Вечная загадка, вечное приключение

      У Лаксаса были своя хата и достаточно зашуганные соседи, чтобы можно было собраться небольшой компанией и нажраться. У Миры была гитара, и прямые руки. У Каны было бухло.       Все остальные участники этой вакханалической херни обладали разве что чувством вины. Но Грей упорно говорил, что уж он-то в этой компании носитель здравого смысла. С ним не спорили.       Потому что с психами не спорят, да.       В общем, у них была хата, гитара и много-много выпивки. В какой-то момент это все сходилось, и они заканчивали лежащими где попало, счастливо невменяемыми и горланящими песни.       Кто был во что горазд, не обращая внимание на наличие музыкального таланта, хотя, говоря откровенно, будь они трезвее, Эрзе в руки инструмент никто бы не дал. Она кое-как могла заплетающимися пальцами наиграть что-то простое, но слуха у нее все равно не было, так что угадать, что она по пьяни там играет, можно было лишь вылакав бутыль-другую. То есть находясь в той же кондиции.       Иногда гитара попадала в руки Грея. У него слух был, но петь на местном языке он отказывался, бормоча что-то свое, что никто не понимал. Но если бы за стенкой трясся, молясь чтобы импровизированный концерт закончился, кто-то с того же севера, он бы знал, что бормочет Грей о морском береге, песке, секретах и тоске. Но поскольку слух у него все-таки был, все слушали с немым почтением, мол, ничего не поняли, но звучит круто.       У Каны заплетался язык, поэтому, что бы она ни пела, все было с нецензурщиной через слово, а между матом были исковерканные пьяным языком слова. Она сбивалась, ржала и ругалась — и все сама с собой. И даже песня о любви в ее исполнении звучала как нечто агрессивное и смешное, но, черт возьми, совершенно немузыкальное.       Мираджейн вечно тянуло на песни о павших товарищах, и когда гитара попадала в руки к ней, всем хотелось выйти в окно. Одно дело слушать, как нежный голос Миры выводит все ноты в гильдии, где они не бывали набуханы вот прям настолько, а другое дело, когда они собирались вместе, заливали все свои проблемы алкашкой и, не говоря ни слова о себе, изливали души.       Впрочем, иногда на хате у Лаксаса звучали и сбивчивые рассказы. Но это было не страшно, когда все присутствующие одинаково пьяны, и одна половина сказанного — пьяный бред, а другая — потерялась в закоулках пьяных разумов слушателей. Иногда случались, конечно, казусы, когда они все дружно проснулись в поезде, следующем в Эру, и поехали они, собственно, бить рожу советнику Сигрейну. Никто не помнил, зачем точно, но все знали, что набить ему рожу нужно, потому что Эрза что-то там наизливала ночью такое. Лаксас был условно самым старшим и самым похмельным, поэтому то, как они транспортировали его немаленькую тушу (предварительно вытряхнув всю наличность из его карманов), пересаживаясь на пассажирский состав, едущий домой, было достойно целого романа. Потому что они, ну, были и сами в не сильно отличном от его состоянии. Столько ругани, стонов и кряхтения станция не видела никогда.       В общем, иногда их посиделки были опасным дельцем.       И как-то раз к ним даже Мистган прибился. Точнее, в один из его визитов Лаксас отказался уходить в сон, и позвал его прибухнуть, не особо надеясь на результат. Мистган пришел.       Ребята, видевшие его воочию впервые, откровенно пялились.       Лаксас рыкнул на них, мол, что вы как из дикого края.       Грей попытался открыть рот и сказать, что именно так южане и зовут его родину (он никогда не упускал шанса придраться к словам), но Лаксас предугадал это и всучил ему гитару, мол, начинай.       Грей начал. Отхлебнул из своей бутылки, откашлялся, приводя голосовые связки в подобие готовности, и начал.       Мистган слушал вежливо, неловко отхлебывая вино прям из горла, деликатно приподнимая краешек маски, так что видно было лишь подбородок и немного рот.       Предосторожности были лишними, в этой компании уважали тайны, но у каждого свои тараканы в голове.       После Грея гитара попала в руки к Мире, а потом к Лаксасу. Лаксас особо не старался, перебирал струны и больше говорил, чем пел, вспоминая, что там что-то надо тянуть в лучшем случае под конец строки. Никто не возражал. У Эрзы не было слуха, а Кана не контролировала руки и язык. Все нормально.       Мистган, даже если понял, куда попал, сбежать не торопился. Хлебал из своей бутылки и потряхивал в такт музыке босой ногой (они все разувались на пороге, в надежде, что если потянет на подвиги, пьяный мозг передумает, пока они будут искать свою обувку. Это помогало не всегда, но и сломанные часы дважды в сутки бывают правы).       Локи порадовал какой-то стародревней балладой о любви, от которой захотелось выйти в окно снова. Им с Мирой не разрешалось сидеть рядом, во избежание передоза тоской. Локи знал много этого дерьма, иногда даже на языках, за возможность услышать которые Леви, волшебница веского слова, продала бы душу. А они задарма вот так. И даже позволяли себе кидаться в него тем, что под руку попалось, когда он особо тоску нагонял (попадали редко).       Эрза чувствовала себя плохо без брони, заменяя ее чем-то, во что можно завернуться. Она поправила на себе клетчатый плед и передала гитару Мистгану.       Тот ошалело глянул, будто ему гадюку протянули.       — Здесь нет правил, — сказал Лаксас, — если нечего сыграть, можешь пропустить. Сиди и слушай.       Мистган качнул головой, и принял инструмент. На пробу провел пальцами по струнам, вырывая звуки. Его голос за маской глухой и тихий, почти шепот, слов не разобрать, будто Грей на своем языке музыкально бормочет, стесняясь нормально петь. Видно, что Мистган играть не умеет, а скорее учится сейчас на ходу, пытаясь подогнать звучание струн под мелодию в голове.       По крайней мере, он не был Эрзой, которая играла, не слушая музыку, чисто механически воспроизводя последовательность действий.       В какой-то момент его голос стал чуть четче, и Эрза крупно вздрогнула, уставившись на Мистгана, как на призрака. Закончив, он передал инструмент Кане, которая тут же забренчала какую-то застольную лихую песню.       Мистган вздохнул, увидев Эрзу, замершую на своем месте, съежившуюся, держащуюся за плед, как утопающий за последнюю соломинку, будто бы клетчатый кусок переплетенных шерстяных ниток мог ее защитить от опасностей реального мира.       — Ты… — тихо протянула она задушенным голосом. — Дже…       Мистган покачал головой.       — Мы разговариваем впервые, Эрза, — тихо возражает он. — Но я знаю, кого напомнил тебе. Я — не он. Не бойся, я никогда не причиню тебе вреда.       Эрза торопливо кивает, немного расслабляется, отхлебывает из своей бутылки два мощных глотка. Рука, держащая бутылку, ходит у нее ходуном, и пальцы, сжимающие тару, белеют от напряжения.       — Ты… ты можешь… — она неловко проводит по воздуху у своего лица, будто снимая воображаемую пелену.       — Не стоит, — отказывается Мистган. — Мое лицо не принесет тебе покоя, лишь хуже сделает. Мы похожи. Прости.       — Он твой брат?       — Мы… не были рождены от одних и тех же людей. И мы даже не виделись никогда, но я знаю, что он есть на этом свете, и мне грустно, что этот человек навредил тебе, потому что, хоть я и стараюсь с вами не сближаться, вы все всё равно мои товарищи и друзья. Ближе, чем моя далекая во всех смыслах семья.       — Это странно.       — В мире много загадок и странностей, Эрза. Не будем больше об этом. Я не собирался говорить тебе все это, но я должен был успокоить тебя. Мне не хочется причинять тебе боль даже в этой мелочи.       Эрза хрипло смеется.       — Я тебе верю. Он… сейчас упивался бы моими страданиями. Когда-то… нет, но сейчас, я думаю, ничто бы не доставило ему большего удовольствия.       Лицо у Мистгана сокрыто почти полностью. Но Эрза видит его глаза — такие же ведь, как можно было не заметить с самого начала. И глаза эти жесткие. Почти яростные. Кем бы он ни приходился ему, слова Эрзы разозлили и разочаровали его. Как бы все не вылилось во второй поход на обидчика Эрзы. Впрочем, они все еще не настолько пьяны, чтобы идти воевать.       Их тихая беседа явно осталась без особого внимания, может, Грей еще что-то услышал, как самый внимательный. Он даже под воздействием алкоголя довольно долго не терял профессиональных навыков созидательного мага, а именно: внимания к деталям и готовности вдохновляться на магию от чего попало. Иногда между вливанием в себя алкоголя и бренчанием на гитаре Грей создавал какую-то мелочь изо льда и игрался с формой, перестраивая структуру уже созданной безделушки, красиво выглядело, но ему с пьяну не хватало концентрации, так что неизбежно что-то шло не так, и льдышка разваливалась на не подлежащие восстановлению куски. Грей цыкал недовольно и тут же забывал о забаве, а Кана подбирала волшебный нетающий лед и швыряла к себе в стакан, если пила виски. Если нет, то пыталась швырнуть за шиворот Локи или Лаксасу. С самим Греем не получалось по очевидным причинам: на холод он не реагировал, да и шиворот, за который полагалось бросать, не то чтобы всегда имел при себе.       После Каны гитара вновь попала к Фуллбастеру, и тот завел свою тихую песнь о словах, обмане и тенях прошлого. Локи в стороне то ли удачно притворялся, что не понимает ни слова, то ли и в самом деле наслаждался лишь звуками чужеземной речи.       Эрза чуть успокоилась, перестала бросать странные взгляды на Мистгана, и даже, раскрасневшись от выпитого, чуть выпуталась из пледа, получив хмельной заряд уверенности. И даже пыталась подпевать Грею, подражая звукам, не зная слов. Грей фыркал и смотрел насмешливо на ее неловкие попытки. И в этот момент они не понимали друг друга примерно одинаково, Эрза — потому что не знала языка, Грей — потому что звукоподражания Эрзы были далеки от чего-то осмысленного.       Он сидел на полу, прислонившись спиной к дивану, и практически над ним полулежала Мираджейн, покачивающая ногой в такт воображаемой мелодии.       Бутылки пустели, и вместе с ними пустело и наполняющее каждого из них разочарование в жизни. Не оттого, что их взамен наполняла пьяная радость, или алкогольное опьянение рождало какие-то абсурдные поводы жить, но оттого, что человек не способен долго испытывать одно и то же без подпитки. И излитое их горе, пусть невысказанное вслух, оставляло после себя ничто. Ничто, которое чуть позже заполнит что-то новое, а хорошее или нет, покажет время.       Хотя оптимистов в этой комнате не было.       Так что они лишь надеялись, что будет не больнее, чем раньше.       Первой заклевала носом Эрза, вернувшаяся с задания днем и вместо полноценного отдыха решившая посетить их крохотный междусобойчик.       Потом свернулась клубком на диване убегавшаяся днем в гильдии Мира. Задремал Грей, откинув голову на диван. Уснула Кана, устроившись под боком у Фуллбастера.       Локи, перебирал струны гитары без слов, играя песни одна за другой, ведь из круга их осталось трое, и Лаксас с Мистганом музыкальным энтузиазмом не обладали.       Локи совершенно выпал из реальности, оставшись в иллюзии, где были только он и песни давно ушедших времен.       — Ну, как тебе? — шепотом поинтересовался Лаксас у Мистгана.       — Это было довольно весело, — откликается Мистган, поправляя на Эрзе сползший плед.       — Да мы вообще крутые, чего бы и не снисходить до нас, простых смертных, иногда.       — Я никогда не считал себя выше вас. Скорее… наоборот. Мне не место в этом мире, и я не знаю, сколько еще я смогу быть здесь, возможно, мне придется однажды вернуться домой. Возможно, навсегда. Должен сказать… это будет тем, по чему я больше всего буду скучать, когда… меня здесь не будет.       — Ты там что помереть собираешься? Не. Тупая идея. Ты вообще-то маг S-класса моей гильдии, ты же не лох какой-то. Не смей там позорить нас своей смертью.       Мистган смеется.       — Смерть не вариант, да.       — Кстати, что у тебя за терки с Эрзой? Она полвечера вся как на иголках сидела.       — Она замечательная, но ей не повезло с одним человеком.       — Советником Сигрейном.       — И так уж вышло, что у нас с ним одно лицо. Это ее тревожило, пока я не объяснил, что нас ничего не связывает.       — Разве это не должно быть тайной?       — А разве здесь не принято хранить секреты? — ответил вопросом на вопрос Мистган. — Я рассказал только потому, что не хотел, чтобы ты думал, что у нас с ней какие-то проблемы.       Лаксас хмыкнул.       — И сейчас ты уйдешь.       — Да. Я пойду, спасибо за гостеприимство.       Мистган растворился в заволокшем комнату тумане.       Лаксас, чувствуя непреодолимое желание заснуть, выругался. Он был слишком пьян, чтобы сопротивляться чарам. Жалобно тренькнула посреди аккорда гитара, выпавшая из рук вырубившегося Локи.       Наутро, варясь в похмельной полудреме, Лаксас знал лишь то, что Мистган этой ночью был.       Маска так и не покинула его лица, хотя Лаксасу казалось, что он почему-то знает, что под ней. Он помнил, Эрза тревожно вздрагивала всякий раз, как гитара совершала круг по рукам и оседала у иллюзиониста. Впрочем, это было одной из немногих вещей, что остались у всех в памяти. Остальное, вестимо, подчистил, скрытная зараза.