Ледяная пылкость

Ярко светит солнышко, специально выпущенные локоны лезут в глаза, а кожа под бинтами болит. Плохо. Я стою, ковыряю песок сандалией, и слушаю, как Урса общается со своими знакомыми. Скучно. Отбежавший чуть подальше, поганец липнет к какому-то матросу. Я задумчиво расправляю складку на юбке. Мне, против обыкновения, не холодно. Так, слегка прохладно, будто у меня внутри завёлся кондиционер. Учитывая изнуряющую жару, царящую сейчас, это даже приятно. Вот только чертовски непривычно. А ещё внутренняя приятная прохлада резко контрастирует с руками. Их будто варят на медленном огне, и это служит просто отличным напоминанием моей глупости. Сейчас, при ярком свете дня, после чёткого анализа и рассуждений, ночные поступки и мысли кажутся чрезвычайно тупыми. Да, холод меня уже достал, доконал и да — избавиться от него хотелось сверх меры. Но подносить ладони к пламени… На меня, мягко говоря, не похоже. И ладно подносить. Забыться, перестать контролировать своё тело и получить ожог первой степени в итоге — вот это настоящая глупость. Если вспомнить, чем я тогда думала… Да ничем я блин не думала. Отчаянно надеялась, что смогу себя проконтролировать. И когда я закатывала рукава, на самом деле старательно убеждала себя, что это на самый крайний случай, и что эта мера предосторожности не понадобится. Но, видимо, ощущение тепла и отсутствие свидетелей слишком ударили мне по мозгам, и те отключились. Ожог ноет. Урса требовательно подзывает Зуко к себе. Я переминаюсь позади и старательно игнорирую взгляды, прожигающие спину. И отчаянно не смотрю на пароход. Но вот братец уже тут, и Урса подталкивает нас в спину. Я заправляю локон за ухо и поднимаю взгляд на серую громадину. Озая, стоящего на палубе, прекрасно видно. Ожоги ноют. Урса обнимает нас за плечи и мягко машет Озаю рукой. Мы стоим, смотрим как он спускается по трапу, и изображаем идеальную семью. Я скрещиваю ладони, обмотанные бинтами, за спину. Мне определённо не хочется узнавать реакцию Озая на мой внешний вид, но кого и когда волновали мои желания?

***

— Это адмирал Чан со своим сыном. Поздоровайтесь, Зуко, Азула. Мы в унисон здороваемся — заученно и скучно. Занавес поднят, актеры готовы начинать - спектакль "Идеальная семья" продолжается после перерыва на антракт. Прямо сейчас мы, что называется, наносим визит вежливости. — Моего сына зовут Чан, — на этом месте бровь выгибается сама собой. Серьёзно? — Он проводит вас в сад. Зуко быстро увязывается за ровесником, смуглым пацаном со смешной стрижкой, я же со скоростью беременной черепахи разворачиваюсь к ним. Делить досуг с двумя малолетками что-то совсем не тянет. Особенно учитывая тот факт, как по-деловому настроены мужчины. Я просто обязана слинять отсюда в дом.

***

Угадайте, кто выиграл себе право сидеть в прохладной и просторной комнате Чана-младшего? Все верно. У меня тут милая компания из машинок и недо-солдатиков. Этот день прожит не зря.

***

В соседней комнате читает что-то с заковыристыми словами Урса, за окном носится поганец вместе со своим новым другом, а я… а я что-то не вписываюсь в эту идеалистическую картинку. Потому что сижу под дверью и подслушиваю. Не опять, а снова, ага. Ничего личного, просто за дверью собрались поболтать Озай и адмирал Чан, командующий чем-то там. Слова доносятся отрывисто, глухо, но кое-что разобрать можно. — Принц Озай, сезон штормов уже приближается, флоту понадобится дополнительное снабжение никак не позднее двадцатых чисел Яркого. — У нас сейчас нет лишних ресурсов, — отрезает Озай. — Я связывался с Мудрецами Огня. Они считают, что в этом году нам не удастся обойтись малой кровью. Прибрежные зоны нуждаются в укреплении. — Если мы перенаправим необходимую часть ресурсов, пострадает снабжение фронта с Царством Земли. Повисает тишина. Собственное дыхание кажется мне слишком громким. Озай разрывает тишину внезапно и непривычно тянет слова: — Пожалуй, мы могли бы снизить плотность патрулей вблизи Полюсов и отправить корабли к Вам, адмирал. — Рискованно, — но голос Чана-старшего звучит заинтересованно. — Это может ослабить блокаду, дав дикарям шанс выйти из обороны. — Но действенно, — возражает Озай. Голос его звучит всё уверенней и уверенней. — Ресурсы не должны простаивать зря. Тем более, в такой сложной ситуации. Мы должны позаботиться о своих землях, — Озай замолкает — ситуация требует театральной паузы. — Стоит ли захватывать новые территории, если мы не можем обеспечить защиту и благополучие уже имеющимся? — Это тот вопро- бабах! В открытое окно комнаты, в которой я официально сейчас должна находиться, с грохотом залетает мяч. Я беззвучно матерюсь, поднимаюсь с колен и мчусь в спальню, пытаясь не топать. — Эй, Азула, скинь мячик! — поганец оживленно машет руками, рядом притоптывает ногой Чан-младший. Я, не тратя времени зря, от души швыряю мяч и закрываю окно. И возвращаюсь обратно, искренне надеясь, что не пропустила многого. — Войско в сложном положении, но если у нас получится развернуть ситуацию так, как предлагаете Вы… — даже через дверь, не видя лица Чана-старшего, я понимаю, что он сейчас судорожно просчитывает все варианты. — Это может стать ощутимым толчком. Не победой в войне, конечно, нет, но маленьким шажком к ней. — Я надеюсь, Вы поможете мне выдвинуть эту идею на совете, — холодно роняет Озай. Господи, да он весь — одна большая глыба льда, и на курортном острове это ощущается особенно чётко. Чан-старший мигом откликается: — Да, разумеется. Думаю, большинство поддержит идею. Озай не отвечает ничего, лишь как-то странно хмыкает. Я шестым чувством ощущаю что-то неладное и успеваю нырнуть за угол коридора в тот момент, когда дверь открывается. Перед тем, как окончательно свалить в комнату, я успеваю услышать пару слов: — Вы оптимист, адмирал Чан. От слов веет чёртовым холодом. Я всё больше удивляюсь принадлежности Озая к огненным магам.

***

Озай сидит в глубоком кресле под раскидистым деревом, и кажется таким расслабленным, что мне невольно становится стыдно. Он никак не напоминает глыбу льда, хотя лицо всё ещё невозмутимо-высокомерное. Впрочем, мимолетное чувство стыда быстро проходит, и вот я уже подхожу, ни капли не скрываясь, и останавливаюсь в полуметре от кресла. Стою. Жду. Озай глаза не открывает и абсолютно не показывает виду, что услышал мое приближение. Я уже думаю, как его аккуратно разбудить, когда он осведомляется: — И? — Что и? — Ты хотела что-то спросить? — чуточку менее холодно и более раздражённо интересуется он, так и не открыв глаза. Сдерживаю ехидную реплику, киваю в подтверждение своих мыслей, и начинаю с начала: — А почему мы сражаемся уже сто лет? Озай не меняется в лице. Абсолютно никак. Не дрожат веки, не стискиваются зубы, не кривятся в улыбке губы… ничего. — Откуда ты узнала о войне? — Мама, — морщусь от лжи. — рассказала. — Вот как. И замолкает. У меня снова появляется ощущение, что он просто заснул, кинув меня на середине разговора. — В прошлой войне с Царством Земли мы проиграли, потеряв земли, очень важные для нашего народа. Теперь мы смогли вернуть их. И мы позаботимся о том, чтобы никто больше не посмел отнять эти территории у нас. Голос ровный, холодный, но в словах «не посмел» я чувствую уверенность. — А племена Воды? Там слишком холодно и мокро, нет еды, нет ресурсов. Зачем нам воевать с ними? Вообще, любая война — это трата ресурсов. Но война с племенем Воды со стороны выглядит особенно абсурдно и безосновательно. — Контроль. Они представляют возможную угрозу в будущем. Подавить их сейчас вполне возможно, но потребует слишком много сил. Учитывая войну с Царством Земли, нам это не выгодно. Поэтому была создана блокада. — Блокада? — Да. Мы ограничиваем их перемещение, отделяя от возможных союзников и подавляя силы. И, как ты заметила, у них мало еды, а блокада препятствует стабильной торговле. Это ослабляет их, вытягивая силы. Озай всё ещё полулежит, прикрыв глаза. Я всё также мнусь рядом, сосредоточенно заламывая пальцы. С одной стороны, всё звучит логично и закономерно. С другой стороны… об Аватаре не было сказано ни слова. Ни одного. И это, мягко говоря, странно. Насколько я помню, он был более чем важен. Слишком секретная информация? Или слишком уж сложная и жестокая для ребёнка? Молчание надоедает. Я вспоминаю ещё один вопрос, заинтересовавший меня. Нужно же пользоваться случаем, пока Озай в хорошем настроении и не занят. Когда ещё удастся его разговорить… — А чем занимаются Мудрецы Огня? Я думала, что они просто следят за храмами и развивают покорение. Как они узнают про то, каким будет сезон штормов? Озай молчит несколько секунд, а потом я с широко раскрытыми глазами наблюдаю, как по его губам расползается ехидная ухмылка. Сердце падает куда-то в пятки. Упс Кажется, я немного увлеклась нашим с ним разговором. Чё-ёрт… — И откуда ты об этом узнала? — О мудрецах? О них учитель упоминал, — и недоумевающе приподнимаю бровь. Ага, типа, я не понимаю, как только что прокололась. Строить дурочку — лёгкое и необременительное развлечение. Сознаваться в чем-либо я искренне не люблю, ведь до тех пор, пока прямые, недвусмысленные слова не сказаны, всегда можно отвертеться. — Про то, что Мудрецы Огня делают прогнозы относительно грядущего сезона, — и сколько ехидства в словах. Но сильнее всего раздражает внимательный и хитрый взгляд, под которым я позорно краснею, выдавая себя. И вот что ему стоило и дальше с закрытыми глазами сидеть? — Мудрецы являются хранителями огня в храмах, — вдруг сам продолжает Озай. — Это включает в себя не только церемонии обращения к Агни. Большинство храмов расположены непосредственно на вулканах или рядом с ними, так что наблюдение за вулканами, заблаговременное предупреждение об извержениях и уменьшение наносимого ими вреда тоже входит в их обязанности. Про обучение покорению, думаю, ты знаешь. Но кроме этого храмы являются крупнейшими хранилищами знаний нашего народа и осуществляют наблюдение за важными для нас событиями. Так, теперь я уверена, что мне стоит там побывать. Это ж сколько информации! — Прежде всего, конечно, погода. Сезоны штормов, как ты уже могла слышать, — усмехается Озай; я закатываю глаза и игнорирую румянец, выступивший на щеках. — Приносят немало бед нашему народу. Сделанное вовремя предупреждение может спасти множество жизней и позволить грамотно распределить необходимые для выживания людей ресурсы. Также мудрецы следят за небесным циклом, отслеживая положение луны и солнца и их влияние на покорителей огня и воды. Эта информация очень важна для фронта. — А луна тоже влияет на покорителей огня? Не только солнце? — если я его правильно поняла, то это… оч-чень любопытно. Нам пока только читали о покорении, но там не было этой информации. — Тоже, но об этом узнаешь сама, ваше обучение покорению скоро начнётся. А пока иди, собирай вещи, — раздражённо отмахивается Озай, завершая разговор. Ой, да кого он обманывает? Раздражённые люди не расплываются так расслабленно и не щурятся так довольно. Не знаю, что это была за проверка, но я её прошла. Я напоминаю самой себе, что это Озай — эгоист, манипулятор и просто человек, совершивший в каноне отвратительные поступки, но помогает слабо. Где-то внутри плещется довольство и тихое счастье — со мной поговорили. Не как с ребёнком. Не как с умственно отсталой. Как с нормальным человеком. Боже, как мне этого не хватало. И даже больше — мне дали информацию. Я её, конечно, проверю, как только смогу, но пока придётся довольствоваться этим. Озаю же нет смысла врать, правда? Правда?

***

Угольный Остров исчезает, превращаясь в тонкую полоску на горизонте. Я сижу, прижавшись ухом к донышку стакана. В соседней комнате разговаривают Озай с Урсой. Поганец сидит рядом, со своим стаканом, и тоже слушает. Нет, это не подслушивание, не-не-не. Мысли о том, что я учу ребенка чему-то не тому, были, да, но быстро исчезли. Божечки, я ж ему сигареты не предлагаю? Не предлагаю. Вот и всё. Моя совесть чиста. Честно, я не имею ни малейшего понятия, зачем ему это слушать — речь идет в основном обо мне. Но раз хочет, то пускай. — Ты считаешь это нормальным — позволить дочери получить такой обширный ожог? Озай говорит насмешливо, жёстко и холодно. Я веду плечом. Неуютно. Особенно после недавнего диалога — какого-то неформального и… тёплого, что ли. — Нет, я не считаю это нормальным, но ты же не думаешь, что это произошло с моего попущения? — Конечно. Попущение тут ни при чём, имеет место быть лишь безответственность, Урса. — Тебе напомнить значение этого слова, Озай? О какой безответственности может идти речь, если это был банальный несчастный случай, в котором никто не виноват? — О твоей безответственности. Он так мастерски играет интонацией! Хотя, думаю, любого, на кого направлена подобная атака, это подавляет... ну или до ужаса бесит. Братец рядом начинает ёрзать, но я его не останавливаю. Полное отсутствие звуков в комнате с детьми — вот что странно. — Чего ты хочешь добиться этим глупым спором? Азуле это уже не поможет. Я согласно киваю, и Зуко, отвлекшийся на свои мысли, недоумённо моргает. Многозначительно стучу костяшками по его стакану. — Всего лишь твоего признания о том, что ты не смогла уследить за нашей дочерью. Хватит юлить и пытаться манипулировать. — Никаких манипуляций, это больше в твоем духе. Простые факты. И я не имею ни малейшего понятия, как я могла предотвратить это происшествие. Азула облилась кипятком ночью, на кухне… Я почти вижу, как Урса зло и весело щурится, разводя руками, и беззвучно закрываю лицо рукой. Это самая убогая легенда, которой я когда-либо прикрывалась, честное слово. Мне очень повезло найти горячий чайник, оставленный кем-то из слуг. Разлить водичку вокруг и истошно заорать было нетрудно — на тот момент рука чертовски сильно болела. — Для начала, ты могла быть предусмотрительнее. Убедиться, что дети спят, например. И приказать слугам следить за тем, чтобы помещение, в котором дети могут наткнуться на оставленный кем-то кипяток, не оставалось незапертым. К слову, кипяток ещё одна из самых безобидных опасностей, с которой может столкнуться на кухне любопытный ребёнок. Голос у Озая ровный и абсолютно безэмоциональный. Так сложно отбросить болезненное ощущение того, что, возможно, ему на меня глубоко наплевать. Слишком отличается тон их беседы от нашего с ним недавнего разговора. И тем не менее, слишком много внимания к деталям произошедшего для равнодушного человека... Не хочу об этом задумываться, честно, не хочу. — Легко говорить теперь, — фыркает Урса. И, не давая вставить мужу ни слова, вдруг резко поднимается, шурша одеждой. — Что такое? Мы с поганцем дружно округляем глаза. — Азуле нужно перевязать ладони! Мы переглядываемся и подрываемся к кровати. Когда Урса заходит, мы чинно пьем воду из стеклянных стаканов. Я показательно морщусь от лёгкой боли. — Азула, вставай. Время сменить бинты. Я ставлю стакан, пряча улыбку, и поднимаюсь: — Хорошо.

***

Божечки, кто-нибудь, научите Озая общаться с детьми. Мне нравится, что он относится ко мне, как ко взрослой… и ещё больше мне нравилось думать, что я единственный такой ребенок. Но нет — всё гораздо проще. Озай просто не умеет общаться с детьми. Они для него, видимо, уменьшенные копии обычных людей. И хотя где-то в груди, слева, всё ещё противно ноет, я не могу удержаться от улыбки. — Ты должна быть аккуратнее и не допускать подобного впредь, — он хмурится, глядя на мои ладони. Урса за его спиной удерживает невозмутимое лицо, но я чувствую (на каком-то ментальном уровне), что ей страшно хочется закатить глаза. Озай смотрит, молчит, удерживая лицо кирпичом, и вдруг вспоминает, что он что-то забыл: — Мне жаль, с тобой это произошло. Я согласно киваю: — Да, мне тоже жаль. И хватаю стакан с водой, поднимаю к лицу, заслоняясь. Если я сейчас засмеюсь, будет неловко. Озай стоит, оглядывает комнату, задерживает взгляд на Зуко… перед тем как молча развернуться и выйти. Урса кидает на меня беспокойный взгляд и выходит следом. Я, не дожидаясь щелчка закрытой двери, складываюсь пополам. Озай, может, и гений-манипулятор-плохой человек, но сейчас эта холодность кажется ужасно смешной. А его отчуждённость — банальным неумением в социализацию. Я смеюсь недолго, потому что вскоре слышу тихий всхлип. Лёгкое настроение, такое невесомо-пушистое, похожее на облачко, лопается, будто мыльный пузырь. На другом конце кровати сидит братец, уткнувшись в собственные колени. Учитывая, что в комнате нас двое… Он плачет? Я откидываюсь на стену и скрещиваю руки на груди. Повторный всхлип, исходящий от свернувшегося Зуко, подтверждает информацию. Ровно как и трясущиеся плечи. Поганец плачет. Блять. А, собственно, почему? Я не психолог, но обычно могу ответить на этот вопрос. Однако этот случай… необычный. Ладно, если попытаться рассуждать — после чего он заплакал? После ухода Озая. Но ведь тот ничего ему не сказал… Я растерянно кручу стакан в руках. Проходит минута, другая, третья… После десятого всхлипа я не выдерживаю: — Ты чего ревёшь? Поганец даже не поднимает лица, бурчит что-то неразборчиво. — Чего? — Ничего! — восклицает и зарывается в колени глубже. — От ничего не начинают плакать, — логично заявляю я. В ответ мне говорят целое ничего. Пальцы начинают перебирать грани стакана быстрее. — Почему ты не хочешь мне сказать? И снова неразборчивое бурчание. — Боже, да вытащи ты голову, страус, не слышно же ничего. И он действительно приподнимает голову, чтобы, блестя глазами, выкрикнуть: — Ты не поймёшь! — Чего не пойму? Я склоняю голову набок. Стакан опасно наклоняется, вода подступает к краям. — Отец за тебя волновался! Он разговаривал с тобой, а на меня даже не взглянул! Я замираю, лишь пальцы правой руки всё не останавливаются. Вот и наступил этот чудный миг. Надо запомнить этот день. День, в который я начала отвечать за поступки Озая. (Как же хорошо, что он не был свидетелем нашего вчерашнего диалога). — О, обмен парой реплик уже называется разговором… Как долго я спала, — я отмираю, забираюсь с ногами на кровать. — И, если ты захочешь в следующий раз привлечь внимание Озая… иди и получи чёртов ожог. Я вдыхаю-выдыхаю, стараясь успокоиться. Он же ещё ребенок, он может воспринять это за инструкцию к действию… — Пойми, он пришел сюда только от того, что Урса его вынудила. Он старается не пересекаться с нами лишний раз и не заговаривать, и знаешь почему? — Нет! Ты все врёшь! — Разуй глаза и взгляни в лицо фактам! — Отец любит нас! Я посмотрела в золотисто-карие глаза со стоящими в них слезами и вдруг чётко поняла — если я начну сейчас это отрицать, настоящего доверия и авторитета не завоюю уже никогда. — Да, он любит нас, — произнесла абсолютную ложь и постаралась не сморщиться. — Вот только он все ещё общается с нами крайне редко. Хорошо, если раз в месяц. Из угла раздаётся недовольное сопение, но никаких криков. Хороший знак. — Ты же видел, Урса буквально привела его за ручку! — Врёшь! — вскидывается поганец. Я не могу сдержать стон: — Зачем?! Зачем мне, чёрт побери, врать? — А я откуда знаю! — нервно кричит на меня этот… этот неуравновешенный истерик. — Ты просто врёшь! — Я не вру! — Докажи! — А и докажу! Зуко аж замирает. Да и я сама, честно говоря, замираю — слишком внезапно это согласие даже для меня. Недо-план, вероятный вариант возникает в моей голове за секунды, и я ядовито скалюсь: — Только будь добр в следующий раз открыть глаза пошире. Самая мягкая интерпретация того выражения, что крутится на языке. Поганец вновь начинает сопеть. Я устало пью водичку и только теперь замечаю, что разлила половину стакана. И хорошо, что разлила на пол, а не на кровать. Устало вздыхаю… и ничего не делаю. Пускай оно само… как-нибудь. Высохнет же, рано или поздно. Лично я с кровати теперь вставать не собираюсь. Плыть ещё несколько часов, и я буду спать. И никто меня не остановит.