд неблагодарный. Вот и мать Мышки имела неосторожность слово за слово сцепиться с хозяином на утро после его очередной попойки — за что ей прилетело по шее стеклом. Еле концы с концами сводит, зато в рубашке родилась: умело увернулась — видать, не впервой — и отделалась косметическим ушибом. Работай моя в обслуге и отхвати от ублюдка, за которым приставлена подтирать блевотину — разбил бы морду. Впрочем, врать не стану — с Массимо я подумал бы дважды.       Меня доставляет системность, но за эти два года я так и не сошёлся на обращении к нему. Массимо? Макс? Ваше Высочество? Есть нечто общее между ним и Лоро. Оба избалованные сынки с недостатком родительского внимания. Перебор и недостаток — такие, в действительности, мутные категории. Их личностным ростом едва ли кто-то занимался, но вот за сохранность обёртки выданная каждому стража глотки перегрызёт.       — Шпана малолетняя, которая шатается по улицам — это одно, — щелчком пальцев запустив бычок в полёт и водрузив ноги на стол, Массимо плавится, как раскалённый асфальт. Бычок с точностью до миллиметра приземляется в фарфоровую пепельницу. — Они по жизни никому не нужны, и тут появляюсь я, будто мать Тереза. Да и выше головы им не прыгнуть, — тут его продолговатые брови сходятся на переносице чуть ли не в сплошную линию. — У тебя охеренные мозги. Зачем ты их засираешь?       Неприятно. Бесит, когда спрашивают в лоб — кто бы то ни был. Куда больше раздражает, что я толком не отвечу. «Примерный отличник перешёл на запрещёнку» — похоже на правду. Только отличником я никогда не был, хоть прилежание и не симулировал. Умственные способности немногим выше среднячка. С такими на технические и берут, там первостепенная задача — не выбиваться из алгоритма. Задроты рвутся в науку изобретать велосипед, но и среди, казалось бы, отъявленных лицеистов стратификация присутствует. Я с теми, кто носу не кажет, если есть тема сачконуть. Своей темой предпочитаю пользоваться и оставаться друзьями.       Химия та ещё стерва — соблазняет подпольными экспериментами, а для них необходимо сырьё. Так ты и скачешь с одного на другое. По итогу на тебя сходит просветление, что ты увяз в зыбучих песках, пока шерстил рынок в поисках абсолютно чистого материала.       И вот наконец он найден.       Поэтому я здесь, козёл.       — Наверное, чтобы тебе было нескучно в интеллектуальной компании?       Тяжелейший вздох тягающего по железной дороге тару грузчика.       — Да уж, тут твоя взяла. У меня-то всё по классике: мама красивая, папа работает, — классика — это издержки высшего общества, в котором твой отец держит при себе жену-инкубатор лишь затем, чтобы длинные языки меньше трепались о том, что всему его выводку не помешает ДНК-экспертиза. — Ближе всех душой ко мне разве что Кристи, но он объезжает железного коня.       Кристиано по зубам лишь им двоим: быстрым тачкам и брендовым шмоткам. Недаром в народе его нарекли — не в пример ему, без изысков — Дон Дизайнер. Экспрессии в нём не меньше, чем в младшем из наследников состояния папы клана, но, в отличие от Массимо, по молодости гуляющего и сеющего всюду, где звенит стакан, хаос, держится представительно. Никто не должен сомневаться, кто правит бутиками.       — Не думал, что какая-то сраная бумажка будет вершить cудьбы, но, ты смотри, она реально всемогущая.       Массимо запускает руку в карман болтающейся на стуле рубашки и некоторое время в нём роется. Минуты — секунды? — текут так медленно, что чудится, будто в этом несчастном кармане городская свалка. Но если кто-то и способен растянуть удовольствие от прочёсывания стога сена из-за иголки, то в этом он преуспел, как никто.       — Ты мне всё ещё должен за рандеву с Д’Анжело, смекаешь?       Лоро. Причина моего непроизвольного стояка. Как бы не так. Может, я сам себе вру? Может, я хочу возбуждаться, когда представляю его голым? С каждой нашей новой встречей кажется, что он всё плотнее от меня закутывается. Градус всё выше, а одёжки на нём всё больше. Презираю его за это. Лоро очень умён — в общеобразовательном инертном классе по-любому был бы выскочкой, — и я уверен: он в курсе, что у меня встаёт на него.       Никогда не забуду тот раз у бассейна. Лоро просчитал время до минуты: если ощущение одиночества можно приписать паре, то именно его мы и испытывали. Вокруг не было ни души. Зная это, он запретил раздеваться полностью. Он оставил на себе плавки, и они обтянули подтянутую пловецкую задницу, как только он вылез из воды. Он сидел ко мне спиной, а я только на неё и пялился. Мой пубертат затянулся — даже описать не могу, до чего хотелось трахаться. В воздухе трещала атмосфера целомудренного интима, но от неё хотелось выть. Я точно душевнобольной, добровольно сдавшийся для смирительной рубашки.       Порой хочется послать его. Я не настолько согрешил, чтобы заслужить встречу с ним — садистом, что без зазрения совести треплет мне нервы.       — Ладно, дружбан, признавайся: только снег и всё? — Не делай вид, что тебе не доложили: Джа может утаить, что делал с твоей матерью, но собирать досье на клиентов обязан. — У меня тут не курорт, конечно, но трамплинчик найдётся.       Тяжёлым — всем естеством изнываю от его тяжести — взглядом буравлю пол, а Массимо тем временем ровняет себе дорожки, но закидывается только одной и, фигово играя, потирает нос. Ни к чему этот театр, мне прекрасно известно, как от него вставляет. Не то ухмыльнувшись, не то оскалившись, демонстрирует прозрачный пакетик.       — Давай так: брат у брата бабок не берёт. Считай, что я его дарю, — трясёт у меня перед носом, словно мышью перед кошачьим. — Но одно условие: с меня — желание, с тебя — действие.       Лучшей инициативы с утреннего бодуна не придумаешь.       — И в чём состоит желание?       — Хочу проверить, насколько ты сладенький.       Пусть не страдает хернёй, я не буду этого делать. Лыбится: дескать, надо было пораскинуть извилинами, прежде чем брать чужое. Теперь я у него в анальном рабстве. Говорит, пахну альфа-самцом. Ничего страшного, роли меняются. Массимо Лауретано ли, жирующему на всём готовом, разглагольствовать о ролях. Не дам себя лапать.       — Ну-ну, присунуть я тебе и не думал, — сперва барабанит пятернёй мне по пояснице. Совершив пируэт, семимильными шагами пересекает зал до комода и, оценив ассортимент среднего ящика, останавливает выбор на обтекаемом, шёлковом чехле. Поскрипывающий тембр опускается до грудного. — Предлагаю две альтернативы на твой вкус: игрушка и бутылка. Что выберешь?       Бутылка, значит. Какая же ты сука. Поугарать над гомиком — это твой уровень.       — Вот уж не думал, Фуско, что твои моральные устои так высоко. Холодрыга там, небось, дикая. Можешь, сколько влезет, думать, что я тебя принуждаю, детка, но это не так: ты знал, что с моей фейской пыльцы кайфанёшь круче, — стимулирующим движением оживляет вибратор и притягивает меня за подбородок. — И, раз уж слезать ты не собираешься, я всего лишь даю случай забить на мел и пересесть на соответствующее тебе качество.       Ты прав, я не на помойке себя нашёл.       — Как реактивный движок, — фанатично ездит по скуле силиконовой приблудой. — Как думаешь, ты будешь так же, как только торкнет?       Просто заткнись и вставь. Сделаем это молча. Это неприлично лёгкий путь. А тебе вообще известны рамки приличий? Подонок.       Развернув меня, аморфного, расстёгиваешь ремень, чуть ли не выдирая из пряжки, тянешь за собачку молнии, обнажаешь до трусов, запускаешь руку и оглаживаешь ягодицы. Спустив бельё, с упоением глядишь, как они покрываются мурашками. На кожу падают несколько капель, нечего и мечтать, что смазки. Вот он каков — судный час. Судный миг. Кидает в холодный пот: шевелящаяся головка, эпицентр суррогатной энергии, без предупреждения проскальзывает в проход. Твою мать. Хочешь, чтобы я говорил, как мне. Мне влажно. Мне мокро. Тебе не сдался отсос, ты с самого начала знал. Как только мы оказались на одной территории. Я бы не взял его в рот. Я вовсе не хотел. Я и сейчас не хочу, неужели ты не видишь?       Массируешь по кольцевой. Нет, я не слышу и не буду слушать, я глухой, чёрт бы тебя побрал. Ты с бухалова: как оклемаешься, четвертуешь меня за то, что мы творили. Нет, это ты, ты творил. Я хреново разработан, тварь. Ноги не держат, приходится вжаться в стол. Хочешь, чтобы я грохнулся? Так туго. Нет, нихера не хорошо. Мои стоны — не музыка. Мои стоны — ржавые, плачущие струны, которые ты безжалостно дерёшь, входя в раж. Нет, мне не сносит крышу от одного вида фаллоса, я не обливаюсь спермой от мысли взять за щёку. Не все заднеприводные такие, ублюдок, не все, я — не такой!       Как я понял, что хочу мужика? По дрочке. Думал, что подыхаю от того, как жаждал передёрнуть. Да, я это сделал. И не один раз. Стыдно, да, да, да — стыдно! И сейчас — стыдно. Кто ты, блять, такой, чтобы меня стыдить? Вперёд, назад, вперёд, назад. Долбишь так, точно в ступе приправу мнёшь. Я не знаю, не знаю, хочу ли глубже! Ты меня порвёшь к херам, если толкнёшь до упора. Я не чувствую, что кончу, я чувствую, что окочурюсь от боли.       Почему мне больно, козёл? Я не беру в очко, уёбок. Массимо, Масс... не хохочи, не смей ржать! Андрес не шлюшка, Андрес... о, Иисус. Не смей тащить назад, только не всю длину. Эта палка всё равно что шокер. Я тебе не скотина, не свинья, которую ты пытаешь током. Хорошо, Андрес шлюха, Андрес жалкая давалка! Умоляю, вы... выключи его, это до дрожи, до припадка, умоляю. Трахай меня, чем хочешь, только выключи его.       Массимо Лауретано всегда предсказуем, кого бы он ни имел. Вынув, бросает, смазанный, на стол и шлёпает меня, онемевшего, как дешёвую проститутку.       — Поздравляю: ты выебан. А теперь проваливай нахер отсюда, пока у меня ещё настрой держится, — свистнув и подмигнув, швыряет белый. — Забери подачку. Заслужил.       Не сегодня завтра ты за всё ответишь, ублюдина.       Сигарета должна отвлечь, после неё голова всегда чиста. Прошу тебя, девочка «Фортуна», ты же умеешь меня удовлетворить. Перекур не задаётся, чуть не давлюсь дымом. Просто горю изнутри. До чего же ты позорный. Не живи с этим, убей себя. Больше не понюхаешь, зато не проверишь, каким будет следующий раз. Гони прочь идиотские мысли, не думай, чем тебя отымеют потом, не думай, сказал же, не думай — тебя и так распирает, ты вот-вот взорвёшься, как граната. Чего ты ждёшь, сделай уже с собой что-нибудь. К чему тебе такая жизнь? Ты вообще живёшь, придурок? Ты живёшь?       Вот она — твоя жизнь. Сверкает, что россыпь бриллиантов. А у них запредельная цена. Уж лучше жить оттраханным за горстку балдёжной ювелирки, чем кончить жалким педиком, не пережившим надругательства над своей дыркой.       Странно это всё: и ржу, и плачу. Умеет же кокс так теребить психику.       Ты никуда не денешься, я до тебя точно доберусь. С языком. А если повезёт — поставлю раком. Теперь я отыграюсь, грёбаный ты Лоренцо Д’Анжело.       Для Хайро Хосе Мендосы Медельин — заселённый банк, где за каждым квадратным метром числится сейф, под завязку начинённый «не пахнущими». Медельин — это круглый стол с громыхающими колотым льдом стаканами рома, но сущая каторга для искателя размеренной, полной праздных удовольствий жизни. Райский уголок по чертежам провидения Хайро соорудил на живописном склоне, среди жирной зелени, как колибри зарываются в свои пуховые, обитые мхом коконы.       И невооружённым глазом было заметно, что с виду декоративная фортификация, высящаяся по периметру фамильного логова, была возведена с единственной целью — изолировать Алехандро Альвара Мендосу. Хайро заблаговременно распорядился не давать сыну спуску и заточил его в фантазийную тюрьму, ужесточённый режим которой юному Мендосе всё больше напоминал колонию, а просторные залы и галереи особняка — одиночную камеру. То и дело мелькали слухи, что для усмирения его непокорного нрава применялись драконовские методы, но Дарио не горел желанием быть посвящённым, в чём именно они заключались. Доподлинно неизвестным оставалось одно — имели ли нагоняи какое-либо действие. Ввалившись в отцовские кулуары, Алехандро не выглядел ни подавленным, ни сколько-нибудь ущемлённым.       По обычаю Хайро сперва пожимает руку Эмберто, затем — Дарио.       Обычаям свойствено изживать себя.       — Поздравляю Джустину. Пять лет — серьёзная дата.       Джустина души не чает в Дарио и знает, что её любовь взаимна. На первый взгляд не скажешь, что она, своенравная малышка, и он, уже мужчина и старший сын капобастоне ндрины Аркури — кровные родственники. Её привязанность порой бывает поистине маниакальной: точно обезьянка, вскочив к нему на руки, она обхватила его тело не по годам сильными конечностями, будто отпускала на верную смерть, и сквозь слёзы потребовала, чтобы он в скорости вернулся к ней из страны за большой водой. Дарио и в мыслях не было лгать ей. Он всегда к ней вернётся. По одной земле с ней не будет ступать нога того, кто заставит её плакать. Как и не будет для него женщины, которую он возлюбит сильнее, чем это причудливое дитя. Не будет. Ведь Джустина её не примет.       — Она уже девочка с характером.       В строптивости Джустине действительно нет равных. Она умна, пусть, в силу ещё ребяческой натуры, и не лишена капризов. Джустину язык не повернётся окрестить невоспитанной — она учтива и обходительна, когда податливости от неё требуют обстоятельства.       — Интересно, будет ли у неё муженёк, чтобы терпеть её закидоны?       Алехандро развязно усмехается, обнажая зубы, и между передними, несоразмерно крупными, проглядывает щербинка.       — Разумеется, будет — ты, — даже на расстоянии метра с небольшим Дарио ощущает, что взглядом Хайро ничего не стоит прожечь в отпрыске дыру. — На цепь тебя посадит и права будет.       Алехандро пропускает мимо ушей колкость отца, но от внимания Дарио она не ускользает. Очевидно, и речи не зашло бы о том, чтобы выдать законную наследницу состояния калабрийского синдиката за нахального колумбийца, пусть и чадо ценного, исполнительного партнёра. Алехандро избалован и за словом в карман не лезет. Будь их брак допустимым хотя бы в одной из плоскостей их квантовой вселенной, подневольный союз привёл бы лишь к скамье подсудимых по обвинению в насильственной гибели супруга.       — Мне баба ни к чему, я и так цепями гремлю день и ночь, — прежде взгляды Алехандро и Дарио не пересекались, но в этот щекотливый момент их глаза наконец встречаются. На мгновение завороженный янтарным отблеском, Дарио куда больше заинтересован разгадать их выражение — мальчишка точно рассчитывает на эфемерную руку поддержки. — Ни шагу влево, ни шагу вправо. Скоро ссать буду в своём углу.       — Алехандро Альвар, выбирай выражения, — вывести несложно: обращение в полной форме служит сигналом, что от Хайро в его направлении через будто бы бескрайний стол, что через необъятную Атлантику, тянутся сгущающиеся грозовые тучи. — Или лишний раз не открывай рот, когда взрослые люди беседуют.       — Тогда не таскай меня на свои заседания, чтобы унижать!       Уникумы, подобные Алехандро Альвару Мендосе, не нуждаются в представлении. Как не нуждаются и в приглашении на мероприятия, где их участия, в сущности, никто не ожидает. Губы Хайро, кажется, и не дрогнули, но мёртвый дух четырёх стен колеблет холод, словно в тёплые тропические воды ворвалось ледяное течение:       — Чтобы на производстве я тебя больше не видел, — посвящённому в предприятие ндрины чуть ли не с пелёнок Дарио откровенно удивительно, что черёд Алехандро ещё не подошёл. — Не вырос ещё.       — Я? — Его указательный палец врезается в грудь с такой силой, что рискует её пробить, а затем устремляется в тень угла. — Джерри там вечно ошивается.       За недолгую вербальную битву поколений краем глаза Дарио впервые захватывает фигуру, скромно устроившуюся поодаль у двери. Тоже мальчик, несильно старше, если не ровесник; в приглушённом освещении переговорной его кожа кажется смуглее. Джерри. Занимательное прозвище для собрата. Судя по тому, что за всё время, пока Алехандро силился заявить о важности своей персоны, тот не проронил ни слова, не шибко он рвётся оборонять своего сюзерена. Хайро прекрасно об этом осведомлён.       — Херонимо меня не интересует: я с тобой разговариваю. И не смей препираться.       Не удостоив придворного зрительным контактом, Алехандро цедит:       — Что молчишь, как пень? Язык сжевал?       Херонимо не остаётся в долгу и парирует — по-английски.       — Молчу, потому что меня это не касается.       Для мужающего Мендосы он послужил бы образцом поведения в высшем обществе — лишённый права голоса, он не поднимает восстание и предпочитает отмолчаться, лишь бы не упасть в грязь лицом. Чего не скажешь об Алехандро: запятнанность собственной репутации его отнюдь не беспокоит. Таких типов Дарио познал сполна: строят из себя оскалившихся собак, пока под маской скулит мелкая сошка.       — Вырви эту хрень из носа, ты не телец.       Кулак Хайро глухо приземляется на стол, и по упругому дереву прокатывается утробный рокот. Алехандро утихает, но не выдирает кольцо из ноздри.       — Иди ты в жопу, урод.       Не рискуя ослушаться приказа убраться вон, в последний раз исподлобья взглянув на Дарио, он на ходу грубо хватает Херонимо за локоть, и они исчезают в лабиринте коридоров.       — Переходный возраст, гормоны шалят, — тыльной стороной ладони Хайро отодвигает стакан, тот отъезжает с лязгом. Хайро мрачен, но взрастившая его земля научила даже в самый тёмный час надеяться на хлипкий луч солнца. — Впрочем, я уверен, мужчины, эту дурь он перерастёт и в скорости займётся нашим общим делом.       Натянутая до предела обстановка никогда не доставляла Дарио мазохистского удовольствия.       — Этот Херонимо... он не владеет испанским?       — Владеет, — Хайро на мгновение хмурится, словно в ворохе мыслей натыкается на мешающую учтиво выразиться подробность. — Он помесь, мать из гринго.       — Твой сын, Хайро, далеко не такой дурак, как ты о нём отзываешься, — Эмберто многозначительно усмехается уголком рта. — Не терроризируй его — он может тебе насолить.       — Если он вам кажется несчастным, то вот что: он несчастен, потому что бездельник, — Хайро беспечно отмахивается от партнёра, будто слова того для него пустой звук. — Порой ему просто необходима железная рука — временами он всё равно что монстр.       Если задаться вопросом, что связало Эмберто Аркури — пожалуй, самую видную фигуру на калабрийской шахматной доске — и Хайро Хосе Мендосу — рядового землевладельца, доросшего до руководящего чина местной наркоторговли на всеядной колумбийской почве, — то лаконичное «глобализация» может показаться исчерпывающим ответом. Для того, кто не желает углубляться в подноготную. Эмберто Аркури и Хайро Хосе Мендосу сдружили вовсе не контейнерные перевозки — они оба не хотели детей. Взрослея, Дарио усвоил народную поговорку «Дети — цветы жизни», но с извечно опускаемым концом — «На могиле родителей». Его детство вовсе не было безрадостным — не по годам осознанным: он, юнец, кичился своим предназначением.       И Дарио, и Алехандро — наследники, чья ноша слишком велика, чтобы вынести её на плечах. Им было предначертано перенять территории особого назначения. Не клочок земли, где зреют томаты, и не запруду, чьи сети всегда переполнены свежей рыбой. Дети — лучшие и худшие преемники. Лучшие, ведь у родителя нет доверия к ближайшему окружению, не говоря уже о тех, кто на стороне. Худшие, ибо станут первыми, кто отсечёт рог изобилия и силой присвоит его себе.       Подавляемый страх предстать в глазах собственного отца конкурентом некогда одержал над стойкой личностью Дарио победу, но теперь, будучи правой рукой, в обречении он увидел предсказание. Смену властвующих поколений определит отнюдь не время. Его руке суждено вписать его имя в историю.       Осмотрев помещение на предмет потустороннего присутствия, дон Эмберто Аркури откидывается в кресле и, одобрительно переглянувшись с сыном, без излишних прелюдий, как повелось, смещает русло разговора:       — Предвосхищая твои расспросы, скажу наперёд: мы по поводу соседа.       Обладатель посредственного, мужицкого телосложения да и без того нешироких плеч, Хайро едва заметно вжимает их и грудную клетку, но от сканирующего взгляда обоих калабрийцев это не ускользает. Когда он наконец разлепляет губы, его голос не кажется надломленным.       — О Лауретано мне известно, но к ним я отношения не имею. Скользкие типы, они моего доверия не заслуживают.       Дарио одёрнул бы себя в ином случае, но при упоминании прославленного клана не скрывает саркастическую ухмылку. По заключению структурного анализа организованной преступной сети, Карамокка — то ещё лоскутное одеяло. Когда Лауретано ворвались на рынок резво, подобно смерчу, затягивающему в воронку движимое и недвижимое имущество, балом правил Примо, отец будущей династии, титулованный Миллионером. Так же бойко он прибрал к рукам Альянс или, по крайней мере, делал всё, что в его полномочиях, дабы создать видимость недостигаемого превосходства. Первый и единственный — таким он определил себя в содружестве, где добрым другом никто никому не был. Примо и не искал друзей. И не нуждался в них. В своей алчности он сам себе и друг, и враг.       — Как сказать, — скрестив руки на груди, Эмберто приглаживает усы. — Мы ведь тоже не божественный свет излучаем.       — О чём ты, Эмберто, — Хайро пропускает солидарный смешок. — Рядом с этими напулитанскими бандюганами, вы — уважаемые люди.       — Ты хорош в комплиментах. Сразу видно, плохо ты их знаешь. И у них своей интеллигенции хватает, — Дарио отмечает, что отец закатывает глаза и как бы невзначай берёт с потолка фамилию. — Д’Анжело, например.       — Лидио, значит.       — Уже знакомы? Не мудрено: у него большой потенциал.       Примерный семьянин Лидио и в подмётки не идёт Примо, поднимающему рождаемость во всём Напули: лобызается с вожаками, а втихушку подсиживает. Тихая война, партизанское сопротивление — вот его отточенные тактики.       — Впервые такое от тебя слышу, — Хайро деланно шокирован. — Мне казалось, ты не жалуешь напулитанцев.       — Я и не сказал, что питаю к ним нежные чувства. Но, если Лидио подвинет нас у нас же дома, это будет неприятно, но завораживающе.       — Лидио всегда нос воротил от коки. Он качает героин из своего Бермудского треугольника и Бог знает, откуда ещё, — встав из-за стола и захватив нож для колки льда, Хайро доходит до стены с картой, что позади гостей, и засаживает лезвие в район Юго-Восточной Азии. — Он в золоте купается, так с чего бы ему лезть в наш братский союз?       — Твои суждения логичны, — Эмберто тянет нож за рукоятку и осторожно вытягивает, стараясь более не поцарапать пергаментное полотно и не повредить стену, обшитую гевеей. — И я бы тоже так думал, лишь с одним условием — если бы Д’Анжело довольствовался тем, что имеет. Но Джулия подозревает, что маковая роса ему наскучила.       — И какова перспектива?       — Никому из нас не нужен скандал, — пожав плечами, Дарио соглашается. — Отрезать от Джуротобои кусок всё же придётся. На первое время для дегустации, но как только он её распробует, то решит обратиться напрямую к производителю. Есть идеи, о ком я?       — Ты только что намекнул, чтобы я на двух стульях расселся? — Насупившись, Хайро вскипает: к намечающемуся раскладу он явно не испытывает восторга. — И вам, и этому Д’Анжело предлагаешь отсыпать?        Встревать в полемику Дарио не по вкусу, но дискуссия его увлекает.       — У тебя это вызовет затруднения?       — Увольте, на всех горных цепях мира не найдётся столько снега, сколько цветёт и пахнет здесь в джунглях, — проглотив очередную наклёвывающуюся претензию, колумбиец взывает к старшему Аркури. — Почему он так тебя беспокоит?        Безмятежность Эмберто несокрушима.       — Он пока никого не беспокоит, Хайро, но оцени: он вполне осознанно принялся форсировать этот вопрос.       — Он к тому же популист, — Дарио сливает остатки отцовского рома в свой стакан и допивает залпом. — А как мы знаем, недавно кое-чья популистская кампания провалилась.       Хайро раздражённо одёргивает:       — Ни к чему эти подводки, я в курсе про Берлускони: знавал я уже один «голос от народа». И мы все знаем, как он кончил, — ведя в воздухе пальцем, он заключает их совет в окружность. — Справедливости ради, Сильвио к вашей Италии привёл за руку старого-нового друга. Мир и дружба — не то ли, чего хочет народ?       — Народу всё равно на мир и дружбу, — до этого момента умиротворённый, Эмберто грозно хмурится. — Но не всё равно на то, как их представитель, ратующий за послабление налогового гнёта, сам отстёгивает службам в карман.       — И что с меня требуется?       — Всего лишь немного фирменного гостеприимства. Разворачивать Лидио в дверях не стоит, всё же он не грабить тебя придёт.       — Выходит, снизу — расстелившиеся колумбийцы, сверху — нагнутые азиаты, а посередине — присосавшиеся и к тем, и к другим русские, — поразмыслив, в жесте прощания Хайро пожимает визитёрам руки по старшинству. — Ядерная смесь. Не контрагентство, а коктейль Б-52.       Покидая виллу, Дарио в последний раз вдыхает прохладу колумбийского подлеска: на родине пустынно и пыльно. Уже у ворот, протиснувшись сквозь заросли, Алехандро преграждает ему дорогу и с присвистывающим акцентом предпринимает попытку выпросить минуту времени выслушать его, но его отстраняют, давая понять, что говорить им некогда. И не о чем.       Кокаиновому принцу пора в Читта-дель-Ре — примерить престол и корону.       — Ты плакал, когда узнал, что папу убили?       — Места себе не находил, солнце.       — В день, когда твоего папу грохнули, погодка была так себе.       За свои тридцать два года Дарио не видал столь буйных осадков: град барабанил по крыше особняка, грозясь её проломить; кнуты ливня хлестали пальмы, а налетевшие из ниоткуда порывы ветра сгибали их стволы до земли. Казалось, им ничего не стоило вынести в открытое море и потопить непоколебимый флот. Утро встретило штилем, ясным небосклоном и скорым таянием. Поцеловав законную жену и окровавленный подол платья, Дарио шепнул, что ничто не украсило бы её струящиеся волосы так, как фата инея.       — Ночью был сильный снег.       Он застал их ещё на подъезде к придорожной гостинице, но, когда подошло время ложиться, метель прекратилась, наступило затишье, и снег повалил крупными хлопьями. Те несколько часов, что Андрес спал, Лоренцо, не отводил взора от окна, заколдованно следя, как лоснящуюся зелень покрывала пухлая белая перина.       — И вдобавок шторм, — брезгливо выплеснув вино на траву, Дарио шумно выдыхает. — Атлантика взбесилась и слизала с моего судна два контейнера. Ты неглупый мальчик и должен понимать, что значит два контейнера.       Лоренцо в самом деле не глупый мальчик и научен, что порой гораздо важнее не количество, а то, что внутри. Доставить особо ценный груз в целости и сохранности — задача трудоёмкая. Он в сотни тысяч раз дороже, чем фрукты, что без электрики загниют.       — Во всяком случае, это справедливо: стихия всегда забирает то, что плохо лежит.       Дарио опускает ладонь Лоренцо на голову, и, зарывшись в волосы, поглаживает, заставляя каждую нервную клетку трепетать. Лоренцо впервые понял Федерико: он на себе испытал, каково это — когда пальцы сродни зубьям грабель.       — Ты ещё помнишь, что твоя мать надангорийка? И я тоже считаю, что дом там, где твой род пустил корни, — он делает взмах, сигнализируя, что долго за беседой не задержится. — Вот что, милое дитя. Образумь Андреса. Если не перестанет меня доить, больше даром нюхать не будет.       О том, что Андреса мучила ломка, Лоренцо выяснил сразу, но отказывался в это верить. С его стороны было вопиюще наивно в мечтах рисовать чистый, не осквернённый ядом зависимости идеал, входящий вместе с ним в жизнь плечо к плечу, рука об руку, тело к телу. Наивно: Андрес полон отравляющего свободолюбия, злокачественной беспринципности, канцерогенного совращения. До того безвольный, до чего же и влюбчивый, всё вертел заевшую пластинку «Устал я, устал». Дряные погодные условия, утомительный переезд, падение усидчивости за рулём — он бы нашёл тысячи причин тому, что его развезло, только и всего, давить на него было бессмысленно. Он бы отмахнулся от него, как от мухи.       На полпути съехав на обочину, Андрес, взбешённый и издёрганный, захлопнул за собой дверь — щелчок замка прогремел в ушах раскатом грома. Опершись на капот, Лоренцо бесчувственно наблюдал, как того тошнило. Дорога выдалась испытанием для их отношений: вспыхивая от каждой мелочи — по обыкновению оба смолчали и затаили бы глубокую душевную обиду, — они пылко вздорили, сыпали самыми изощрёнными оскорблениями, то и дело срываясь на крик. Когда Андресу видимо полегчало, Лоренцо не смог устоять — потребовал немедленно объясниться. Игнорировать факт, что того, скрюченного в позе эмбриона, выворачивало желчью и кидало в жар, было для него неприемлемо. Толком не поел — вот и всё, Лоро, не грузи, не грузи, не грузи.       Принимая душ в крошечной ванной мотеля — обувной коробке по параметрам, — Лоренцо услышал, как Андрес завозился, но не отвёл штору. Его неоправданно заворожил раздирающий, расковыривающий силуэт — так хищные охотники разрывают норы. Выключив воду, зажмурившись, он наскоро обтёрся грубым полотенцем и, ступив на студёный кафель, косо взглянул на Андреса. Закинуться бодрящей дозой не удалось: гриппер заело, и, толком не распакованная, она была тут же смыта в унитаз.       Холёный, в тройке согласно дресс-коду, он карикатурный антипод торчка с лопнувшими сосудами.       — Что-то случилось?       Напускная вальяжность обращения задевает за живое.       — Случилось. Мы здесь на птичьих правах, а ты нос в чужой порошок суёшь.       Беречь честь смолоду — роскошь, которую себе могут позволить тепличные девственники. Андресу было всё равно, кто снабдит его целительной синтетикой.       — Прекрати. Не будь таким душным.       Унять зарождающийся в груди пыл стоит нечеловеческих усилий, и Лоренцо выдавливает улыбку: губы по-прежнему складываются в тонкую линию и оголяют недопустимо маленькие зубы. С разницей лишь в том, что сейчас в ней сквозит горечь.       — Нашёл у кого клянчить — у муженька моей матери.       — А ты, наверное, не знаешь, что снежок, которым твой папаша так рвался барыжить, вызывает привыкание?       Лоренцо отворачивается, и пряди, не привычно гладкие, но волнистые, скрывают его глаза. Поражённый, Андрес не разумеет, что побуждает его самого огрызаться.       — Как же ты мне противен.       Лоро удаляется спешно, как тогда, с набережной. Лоро сбегает от него в кипарисовую рощу.       Минув по левую руку алтарь, встретившись с матерью взглядом, Лоренцо обдумывает: так ли несчастна она была с его отцом? Несчастна и несчастлива. Она любила его когда-то, но с годами страсть утихла? Любила ли? Хотела — бесспорно. Но было ли что-то глубже плоти? Что она нашла в Дарио? Что есть в пассии, что муж дать не смог? Молодость, горячность. Наглость — та же, что и в его отце, о которой Дарио считает своим долгом напоминать. Кто есть Дарио Аркури для Джулии Д’Анжело? Нега на её лице обратила всё его детство, всю его слепую юность в пепелище. Да, он был ослеплён. Ослеплён чувством защищённости. В семье Д’Анжело никто никому не нужен. Отец не нужен матери: она довольна свободой с молодым любовником, чьего ребёнка носит под сердцем; свободой, куда она вырвалась из многолетнего бремени, что так её душило. Мать не нужна отцу: его трудоголизм был неизлечим и спаразитировал до стадии иммунодефицита. Младшего брата куда проще напичкать таблетками да выпереть за порог, чтобы его кукольная — красивая, но бездыханная — тушка прибилась к дверям Ордена. На нём не поставили крест — этот крест ему всучили и повелели нести всю оставшуюся жизнь. Лоренцо ничего не забыл: когда по истечении первого дня брат так и не вернулся домой — здорового или покалеченного, его не вернули, — никто не проронил ни слова. И не поднял бокал за здравие. Они молчали, пока Лоренцо горел внутри. Исчезновение Федерико открыло ему глаза.       Фотография вновь царапает внутренний шёлковый карман — как и сердце, — и Лоренцо второпях извлекает её, точно колющую занозу. Семьдесят девятый год — год совершеннолетия будущей Джулии Д’Анжело. Кудрявый миловидный мужчина нежно держит длинноволосую красавицу за руку, пока кокетливая влюблённая мечтательно отводит взгляд. Лидио и Джулия. Они очарованы друг другом: в разгар торжества они объявят, что через пару лет, досыта насладившись холостой жизнью, сыграют свадьбу. Их бракосочетание будет самым пышным из всех, что видели иссушенные родные края Джулии: на скалистом лазурном берегу, с ветром, играющим в их волосах, они обменяются клятвой верности и сольются в долгом, жертвенном поцелуе. Первые супружеские годы они проведут в странствии по Ионическим осторовам, а в конце пути изведания страстей осядут в Напули и обзаведутся первенцем. Джулия счастлива: сын, наречённый Лоренцо, которого она качает в колыбели рук — плод их обоюдной девственной любви и порочного вожделения. И, опьянённая этим счастьем, она желает, чтобы дерево их рода цвело, а плодов на нём было больше — она с охотой родит Лидио второго ребёнка. Будет на то воля Господа, за ним последует и третий — она подарит мужу столько радости отцовства, сколько душе его будет угодно.       Она и гадать не могла, что тот самый второй ребёнок обратит её воздушные замки в руины.       Федерико вышел на свет из материнского чрева не крупным, но длинным — даже длиннее, чем Лоренцо. Младенческий недостаток веса компенсировался кормлением, к которому мать, вопреки своему статусу эталонной супруги, не испытывала отвращения. Будучи молодой, к взращиванию отпрыска она подошла ответственно и сперва пристально следила, чтобы сын вдоволь ел, здорово спал и своевременно подавал признаки жизни. Ещё двухлетний, мозг Лоренцо сформировал для него осознание, что уход за младшим братом для его родительницы был куда привлекательнее. С исследовательской точки зрения: Лоренцо был слеплен по стандарту, из которого Федерико стал исключением.       Соломинкой Федерико назвать было нельзя: худосочный внешний вид в обществе не приветствовался, и со стороны обоих родных поступали соответствующие знаки внимания — лишь бы не сложилось мнение, что о нём дурно заботятся. Вопреки предубеждениям, мать не закармливала, но отвечала за диету, а отец следил, чтобы малыш в меру двигался. Активности Федерико можно было позавидовать: с малых лет его занимали окружающие предметы, будь то канцелярская мелочь или массивная мебель — их он стремился потрогать, попробовать, преодолеть. Ограничения и в самом деле способствовали как семейному покою, так и его всестороннему развитию. Свыкнувшись с младшим чадом, Лоренцо и сам к нему потеплел: щёчки хотелось тискать, впалый живот — щекотать, смех, что музыкальный перезвон колокольчиков — слышать. Федерико был непоседой, но непоседой несложным — как все малые дети. До тех пор, пока не вступил в подростковую стадию.       Федерико Д’Анжело сломался — как ломается кружащаяся в вечном фуэте балеринка, если запамятовать показать мастеру ржавеющий механизм. Федерико Д’Анжело изменился — вместе с душевной метаморфозой изменилась и внешность. Субтильная комплекция. Высокий рост. Ангельское лицо. Большие глаза. Всё в нём кричало: он — неправильное дитя.       К азам наук Федерико проявлял всё меньше интереса. Зато увлекался совершенно обыденными действиями: жертвой он избрал отца и, словно назло тому, елозил за столом, хватал ножи, раскачивался на стуле, норовя упасть, и, точно скалку, катал опорожнённый стакан по скатерти.       Терпению Лидио не было границ: он из раза в раз сажал сына прямо, убирал нож подальше, ладонью мягко останавливал стул за спинку и ставил стакан в исходное положение. Это Лидио обратился к психиатрии, пока жена всё утешала себя уверениями, что сын образумится. Федерико оказался не просто подвижным — Федерико стал гиперактивным. И, дабы направить его избыточную энергию в верное русло, иными словами — управлять и подавлять, необходимо было привлечь медикаментозное вмешательство.       «Ты же умница», — этим сухим, избитым клише отец сопровождал каждый приём волшебной таблетки от плохого сына. Он не повышал голос. Напротив: позволял сидеть у себя на коленях, трепать уложенные кудри и выдвигать ящики стола в кабинете. Журилась лишь назойливая тяга к пристрастному исследованию их содержимого.       Лоренцо тяжело выслать прочь из головы всеобщее умиление — поначалу все, как заведённые болваны, восторженно твердили, что за прекрасный сынок получился. Отовсюду слышалось: удачливый мальчик — родился с серебряной ложкой во рту. Её он и постарался пропихнуть себе в глотку. У матери перехватило дыхание. Отцу же потребовалось не больше пары секунд, чтобы запустить троицу пальцев ему в рот и, что новорождённый плод, выудить смертоносный столовый прибор, купающийся — будто в родильной слизи — в кровавой слюне. Набор коллекционного серебра был изъят из серванта тем же вечером. Лоренцо, как истукан, лишь наблюдал сцену: он был поражён, до чего хладнокровно невинный ангел пытался себя убить. А ночью впервые дал волю слезам, браня себя за то, что струсил ему помешать.       Мама — мамочка, как потерянно барашек Федерико блеял в пучине очередного кошмара, жалобно взывая к её спасительному теплу — бросила поливать родовое деревце и грезить о новых плодах. У сына её отняли иные заботы. С виду Джулия по-прежнему держалась: дарила любимым мужчинам улыбку, заключала в сердечные объятия и делила постель. Но лишь ей одной было ведомо, как с каждым днём внутри сгущалась давящая на грудь тьма. «Я устала, устала, устала», — эту мантру от неё Лоренцо стал слышать до того часто, что порой невольно спрашивал себя: глагол ли это или междометие, относится ли это слово к какой-либо части речи вообще, значит ли оно что-нибудь, или это пустой, полый звук, трепещущим осадком залегающий в ушах. «Я устала от Федерико», — этого признания она не выдала бы даже под ледяным дулом, но истинная причина читалась в её застывших в прошлом глазах: это он превратил их отрадную кантату любви в какофонию.       Вот кто Дарио для твоей матери, Лоренцо. Он — её отдушина, второе дыхание, шанс на новую жизнь и мирную старость. В уголках глаз собирается вязкая субстанция. Сочится с ресниц и проедает щёки. Лицо матери искажается, становясь перекошенным. Лучезарную отцовскую улыбку поглощает бездна. Пальцы сводит спазмом, они судорожно вцепляются в глянцевую, скрипуче взвизгнувшую бумагу и силятся развеять видение, обернувшееся бесовским помутнением рассудка.       Впопыхах сорвав галстук, Андрес ощущает, как тело швыряет в пекло: что-то спрятав в потайной карман пиджака, Лоренцо издаёт мученический стон и, сокрывшись в тени кипариса, оседает на землю. Чертоги разума путает загадка: пир ли это во время чумы, или ликующие праздненства нарушила незваная погибель? Кроны в унисон тоскливо завывают, и из изумрудной чащи веет могильным холодом.       — Лоро...       Подрагивающие руки покоятся на таких же подрагивающих плечах: Лоро сотрясает глубокая, рвущаяся наружу скорбь. Жерло Везувия кипит, и вот каменную броню продирает жидкий огонь. Его потоки несутся с могучего хребта, испепеляя всё живое на своём пути. Андрес чувствует обжигающий запах гари, но не чувствует страха. И пусть этому дню для него, лишённого надежды на спасение простолюдина Геркуланума, суждено стать днём последним, а голове — быть посыпанной пеплом вечности, но этот огонь — беспощадный и благодатный — очистит его от несмываемого греха.       — Я не могу там находиться, — Лоренцо остервенело хватает его за кисти, как тогда, на борту бирюзового бассейна на уединённой крыше. Кость подавленно хрустит, клеймо стыда неминуемо. — Я. Не. Могу.       Не понимает. И не поймёт. Андрес оставил попытки понять Лоренцо Д’Анжело. Не оттого, что недостаточно смел раскрывать тайны его подсознания. Лоренцо сам отказался пускать его в свою голову — но открыл вожделеющие недра. Ярость, с которой он притягивает его, не утруждаясь вспомнить о разнице в росте; презрение, с коим он совокупляет их губы — всем существом он проклинает то, как безвольно Андрес стелится перед коксом, — и сочащаяся сквозь накрахмаленную рубашку первобытная жажда телесности — все они, во все голоса трубят: Лоренцо хочет, чтобы он трахал его языком. Языком, что сломал его устои, раздробил его панцирь. Вкус Лоренцо — солёная влага, проступающая на коже в изнуряющей агонии. Вкус Андреса — тяжёлый, почти тошнотворный табак.       Их постыдная услада рассеивается, когда нутром Лоренцо осязает обращённый в их сторону взгляд. Открытый, бесхитростный, ясный взгляд широко распахнутых, пленительных глаз. В нём нет ни потрясения, ни омерзения, ни осуждения. Есть лишь невесомое, неуловимое смущение.       Взгляд, что будет ему судьёй до самого дня его смерти.       Расширенный авторский комментарий:       27 узлов в час – весьма высокая скорость для грузового судна. Обычно предел скорости контейнеровозов достигает 24-25 узлов в час, но, как правило, двигаются грузовые суда ещё медленнее – примерно 18 узлов в час. Впрочем, скорость может быть в разы увеличена, если применить «умную производительность» (smart steaming) – стратегию, позволяющую достигать максимальной скорости на отдельных участках маршрута с учётом степени загруженности траффика, а также состояния погодных условий и открытого моря в режиме реального времени.       Говоря о «русском Управлении», Дарио имеет в виду Федеральную службу по контролю за оборотом наркотиков. Ещё с сентября 2002 года существовал Госнаркоконтроль, а спустя два года, 9 марта 2004 года, он был переименован в ФСКН.       Замечание Лоренцо о том, что «американцы постучат Дарио в дверь, и выставить тот их уже не сможет», является предвидением событий 2003 года: тогда порт Джуротобои (в реальности – Джоя-Тауро) будет включен в сеть «Мегапорт» под эгидой Инициативы Соединённых Штатов по обеспечению безопасности контейнеров (US Container Security Initiative). Программа мер была разработана вследствие теракта 11 сентября 2001 года. Согласно положениям соглашения, в международные порты будет внедрён персонал США с целью сотрудничества с местными отделениями таможни для контроля соблюдения стандартов по проверке и отслеживанию грузов.       Прототипом клана Лауретано является неаполитанский клан Ди Лауро. Фигура Примо Лауретано повторяет образ Паоло Ди Лауро, Кристиано – Козимо, Массимо – Марко. В общей сложности от брака с Луизой Д’Аванцо у Паоло родилось десять детей, а позже чета удочерила девочку – она стала их общим одиннадцатым ребёнком.       «Бермудский треугольник» – метафора на так называемый «Золотой треугольник», область в Юго-Восточной Азии, покрывающую территории Таиланда, Лаоса и Мьянмы, а также бассейн реки Меконг и её правый приток, Руак. С 1950-х годов является одной из крупнейших плантаций опиума.       «Провал популистской кампании» отсылает к проигрышу партии Сильвио Берлускони на общенациональных выборах 21 апреля 1996 года.       Под «голосом народа» Хайро подразумевает Пабло Эскобара – на пути к политической карьере тот вёл активные кампании, освещающие интересы несостоятельной прослойки общества. В итоге в 1982 году Пабло занял пост замещающего конгрессмена в Конгрессе Колумбии, но, ввиду обвинения в ведении незаконной деятельности, уже в 1984-м был лишён полномочий.       В выражении «старый-новый друг Италии» Хайро ссылается на новый этап сближения Италии и России с подачи итальянского премьер-министра Сильвио Берлускони: 9 июля 1994 года Россия присоединилась к саммиту «Большой семёрки», проходящему в Неаполе, а в октябре – точнее: 14 октября – того же года между двумя странами был заключён Договор о дружбе и сотрудничестве.       На «окровавленном» подоле свадебного платья Джулии в действительности никакой крови нет: дело в дизайне – цвет переходит из белого в алый. Само же платье от кутюр – оригинал дизайна принадлежит Джону Гальяно для дома Christian Dior – было позамствовано у Гвен Стефани. Певица выходила в нём замуж в сентябре 2002 года.