Будничные будни охотников на нечисть

"Я без тебя, блять, просто лягу и сдохну", – Сэм улыбается ему солнышком от дверей. Сэм опускает пальцы на ручку. У Дина под кожаной курткой – дыра. Дин шлет в ответ улыбку распиздяя и похуиста. – Ну, я погнал? Дженни ждет. Дженни, Элис, Генриетта, Тереза и Мэри. Дин их имен не запомнит никогда, ни за что. Он брата не слушает даже. Когда за ним закрываются двери – неважно, их временного дома, мотеля, машины... Дин без долгого промедления цепляет девчонку, чтобы трахнуть ее в туалете, за клубом, на парковке, в отеле. Дин уверен, что однажды он справится. Он перепсихует. Он вытравит этот яд из вен и забудет. Он... да нахуй. Он просто купит еще пива и пиццу и затащит в койку вон ту... вроде Сара? – Конечно, братишка. Смотри, не опозорь наше имя. – Как можно. У Дина зубы скрежещут от улыбки фальшивой и лживой. Сэм уходит со стаканчиком горячего горького кофе. Кофе... кто пьет кофе так поздно вечером? Чудик. * Эта девчонка... Сабрина? Саманта? стоит перед ним на коленях на залитом какой-то дрянью, затоптанном кафеле. Он опирается о умывальник и глаза закрывает, толкаясь в ярко накрашенный рот, наматывая на пальцы высветленные, пережженные пряди. Он кончает ей прямо в горло, и та глотает до капли. Поднимается, покачнувшись на своих тонких шпильках. – Как-нибудь повторим? – Непременно. Запишешь мне номер? Кричащей красной помадой – несколько цифр на обрывке салфетки, что уже через пару минут отправится в мусор. Когда-нибудь, закрывая глаза, он научится не-представлять на их месте другого... Он научится. Правда. Однажды это наваждение пройдет. * Разыскивая отца, братья на черной Impala пересекают половину долбаных штатов. Дин зовет ее ласково "деткой" и что-то шепчет, гладя баранку руля, когда мотор начинает чихать или система подачи топлива сбоит. Ночуют то в дешевых мотелях, то в шикарных пустующих особняках каких-то старых друзей, которым в прошлые годы Джон Винчестер чем-то помог: прогнал полтергейста, упокоил заплутавшую душу, отыскал на деревенском кладбище упыря или оборотня, что повадился таскать петухов и младенцев. На ранчо в пыльном Канзасе молчаливая прислуга накрывает им ужин. Дин в кабинете перебирает бумаги, снова и снова возвращаясь к зашифрованным посланиям в дневнике отца, пытаясь найти пропущенные раньше подсказки. Пытаясь не слышать, что Сэмми в гостиной садится за фортепиано. Пальцы касаются клавиш, точно ласкают. Музыка льется, как вода из кувшина. Дин ладонями уши сжимает. Становится хуже. Прекрати. Прекрати. Прекрати. Прекрати рвать мою душу на ленты. * Он крутится в постели почти до рассвета. Наверное, виноват неудобный матрас или простыни, что под спиной сбиваются в комья. Он скидывает одеяло на пол и нахлобучивает на голову подушку. Он не хочет представлять, как вот за этой стеной спит его младший брат, подложив ладони под щеку, как в детстве. Раньше, когда еще были детьми, когда Сэм не мог долго уснуть, Дин ложился с ним рядом и читал ему книжки про рыцарей, пиратов и остров сокровищ. Про всадников без головы и отважных ковбоев. Сейчас... он не хочет думать, что брат, наверное, совсем не одет. Он не хочет. Не может. Но не выходит иначе. Проклятье. – Не спится? – Сэм протискивается в узкую щель приоткрытой двери и с ногами на кровать забирается, попутно Дина спихнув ближе к стенке. – Не могу от твоих вздохов уснуть. Так что двигайся, будем, как прежде. Без долгих прелюдий прижмется к нему, накрывая двоих одеялом. У Дина не хватает дыхания. У Дина такой дикий стояк, что болит. У Дина будто в раз атрофировались связки и отнялся язык. Он боится позорно застонать. Прямо в голос. – Зачем ты такой идиот? Вконец измучил себя и меня. Может, хватит? Сэм обвивает его руками и губами легко касается острых ключиц. Дин давится воздухом. У него глаза, как у больной, побитой собаки. Наверное, у него паралич. Он и пальцем шевельнуть абсолютно не может. – Я хочу тебя... я не могу тебя с ними делить. Когда ты приходишь из бара, весь провонявший сексом и их духами. Я не хочу, чтобы так... – М-мы же братья... – наконец-то давит Дин из себя. Просяще. Блядство. Жалобно даже. – Братья, – Сэм согласно кивает и губами обхватывает губу. Чуть куснет и тут же залижет. Дышать невозможно. – Это что-то меняет? Роднее у нас никого нет и не будет. Я с самого детства с тобой. Я знаю тебя лучше, чем кто-то. Я знаю, что ты любишь так... и вот так... Он творит губами и руками такое. Дин почти что скулит. Дин подставляется жарким касаниям. Дин затаскивает его на себя, вжимаясь бедрами в пах. Слишком много одежды. Сэм, будто мысли читая, щелкнет ремнем, выпуская ноющий член на свободу. – Я люблю тебя столько, сколько живу. Я знаю, что ты меня тоже. – Но Сэмми... – Просто отпусти и позволь... Член так удобно, правильно ложится в ладонь. Дин толкается в руку брата и сам сжимает его там. Хорошо. – Так не должно быть. Сэм затыкает его поцелуем. – Неважно. Правильно или ошибка, можно нам или нет. Все равно. Я хочу быть с тобой. – Боже, Сэмми... Сплетает их пальцы и накрывает собой. Остатки одежды летят на пол, майка сшибает настольную лампу. Где-то бьется стекло. Он раздвигает приглашающе ноги и тянет брату тюбик со смазкой. – Скажи мне. – Я – только твой. – Навсегда? – Так долго, как ты захочешь.