Будничные будни охотников на нечисть

Утро приходит беззвучно. Крадется сквозь неплотно закрытые двери, пробирается золотистым свечением через полупрозрачные занавески, гладит осторожно лучами обнаженную загорелую спину. Сэм не может нормально дышать. У Сэма приступ астмы, удушья, он жадно ртом воздух хватает, всего лишь глядя на брата. Такого беззащитного и уютного. Раскинувшегося на хрустящих белоснежных простынях, что пахнут ландышами и травой, пропитанной солнцем. Они трое суток охотились на вампиров, обустроивших гнездо в глуши национального парка. Выслеживали их всю прошлую ночь, сидели в засаде в каком-то овраге, засыпанном прелыми листьями и комьями грязи. Они выбрались на дорогу к машине глубокой ночью, перед самым рассветом, по колено в вязком, сером тумане, стряхивая с острых лезвий и с пальцев черно-красную, едкую кровь кровопийц. Первый мотель обнаружился в шестнадцати милях по дороге на север. Сэм отмахнулся от возражений и бурчания брата на тему: "Да было б нормально и так, не впервой". Нормально, да. Ну конечно. Спать снова в машине в полусогнутом состоянии, где даже негде нормально вытянуть ноги. Свободным оказался только VIP-номер с огромной двуспальной кроватью. В душе Дин долго плескался под горячими струями, во все горло распевая какие-то до жути неприличные песни (скорее, воя, как раненый в задницу бурый медведь). Замолчал лишь когда брат ступил в заполненную клубами пара ванную и губами поймал его рот. Дин только глухо выдохнул: "Сэмми", вплетая пальцы в моментально промокшие мягкие пряди, врезаясь в стену затылком. В ответ целуя до искр. Сейчас уже утро. Он спит, зарывшись в подушку лицом. Он настолько красив, что у Сэма сжимается сердце и на ногах поджимаются пальцы. Дин, как ангел, какими, наверное, их представляют люди, не знающие о небесах и истинном положении дел ничего. Дин спит так трогательно и безмятежно. Сэм боится даже дышать, чтобы не потревожить его ненароком. Чуть позже он уляжется рядом, обнимет и ткнется носом в затылок, вдыхая аромат мятного геля для душа и Дина. Дина, который всю его жизнь был больше, чем мир и чем бог. * Сэмми спит очень трогательно, обняв руками подушку. У Дина что-то рвется и сладко ноет-тянет внутри. Как будто не было всех этих лет. У Сэмми чуть подрагивают во сне его мягкие губы и трепещут ресницы. Прядка волос падает на глаза, и он морщится. Должно быть, щекотно. Ему почти сорок лет, а Дин все видит перед собою мальчишку. Тот не любил макароны и заменил ему весь его мир. Сразу же, как родился. Полностью и бесповоротно. Чудо вопросительно скулит от дверей, и Дин их прикрывает беззвучно с тихим ворчанием: — Тихо ты. Дай Сэмми нормально поспать. Они не были на охоте сегодня. Весь последний месяц у них — тишь да гладь. Ни пропажи скота на фермах Техаса, ни необъяснимого исчезновения людей в мегаполисах или старинных усадьбах, ни зверских ритуальных убийств. Ничего. Тишина. Как будто новый Бог как следует постарался с наведением порядка и всех сверхъестественных тварей посадил под замок. Конечно, так вечно продолжаться не может, но Дин ужасно рад передышке. А Сэм и в безделье скучать не умеет. Сегодня на ужин готовил его любимый пирог со взбитыми сливками. Объедение. После к озеру ходил на пробежку. Конечно, устал. — Думаешь, он не разозлится, если я тут останусь? Пес башкой сокрушенно мотает, не в силах произнести на человеческом языке: «Дин Винчестер, какой ты придурок. Если за все эти годы так ни к чему не пришел». Дергает раздраженно хвостом, удаляясь в сторону кухни. Правильно, там еще его ужин и есть удобный диван. А эта кровать с трудом выдержит сразу двоих. Давно не детей — мужиков. Один из которых — натуральный лосяра. Точнее сравнения попросту нет. Дин стаскивает осторожно ботинки, рубаху, футболку. Джинсы отправляются следом, до кресла в углу не долетают чуть-чуть. Ему лень шлепать через всю комнату и их поднимать. Пусть так остаются. Завтра Сэмми, конечно, будет ворчать и обзываться жутким неряхой, читать нотации. Ладно. Кровать под дополнительным весом громко скрипит, матрас прогибается. Дин брата со спины обнимает, утыкаясь носом в затылок. Изнутри привычно топит щемящим теплом. Он чувствует соль и печенье, мятный шампунь. Ладонь ложится на плоский живот так привычно. — Спи сладко, Сэмми. Я буду тут. «Дин», — выдыхает Сэмми, не просыпаясь. Во сне сплетает их пальцы в замок. И прижимает к мерно стучащему сердцу.