Будничные будни охотников на нечисть

— Дин... п-почему ты так смотришь? Сэм краснеет стремительно, как первокурсница, и опускает глаза. Но тут же снова их поднимает на брата. Черт возьми, он слишком сильно скучал. Он не может на него насмотреться. Этих нескольких дней ему катастрофически, до нелепого мало. Что, если?.. Ну его, этот колледж. Он успеет. Когда-нибудь после. — Я ужасно рад, что ты вернулся домой. — Дин улыбается ему. Он, как солнце. Дин-ехидина и насмешник, серьезным не бывающий вообще никогда. Ну, разве что с пистолетом в руке или острым мачете, снимающим голову с плеч очередному вампиру. Но разговоры о чувствах и он?.. Он впивается в Сэма глазами и держит. Он пьет его до самого дна. Он как умирающий от иссушающей жажды. "Ты вернулся домой", — которого нет уже долгие годы. Остались лишь колеса верной "Импалы", доставшейся от отца, багажник, набитый всевозможной убивающей нечисть стреляющей и режущей дрянью. Странно, что Дин не притащил откуда-нибудь гранатомет. Впрочем, еще ведь не вечер их последней охоты. Дома нет, потому что дом — это он. Это — оба они и их нерушимые узы. Та самая связь, закрепленная в детстве. Может быть, в миг, когда маленький Дин взял в первый раз верещащий сморщенный сверток на руки и утонул в его глазах навсегда. Или позже — когда бежал, изо всех сил прижимая к груди, а за спиной ревела и стонала огненная стена, тянула к ним оранжевые плетья-ручищи и все норовила вырвать, захапать себе. Дин не отдал ей тогда. И всем другим — после. Потому что в мире есть только Сэм. Его младший братишка, его маленький Сэмми. Все остальное — вторично и не так уж важно. Все остальное... без этого он легко обойдется. Сэм читает все это с лица. Или нет. Все это Сэмми попросту знает с рождения, ведь всю свою жизнь он чувствует брата плечо и ту незримую нить, что никогда не разрезать ни ангелам с их стремлением к чистоте, совершенству, ни демонам (даже королям среди них) с их тягой к веселью и плотским утехам. Никогда. Никакой ценой. Никому. * — Мы немного староваты для колледжа, ты не находишь? Дин давится воздухом, когда Сэмми сзади обнимает его. Прижимается... такой горячий... такой возбужденный. Зубами кусает за ухо и по шее ведет языком. Кожа сразу же покрывается пупырышками. У Дина в штанах — настоящий пожар. У него там катастрофически тесно. Заводит сильнее в разы то, что Сэм — его паинька, его скромный, его правильный Сэмми так раскован, флиртует, дразнит... Флиртует, ага. Это если не называть вещи их именами, потому что младший Винчестер буквально готов трахнуть брата прямо здесь и сейчас — перед главным корпусом университета. На глазах студентов и педагогов, а еще — всех случайных прохожих. Почему бы и нет? Ему наплевать. Глубоко параллельно, кто и что здесь им скажет? Они спасли этот мир, они стали свободны. Они — впервые в жизни — живут для себя. Живут не по чьей-то указке. У Дина в голове — полнейшая каша и картинки — одна жарче другой. Но он, сцепив зубы, умудряется выдать: — Не знаю, как ты, а мне будто снова двадцать один. Может, наш Джеки чего нашаманил? С меня будто кто-то снял груз прожитых лет. А еще — неподъемную тяжесть потерь и смертей, каждая из которых к земле прижимала, сапогом на горло давила и грудь пережимала цепями. Теперь — все совершенно не так. Теперь он как как какая-то бабочка-фейри. Готов порхать с цветка на цветок, до утра тусить в барах и пить волшебный нектар. А еще он снова умеет смеяться, не слыша в своем смехе надрыв и надлом. Он снова полностью и искренне счастлив. — Я понимаю, о чем ты. Со мной все точно так же. Дин, слу-у-у-ушай... — Сэм щекой трется о щеку, все жарче бедрами притирается сзади. Он дышит громче и жарче, с каким-то рваным присвистом. — Сэмми? — Хочу тебя прямо сейчас, — он все чаще ему в таком признается. Он почти научился не смущаться и не краснеть, не прятать глаза. Он становится бесстыдником — Сэмми. Он заводит на раз и заставляет упасть в него с головой. Опять и опять. Сэмми хмыкает удовлетворенно, слыша хриплый стон-всхлип из глотки старшего такого беспомощного и безотказного рядом с ним — самого лучшего в мире брата. — Нас отчислят, а ты так мечтал закончить, наконец, этот колледж. Или отправят в тюрьму за непристойное поведение, — Дин сипит, пытаясь как-нибудь наскрести остатки самообладания. Тщетно. Сэм мог бы рассмеяться. Серьезно? В тюрьму? Да что им вообще может быть страшно? Побывавшим в Раю, Чистилище и Аду, столько раз отдававшими свою жизнь друг за друга, возвращавшимися, чтобы быть с братом. Только с братом. Всегда. Тюрьма? После застенок спецслужб президента? После пыток Люцифера и Михаила — совершеннейших божьих детей? После схватки с самим создателем мира? Полная ерунда. — Пусть отчислят. А я хочу видеть тебя передо мной на коленях, — у Сэма те самые черти в глазах, что наполнены не злобой и тьмой, а влечением и весельем. У него там обожания через край. У него там слепое, не требующее слов обещание-клятва: "Я люблю тебя. Я нуждаюсь в тебе. Я — это ты, а ты — это я". — Мелкий... — У Дина звезды из глаз и голова идет кругом. Он хватает его руки, сжимающие поперек, и расцепляет объятия. — Мелкий... ты нарываешься... Сэмми... знаешь же, что не сдержусь. Тихий, довольный смешок ярче июльского грома: — А чего я добиваюсь, по-твоему? Братишка... Его сейчас разорвет натурально. Нет, просто на ошметки размажет... на субатомные частицы. Так, что и Джек запарится потом собирать воедино. — К-куда мы? — он в голос смеется, и этот голос сбоит дрожит, хотя Сэмми изо всех сил пытается сохранить хладнокровие. Но самообладание сбоит, как скачущее напряжение в сети. Замыкает. Искрит. — Да присмотрел здесь местечко... Мы же с тобой не какие-то вуайеристы... А я был уверен, что у тебя опять засвербит. Это не совсем точное определение, но Сэмми не спорит. В конце концов, Дин по большему счету прав. Ведь только вчера они не ушли дальше душевых после соревнований по бегу. Сэм подождал, пока все ребята уйдут, и вернулся к Дину, и затащил-завлек-затолкал под хлещущий обжигающий душ. А после Дин так красиво кончал, пока Сэм держал его на весу и пил его стоны, глотал поцелуи. Любил его... больше жизни и мира, который, не раздумывая, обменял б на него. — Ты думаешь, я какой-то там извращенец? Дин тихо смеется и ласково трется щекой. Почти что урчит. Гладенький, как пузо дельфина. — Нет. Я тоже никак не могу тобой надышаться. Сейчас, когда живут для себя. Никак не поверят, что победили и живы. Что могут быть только вдвоем и не думать о том, как гнать куда-то сквозь ливень и ночь, спасать, рисковать своей шеей и проливать свою кровь, кидаться под пули и под клыки. Просто жить. И любить так, как любили все эти годы. Так, как, наверное, в этом мире ни один не любил. Сэм опомниться не успевает, как брат затаскивает его в какой-то... сарай? пристройку? подсобку? и рубашку тянет через голову прочь. Тут же бухается перед ним на колени и дергает за ремень. Вниз ведет собачку замка, выпуская твердый, горячий орган на волю. Тут же ловит губами, причмокивая пошло. И Сэм... Сэм спиной врезается в стену и выдыхает: "господибоже..." — Сэмми... — Дин останавливается и снизу вверху с укоризной глядит. — Ну давай не сейчас... не кликай... Джек — он, конечно же, Бог, но ребенок... зачем ему такое смотреть... Дин... как всегда — очень в тему. Сэм пытается не рассмеяться, но прокусывает язык, ударяясь затылком о дощатую стену, когда Дин снова берет глубоко, пропускает в самое горло. Становится совсем не до смеха. Сэм совершенно не может дышать. Не получается снова. Сэм... рядом с братом вот так готов умирать опять и опять, воскресая и перерождаясь. Снова и снова.