Ушки и хвост

      — Кто он?! — Джин слишком неприлично для только что случившегося знакомства выпучил глаза, с крайней степенью недоумения смотря на устроившегося на его диване высокого седовласого мужчину, который уже что-то активно делал на экране своего смартфона.       — Он вам не рассказывал? Странно, мне показалось по его разговорам, что вы близки. — Хан очень искренне удивился, что заметив, что к недоумению на лице Джина прибавилось еще и раздражение, поспешил уточнить. — Юнги — приемный сын Мин Юонга, которому тот отписал все свое наследство.       — Сын, значит… — Джин уже думал о том, что, скорее всего, был недостаточно хорош, чтобы узнать такую сенсационную новость.       — Да, он усыновил его для того, чтобы у Юнги была возможность учиться и он мог получить официальные дипломы о соответствующем образовании, которые в будущем помогут ему получить профессию и обеспечивать себя.       — Он учился в университете?.. — Джин помнил о домашнем обучении, но не помнил, чтобы Юнги говорил ему о том, что закончил университет.       Хан смотрел на него с недоумением.       — Да, причем, с отличием. — Он приложил свой смартфон к уху, явно совершая в этот момент какой-то звонок. — Телефон недоступен, ну конечно!       — Так, и что хочет с ним сделать Югём? — Джин уже думал, что в принципе, его не расстроит теперь даже вариант с расправой, после того, что он узнал. Не от Юнги.       — Я не могу сказать. В том то и проблема, что Югём очень непредсказуем. Знаете… Это странное чувство. С одной стороны, я уверен, что он хороший порядочный человек, а с другой… Его знакомства и то, в какой среде он вращается… Плюс те подвиги, что числились за ним в молодости… Может, близким он бы никогда не причинил бы вред, но человеку, который увел у него наследство отца и собственно самого отца…       — Нам в любом случае, не справиться вдвоем, если учесть, что мы оба далеки от всего, что касается освобождений и прочего, являясь явно не физическим ресурсом. — Джин взялся за телефон. — Я знаю двоих, которые спасли уже одного хорошего человека из заточения.       — Вы о Намджуне? Он мне немного рассказывал об этом. Но вообще, вы правильно мыслите. Только нужно решать все быстрее.       — Я как раз занимаюсь теперь этим. — Джин быстро набирал сообщение, затем подняв глаза на взволнованного Хана. — Где он может его держать?       — Я не знаю. Вообще, не представляю себе…       — Ну, если бы мы опирались на распространенные киносюжеты о маньяках и прочих трагедиях, логично было бы предположить, что Югём отвезет его в свое фамильное гнездо, которого его лишили, и там попытается… Что-нибудь сделать. Это похоже на него? — Джин был очень серьезен, правда беспокойство за Юнги в нем заменилось каким-то другим, не столь благородным чувством. Хотя, беспокойство все равно присутствовало.       — Мы можем начать с него. Но я не знаю, как получится… — Вдруг глаза Хана округлились почти в ужасе. — А вдруг там будет не только он, но еще его подручные, которые как раз и держали Намджуна?!       — Разумеется, они там будут. Но я, кажется, смог привлечь троих, а значит, преимущество будет на нашей стороне. Хотя бы численное.       И трое прибыли на место в течение получаса. И Джин, открыв дверь и впустив внутрь своего брата и его, очевидно, ставшего ручным тигра, слишком откровенно уставился на кролика, который не решался войти и не знал, как начать знакомство.       — Классные уши. Меня зовут Джин. — Нужно всегда начинать с главного, и до этого прижатые к голове белые кроличьи ушки тут же бодро вытянулись.       — Спасибо, у меня еще хвостик. Чонгук.       Когда с формальностями было покончено, пришло время браться за план.       — Эх, жаль у меня больше нет транквилизаторов, это бы очень облегчило задачу. Надо было взять у Хоби хотя бы пару ампул... — Чимин качал головой, затем задумчиво посмотрев на Хана. — Скажите, мистер Ли, а почему вы сразу не сказали мне, что это ваш знакомый, причем, настолько социализированный? Я ведь всерьез собирался оформлять ему место в реабилитационном центре.       — Ну… — Хан замялся. — Это была тайна. По крайней мере, мы стремились сохранять это втайне до того момента, как он вступит в права наследства.       — Чтобы не узнал родной сын мистера Мина? — Чимин продолжил испытующе смотреть на неожиданно смутившегося такими прямыми вопросами Ли Чен Хана.       — Это была воля мистера Мина, которую мы просто исполняли. Юнги должен был всегда находиться под присмотром, ну вдруг там чего… Собственно, вот…       — Ладно, хватит разговоры разговаривать! Каждая минута на счету! Вдруг, его уже начали пытать! — Чонгук решительно поднялся, явно вновь почувствовав себя героем какого-то остросюжетного боевика. — Нужно ехать и решать на месте! И чтобы не нарваться на хладный труп, нужно ехать прямо сейчас! Так мы сможем их хотя бы отвлечь от расправы! С нами тигр вообще-то!       — Так, он человек вообще-то, и… — Чимин, который крепко держал Тэхена за руку, собирался негодовать, но Чонгук тут же пресек это.       — А я тхэквондист, так что, смогу его прикрыть при ближнем бое! Мы уже с ним успели сработаться. - Чонгук хитро посмотрел на Тэхена, получив в ответ очень самодовольную улыбку, увидев которую, Чимин закатил глаза.       — А я профессор философии, и смогу бандитов заговорить, при более близком знакомстве. — Однако, Джин тоже решительно поднялся. — Компания у нас, скажем прямо, супергеройская. Поехали. На нашей стороне эффект неожиданности. Я возьму брата с Тэхеном, а вы, мистер Ли, берите этого воинственного кролика. И понадеемся на лучшее.

***

      Юнги стоял напротив двери, ведущей в особняк, в котором он провел большую часть своей жизни, и не решался войти. Не потому, что он боялся встретить там Югёма, а просто… Наверное, было слишком много воспоминаний, к которым нужно было морально подготовиться. И как только он подготовился, несколько раз глубоко вдохнув и выдохнув, он дернул дверную ручку, которая очень легко подалась, впустив его внутрь.       В холле было тихо. Во всем доме было почти привычно тихо, и единственное место, откуда доносились звуки какой-то тихой и спокойной суеты было явно на кухне. Кажется, Юнги уехал отсюда только пару недель назад, но после смерти Юонга… Казалось, что он не был здесь слишком давно, настолько опустевшим, без своего хозяина теперь был этот дом.       Заглянув на кухню, он сразу увидел высокого молодого мужчину, который расправлялся с чем-то, что находилось на разделочной доске и было скрыто от глаза Юнги. Широкие плечи, на которых была белая рубашка, закатанная в рукавах, и черные прямые брюки. Просто, очень официально, но при этом вполне расслабленно, и со вкусом.       — Прошу прощения. — Юнги сначала постучал по выполненному из черной древесины одвирку, затем только подав голос.       Мужчина тут же обернулся, сжимая в руках нож, и Юнги сразу убедился в том, что это был именно тот, кого он искал.       — О, я не планировал накрывать на гостей. — На лице мужчины было недоумение. — Смею предположить, что вы Мин Юнги. Мой внезапно объявившийся брат.       Юнги быстро кивнул, пытаясь угадать настроение все еще сжимавшего в руке нож мужчины, в красивой, густой, подернутой сединой бороде которого он смог в следующий момент разглядеть дружелюбную, пусть и лишь уголками губ улыбку, которую видел тогда, на похоронах.       — А я вас искал, между прочим. Очень хотелось познакомиться.       — Вы не собираетесь меня убивать? — Юнги был невозмутим, решив проверить, насколько разряженной была установившаяся между ними атмосфера.       — Разумеется, собираюсь. Вы же видите этот нож. Но для начала нам стоит пожать руки. — Мужчина все же отложил свое холодное оружие, затем вытер руки о полотенце и после этого подошел к Юнги, протягивая свою широкую ладонь. — Мин Югём. Можно просто Югём.       — Юнги. — Он вложил в ладонь свою руку, ощутив лишь тепло и мягкость крепкого рукопожатия. Юнги сразу почему-то решил, что может позволить себе снять скрывающий его уши капюшон. Возможно, потому, что он совершенно не чувствовал опасности.       — Ох, вы гибрид. — Югём снисходительно улыбнулся. — Я бы очень хотел погладить ваши уши, потому что никогда до этого так близко не общался с гибридами, но это будет бестактно. Присаживайтесь.       Он гостеприимно указал на расположенные вокруг массивного обеденного стола стулья с мягкими сидениями, которые очень хорошо были знакомы Юнги, и он сразу очень удобно устроился.       — Хан наверняка вас застращал. Не знаю, почему, он и вправду считает меня гангстером. Я, разумеется, не слишком красиво пытался ограничить свободу мистера Кима, но он не пострадал. В отличие от моих ребят, которые потом еще долго отходили от седативного похмелья. — Югём качал головой, опираясь теперь на один из стульев, и с любопытством смотря на Юнги, который явственно ощущал на себе этот прямой взгляд, знакомый ему взгляд, взгляд Юонга. — Я сейчас закончу с мясом и… Планировал только перекусить, в одиночестве. Вообще, я пытался узнать о вас, благодаря своим многочисленным связям, но единственное, что у меня было — этот адрес, по которому вы были зарегистрированы. Наверное, поэтому я здесь. А может, это просто приступ ностальгии.       Югём вернулся к разделочной доске, и через несколько минут на столе находилось небольшое блюдо с холодной нарезкой из запеченой говяжьей вырезки.       — Юонг очень часто любил так перекусывать. — Юнги впервые улыбнулся, увидев, что Югём принялся за мясо с аппетитом, явно в этот момент не испытывая никаких негативных эмоций и планов.       — Недаром я его сын. — Югём улыбнулся, но на этот раз с оттенком спокойной грусти. — После его смерти я стал сентиментальным. Знаешь, с твоего позволения я позволю себе опустить формальности, когда он умер, я вдруг понял, что не могу вспомнить ничего плохого. В голову лезли только приятные воспоминания, хотя я отчаянно пытался его винить и ненавидеть, просто чтобы облегчить горе.       — Югём, я должен кое-что тебе передать. И я хотел бы, чтобы ты ознакомился с этим прямо сейчас. Я могу выйти, чтобы не смущать тебя своим присутствием, но это действительно, важно.       Мужчина взял протянутый ему дневник, открытый на последних страницах.       — Он писал это, уже будучи прикованным к постели, потому иногда может быть неразборчиво, но… — Юнги поднялся. — Думаю, ты сможешь все понять.

Письмо для Мин Югёма от Мин Юонга

      Я слабый человек, сынок. Ты прекрасно знаешь, что я никогда не смог бы признать это вслух просто потому, что ты такой же как я. Наверное, это ужасно пошло и банально — сидеть теперь и выливать на бумагу то, что давно было спрятано в отвратительный чемодан без ручки, лежащий на сердце, в который я всегда боялся заглянуть. Мне бы стоило теперь пытаться убедить тебя в том, что всегда тебя любил и ни на секунду моя любовь не становилась меньше. Больше тоже не становилась, но это только потому, что родительская любовь всегда одинаковая. Одинаково не имеет меры.       С возрастом я стал сентиментальным, и это стало очевидным тогда, когда в моем доме появился этот забавный котенок, на моих глазах превратившийся в серьезного сознательного юношу. Я взял Юнги с уверенностью, что сделаю из него человека, доказав всем что-то, что на самом деле было для меня неважно. Это было эгоистическое желание изначально. Я не альтруист, как многие считают, и всегда был честен с Юнги, не давая ему ложных надежд на свое искреннее и неподдающееся объяснению обожание. Мы были друзьями, между нами всегда залегала та грань, которой никогда не должно было быть между мной и тобой. И которую я сам проложил. Специально. Да, Югём, я сделал это намеренно, и мной опять же руководили эгоистические стремления.       Соён часто сокрушалась, что ты получился весь в меня. Мой проницательный и иногда довольно холодный и потому неприятный взгляд, мой слишком твердый и плохо поддающийся компромиссу характер… А я всегда отвечал ей, что ты взял от нее самое прекрасное, самое доброе и красивое, что можно найти в человеке — улыбку. У тебя ее улыбка. Ты, наверняка, не замечаешь, но когда ты искренне радуешься или испытываешь какие-то положительные эмоции, твое серьезное и строгое лицо мгновенно озаряется. Именно улыбка всегда выдавала в тебе хорошего человека. Ты хороший человек, и я всегда это знал, несмотря на то, какой путь ты выбрал.       Я эгоист. Я херов эгоист, слабый неврастеник, который пытался убедить себя, что жизнь - это всего лишь жизнь, а смерть - это всего лишь прекращение жизни. Но я не пережил смерь твоей матери. Я как будто смирился, но пережить не смог. И именно поэтому мне было тяжело дарить тебе ласку и заботу. Мне легче было видеть в тебе отражение себя, своей самой неприглядной и постоянно находящейся на виду части — холодный, сухой скептик, неспособный ни на какие нормальные человеческие проявления. Но знаешь, я просчитался. Я не хотел испытывать боль, видя в тебе покойную жену, но вместо этого постоянно испытывал грызущее меня изнутри чувство вины. Когда ты смотрел на меня своими блестящими умными глазами, надеясь на ласку и заботу, которую заслуживал и которую я был обязан, ОБЯЗАН тебе давать, но… Я не пострадавший в этой ситуации, сынок. В этой ситуации пострадал только ты. А я злодей. Я говорю это искренне, не пытаясь вызвать жалость к себе — ты знаешь, я терпеть ее не могу. Я злодей, который так и не смог сказать всё тебе это в лицо.       Мне бы, наверное, стоило написать все это и сжечь, а потом съесть золу, чтобы никто не увидел мое гаденькое покаяние, но, как говорили древние и благородные, о поступках должны судить потомки, а ты мой единственный потомок, суд которого я заслужил и суд которого является, наверное, самым страшным. Хотя… Нет, Юнги тоже прочитал мое покаяние. Знаешь, я всегда боялся, что невольно вложу в него то, чего всегда было во мне в избытке, поэтому я всегда держал его на расстоянии. Я не хотел портить ему жизнь. Пусть он и гибрид, он заслуживает нормальную человеческую жизнь. Он заслуживает, чтобы его любили и уважали, а стань он моей копией, его бы не за что было уважать. Он честный. И прямолинейный. Как каждый уважающий себя Мин. Кроме меня.       Я усыновил Юнги, чтобы потом отписать ему свое наследство. И дал ему указания по поводу того, как им распорядиться. И я точно знаю, что Мин Юнги сдержит свое обещание. Он никогда не был моим сыном, но стал утешением.       Я знаю, что ты в любом случае отказался бы от моих денег. Гордость. Это отвратительная черта, которая всегда почти ломает жизни, если мы берем наше время, а не времена рыцарских романов. Ты гордый. Как был гордым я. Теперь я сентиментален. Это уже как будто старческая сентиментальность, беззубая, готовая каждый раз через прорехи в зубах выдувать слюнявые пузыри умиления. Это отвратительная сентиментальность, которая не отражает ничего положительного — это просто так проявляется немощность психики. Я еще не так стар, но уже немощен.       Сынок. Я не знаю, что еще могу тебе написать. В нашей истории не будет счастливого конца. Мы не обнимемся, и я не буду пускать тебе в плечо слезы раскаяния. Я не способен на такое. Я… Не способен ни на что по-настоящему самоотверженное и героическое. Я слабый человек. А ведь моей единственной силой могла стать забота о тебе. Ласка. Отеческие объятия, иссушающие любые слезливые переживания. Обычно, это удел матерей, но… Я не хочу говорить об этом. Я просто хочу, чтобы ты знал, что с моей смертью ты не останешься сиротой. Ты никогда не будешь сиротой, просто потому, что при жизни родители любили тебя настолько, что этого хватит до конца мира. Я любил тебя и люблю так. И… Мне остается надеяться, что ты поймешь. Что ты простишь хотя бы мою память. Я не заслужил услышать прощение от тебя перед смертью. Я не заслужил испытать это облегчение, увидев в твоих глазах слезы. Но я хочу, чтобы ты простил меня и позволил остаться в своем сердце. Прости мою память. Прости то, что от меня останется.       Единственное, чего я хочу, чтобы ты был счастлив. Как угодно. Хочу, чтобы люди чаще видели твою улыбку. Хочу, чтобы люди знали, что ты хороший человек. Твоя мать просто не могла родить негодяя, как я не пытался все испортить своими генами. Люблю тебя, сынок. Намного больше, чем вообще способен, но меньше, чем ты на самом деле заслуживаешь.       P.S. если ты прочитал это письмо до конца, я должен сказать, что высохшие мокрые следы с размытыми чернилами — это не слезы, а пот. Ты же понимаешь...       Ожидание затянулось, и Юнги решил самовольно вернуться, не дожидаясь, когда его позовут. Он застал Югёма, стоящего у окна, ведущего в сад, оперевшись двумя руками на подоконник.       — Все в порядке? — Юнги осторожно подал голос, но Югём не обернулся.       — Не в порядке. Ничего не в порядке. Это тяжело. — Его голос совсем немного дрожал, явно сдерживаемый из последних сил характером, и Юнги терпеливо опустился на стул, в ожидании, когда Югём отойдет.       Отойдет от подоконника, и он сделал это спустя минуту. Кажется, у него были влажные глаза, но Юнги не мог сказать точно, так как вместо стола, он направился к антикварному деревянному буфету, достав оттуда откупоренную бутылку виски и два стакана.       — Наверняка, вы не успели его допить. — Он поставил все на стол, сразу наполнив оба стакана, один из которых тут же осушил.       — Наверное… Знаешь, Югём, я пришел сюда так спокойно и свободно потому, что твой отец, несмотря ни на что, доверял тебе. Он всегда говорил мне, что сам виноват в том, каким ты стал.       — Я никаким не стал. Я остался таким, каким был тогда, когда мамы не стало. Я никогда ни с кем не говорил об этом, даже с Ханом, который всегда боялся поднимать такие острые вопросы в моем присутствии, хотя всегда хотел мне помочь — я знаю. Так вот, если ты не возражаешь… — Он прямо посмотрел на Юнги, и тот отрицательно покачал головой, заметив, насколько блестящим был взгляд Югёма. — Мама разбилась в автокатастрофе, когда мне было пятнадцать. Раньше, когда видел такое в кино, думал, что все эти трагедии преувеличены, но теперь знаю, что действительно так, в такие моменты жизнь изменяется раз и навсегда. Мы с отцом очень похожи, потому и изменились оба одинаково, закрывшись от всего внешнего. И, как оказалось, оба одинаково хотели открыться друг другу. Вся моя слава испортившегося мальчишки, который выпорхнул из-под опеки отца и тут же вступил на кривую дорожку, была моим собственным изобретением. Говорят, что дети начинают плохо учиться и хулиганить тогда, когда чувствуют нехватку в родительском внимании. Со мной было то же самое. Я уже успел получить хорошее воспитание, потому все мои проделки и подвиги были лишь желанием обратить на себя внимание отца, который в один момент как будто забыл обо мне. Я бы мог сказать, что мне было тяжело, но я просто ожесточился. Стал тверже, холоднее и… Иногда мне хотелось сделать ему больно. И я отчаянно шел наперекор его воле. Из принципа, даже если считал, что его советы грамотные и нужные. Это был необратимый процесс. В один момент, я просто перестал к нему тянуться. Наверное, устал биться головой в закрытую дверь. А потом он заболел, и я мог только справляться у Хана о его здоровье, потому что гордость не позволяла сидеть у его кровати и держать его за руку. Он прав, гордость — это отвратительно.       — Он часто говорил о тебе. — Юнги улыбнулся, пытаясь немного подсластить горькую пилюлю. — И всегда я слышал только хорошее. Знаешь, как говорят про родителей? Что это единственные люди, которые говорят жесткие и порой неприятные вещи детям в лицо, а за глаза — хвалят и прославляют. Это тот случай. У меня, конечно, не было родителей, но теперь я понимаю, что все-таки это правда.       Югём молчал.       — Я рад, что он нашел тебя. Потому что, если бы не ты, он может никогда не решился бы на такую откровенность. Мне стало легче. Правда. Было время, когда я думал, что он разлюбил меня, что я был недостаточно хорош для него, но теперь… Мне стало легче. Я тоже всегда любил его и буду любить. И не только потому, что он мой биологический предок. Просто… — Югём запнулся, и Юнги отчетливо мог разглядеть слишком близко подступившие к его глазам слезы, которые он тут же проглотил. — Я рад.       — У меня есть устные распоряжения по поводу наследства. Поместье и бизнес принадлежат тебе. Будут принадлежать, потому что я оформлю бумаги в ближайшее время. Юонг всегда говорил, что мечтает, чтобы ты жил в этом доме. Чтобы ты жил в вашем фамильном доме и хранил память о своих родителях. И он не подразумевал, что это поместье должно превратиться в безжизненный склеп из воспоминаний. Нет. Он хотел, чтобы именно в этом месте ты был счастлив. Потому что оно было построено для тебя. Насчет бизнеса… Он сказал, что даже если ты не захочешь в нем участвовать, ты будешь знать, что делать, чтобы он продолжал процветать.       Югём молчал. Он ничего не говорил, лишь смотря на дно своего во второй раз осушенного стакана. Внезапно, в холле послышался шум, и Юнги вытянул шею, пытаясь понять, что именно его издавало. Он поднялся и выглянул из кухни.       — Вы что тут все делаете?!       Услышав это крайне удивленное восклицание, Югём так же поднялся, в следующее мгновение встал рядом с Юнги. И его взору предстала замечательная картина. Кролик, тигр, какой-то широкоплечий, красивый, и почему-то недобро смотрящий на Юнги молодой человек и Хан, который теперь выглядывал из входной двери, аккуратно и тихо затем пытаясь ее закрыть.       — Знаете, у меня никогда не было столько гостей. Я и теперь не готов устраивать такой большой прием.       Услышав знакомый голос, Хан тут же обернулся.       — Ты что, приехал спасать Юнги? И целую армию спасения с собой взял. Хан, ты бы мог приехать один — тебе я бы сдался без боя, уж слишком сильно тебя ценю и люблю.       В холле повисло неловкое молчание, которое разрядилось низким, но явно свидетельствующим об облегчении, гремящим смехом Хана.       — Ты всем рассказал, что я хладнокровный душегуб? — Югём серьезно смотрел на высокого седого мужчину, который уже направлялся к нему.       — Я просто перестраховался. — Он положил свои большие ладони Югёму на плечи, теперь вглядываясь в его лицо.       — Да, чудовище, наконец, превратилось в принца, стоило ему только узнать о том, что отец на самом деле любил его.       Хан собирался что-то ответить, но из-за его спины раздался немного растерянный голос Чонгука.       — Это очень трогательно, но кого нам надо спасать?       — Нам надо спасать Юнги. От Джина. — Чимин смотрел на своего старшего брата, который был, кажется, невозмутим, но внутри него явно что-то бушевало.       — У меня осталось немного виски, и чтоб уж вы не зря пришли…       — Мистер Ли, мне кажется, или он не похож на нехорошего человека? — Чимин с сомнением смотрел на Югёма, который в следующее мгновение скрылся на кухне.       — Нехороший человек здесь только я. И мне действительно нужно немного виски. — Хан направился на кухню вслед за Югёмом. — Если Чонгук потом поведет, потому что детям виски нельзя.       — Я не ребенок! Мне вообще-то уже есть восемнадцать.       — Восемнадцать не двадцать один, так что… Черт, почему у меня такое хорошее настроение? — Хан, по пути на кухню, сгреб в охапку Юнги, затем жестом приглашая присоединиться всех остальных.       Он помнил те времена, когда в этом доме собирались веселые, улыбающиеся и постоянно находящие над чем от души посмеяться компании. И он радовался тому, что… Возможно, всё, наконец, встанет на круги своя.

***

      — Джин, ну впусти меня - ночь на дворе! Ну давай… — Юнги сидел на коврике, облокотившись спиной о его входную дверь.       — Полай. — Недовольный голос раздавался совсем близко, от чего можно было сделать вывод о том, что Джин тоже сидел рядом с дверью, по другую сторону, находясь в своей квартире.       — Я котик. Я умею только мяукать и урчать. Хочешь, поурчу тебе на ушко?       — Ты миллионер, а не котик. Иди отсюда и дай нам, простым профессорам философии, спокойно пожить.       — Ты не сможешь жить без меня. И все миллионы пойдут на благо Центра, в котором работает твой брат. У меня останется не так много, но на приобретение недвижимости и личного авто вполне себе хватит.       — Как ты вообще мог скрывать от меня это?! У тебя ведь даже паспорт есть!       — Ага. Мы можем пойти прямо сейчас и расписаться. — Юнги не мог убрать с лица улыбку, слыша, насколько раздражен, и при этом наверняка забавен был теперь Джин.       — Ни за что. Ты врун, Мин Юнги. И я не хочу иметь с тобой никаких дел!       — Я не врал! Я просто не сказал всей правды... И вообще, тогда почему сидишь тут со мной?       — Потому что…       Джин не договорил, и Юнги услышал, как он поднялся. А затем дверь резко открылась, и Юнги, не успев сориентироваться, опрокинулся на спину, теперь беспомощно смотря на стоящего над ним Джина, который был крайне суров на вид. А потом на его лице появилась хитрая улыбка.       — Вставай, врун.       — Если я встану, я сразу наброшусь на тебя и поволоку в спальню, потому что с моих плеч сегодня сошел каменный обвал и… Ох, открыл дверь, и я снова схожу с ума от твоего запах. Ты специально принял душ, да? Чтобы я теперь тут умер, на пороге твоей квартиры, да?       Юнги возмущался, пока Джин серьезно смотрел на него. Очень серьезно. И очень прямо, потом громко рассмеявшись.       — Вставай.       — Ну, смотри, ты сам попросил. — Юнги ловко поднялся, довольно ловко, в три движения оказавшись на ногах, сразу развернувшись к Джину, которого уже и след простыл. — Ты что, решил спрятаться? Я найду тебя по запаху.       — Только после того, как посетишь ванную комнату.       Голос Джина раздавался из-за закрытых дверей спальни. И спустя какое-то время оттуда вновь доносились его возмущенные интонации. «Эй, ты чего разделся, я не собираюсь… Убери от меня свой нос — это не сработает! Оу… А вот это может сработать…», а потом — звуки большой и чистой любви, в которой, судя по тем критериям, что однажды озвучил Тэхен, не было теперь никаких сомнений.

ЭПИЛОЖЕК

      — Так как за столом дети, сегодня играем на конфеты. — Юнги, облаченный в строгий черный костюм, занимался раздачей карт на обтянутом дорогим зеленым сукном столе.       — Эй, мне уже почти двадцать, полегче! — Очень возмущенный на вид кролик недружелюбно навострил уши.       — Мистер Мин, а разве в вашем казино можно играть несовершеннолетним? — Югём, который после некоторых раздумий, принял управление бизнесом отца, смекнув, что накопленные им во времена управления казино связи могут конкретно помочь его развитию и расширению, аккуратно, чтобы не видел сидящий рядом Чонгук, заглянул в карты.       — Мистер Мин, вы мне уже передали его противозаконным, так что теперь никаких претензий. — Юнги улыбнулся. — Итак, где у нас большой блайнд?       — Звучит так, как будто ты говоришь обо мне. — Чонгук уже схватился за карты, увидев, что Югём уже активно изучает свои, теперь с энтузиазмом сверялся с выложенными картами на столе.       — Я прошу прощения, а три вальта, например, больше, чем два вальта и две десятки? — Чон Хосок заглядывал в предоставленную ему табличку, затем растерянно посмотрев на собравшихся.       — Хоби, смотри, здесь все просто. — Сидящий рядом с доктором Джин сразу пришел ему на помощь, начал терпеливо объяснять старшинство покерных комбинаций.       — А где Хан? — Чимин стал озираться по сторонам, пересчитывая собравшихся за столом.       — В больнице. — Югём уже отсчитывал фишки, которые готов был поставить в первую раздачу. — Доктор Чон настоял на его полной и тотальной диспансеризации, углядев в анализах незначительное понижение железа.       — Чтоб вы знали, мистер Мин, железо — это один из важнейших элементов, который… — На этот раз доктор, который вступил на свое родное поле, звучал убедительнее и увереннее, но его намечающуюся лекцию прервал ворвавшийся в вип-зал Хан, сразу за которым вошел Намджун, что-то увлеченно обсуждающий по телефону.       — Если вы обо мне, то я еле вырвался. И еще успел забрать Намджуна. Югём, ты зачем так загрузил его работой? Он всю дорогу говорил по телефону и плевался сложными юридическими терминами.       — Он слишком долго прохлаждался, работая лишь над завещанием отца. Я решил его взбодрить.       — Я тут подумал... Это нечестно, что мы с Чонгуком играем с вами на равных — у нас все выдают уши! Вот видите, Гук свои прижал, значит, ему явно пришла не очень хорошая карта… — Кажется, Тэхену тоже пришла не очень хорошая карта, потому что и его уши тоже были прижаты к голове.       — Ай, ну зачем ты нас палишь, мы же команда! Просто постоянно держи их прижатыми. И хвост свой придави, потому что он теперь торчит так, как будто ты…       — Это потому что со мной рядом сидит мой самый любимый муж! — Тэхен тут же взял Чимина за руку, но в его голосе слышалась отчаянная попытка скрыть почти что удавшееся разоблачение.       — Все, хватит разговоров, мы так никогда не начнем! — Низкий и необычно строгий для сложившейся дружеской атмосферы голос Юнги заставил всех замолкнуть, и тогда кот широко и хитро улыбнулся. — Ваши ставки, господа.       В такие моменты, Юнги думал о том, что в этом было что-то поэтическое, в их серьезных, на всех порах стремящихся к браку отношениях с Джином. Профессор философии и владелец не до конца легального казино, которое слишком быстро начинало приобретать славу шикарного и надежного места, широко известного в очень узких и при этом элитных кругах (не без помощи Югёма, который активно привлекал в него бизнес-партнеров, всегда готовых спустить немного наличности во имя безотчетного азарта). Юнги неожиданно хорошо удавалась роль хитрого, продуманного и всегда все замечающего владельца игорного дома, непримиримого и очень серьезного во всех своих решениях и начинаниях. Потому что дома он всегда мог позволить себе побыть домашним котом, урчащим от мягких почесываний ушек и с ума сходящим от запаха всегда находящегося в такие моменты где-то поблизости Джина. Романтика, о которой он раньше даже не мог мечтать. А дальше ведь всегда только больше...