Эфемерность.

Том — незаживающая рана в моем сердце. Виктора легче было отпустить, он зарубцевался в моей душе, но Том...Он до сих пор остается ноющим нарывом. Я была не до конца искренней с вами, мой любезный читатель. Признаюсь, что плутовала, утаивала, стыдилась и скрывала. Мне так хотелось выглядеть в своих глазах, в ваших, а особенно в его, умной, расчетливой и хладнокровной, так хотелось быть гордой, непокоренной и жестокой, что я потерялась окончательно во лжи. Боль моя — мой вечный крест, моя голгофа, мои истязания, пожирающие меня всю жизнь. И эту нестерпимую боль, эту гноящую рану, которую я прикрыла нарочито возвышенным слогом, я нещадно разорву, заберусь в нее с головой, встречусь с призраком прошлого и, хоть и не храбро, взгляну в его ядовитые глаза. Новое объятие в кабинете — и хлипкий мир вновь стоит верх дном. В тот злополучный год именно Том стал моим утешением. Вся моя любовь — а это была она, я ее ни с чем не спутаю — вырвалась из оков рассудка, лишилась контроля, восторжествовала на пепелище моих прежних увещеваний. Хватит предисловий, они всегда умопомрачительно скучны. Одно скажу наперед: сколько раз я не возвращалась в прошлое, моя рука никогда не поднималась на исправление ошибок. Мое преподавание в Хогвартсе — не ошибка, Том Реддл — ...он...он ошибка. Он в любом случае должен был произойти со мной. Без него я бы прожила спокойную юность, зрелость и старость, возможно, у меня появился бы муж и дети...Я постоянно об этом думаю, каждую минуту, каждый раз, когда открываю глаза...       — Тш-ш, спи, все в порядке, — нежно шептал Том, перебирая пряди моих волос. Мне казалось, что я нахожусь в собственной фантазии, где Том Марволо Реддл — не мой ученик, где он ласковый, чуткий и внимательный мужчина, не маг, не слизеринец, а обычный мужчина, умеющий поддержать, умеющий подставить крепкое плечо. Разлепить глаза трудно, мучительно, нежеланно. Пусть всегда будет его теплая ладонь на моем лбу, его осязаемая поддержка, его утешающий голос. Я готова отдать и сейчас все, что мне дорого, лишь бы Том находился рядом. Без его злодеяний, без его колкой усмешки, без его великих планов. Я опять ухожу в сторону, я должна быть собраннее. Все это — лирика. Смерть неминуемо близко. Поэтому так много сожалений на этих страницах. Простите мне мою слабость. Я ее никому прежде не доверяла.       — Том, — тихо позвала его.        — Я тебя разбудил? — звучало больше как утверждение. — Ты долго спала, — и когда мы успели перейти на ты? — Адель, я был глуп и слеп. Ты многого натерпелась от меня, — тяжелый вздох. Ему невыносимо трудно это говорить. Звучало даже так, будто кто-то вилкой царапал по поверхности тарелки. Но это его откровение. Первое и последнее. Больше он такого не говорил.       — Том... — я все еще истекала кровью собственной жалости перед ним, а тут и его слабость открывалась. Мы, наверное, выглядели глупо. Полутьма. Слабый свет от огарка свечи. Моя голова на его острых коленях. Он, неудобно устроившись, сидел на диване. Его смольные кудри беспорядочно спадали на бледное лицо. Он отравлен своими же словами, озвученными и намеревающимися выйти. И почему все так?       — Зачем я затянул тебя в свою игру, — он уже не видел меня, его глаза устремлены во что-то темное и зловещее. — Нет, тебе там нет места. Только не там...Я совершил ошибку, просчитался. Том мог продолжить. Я знаю, что миллиард мыслей желали быть услышанными, но я уже приподнялась с его колен. Руками я обхватила его мертвенное лицо, заглянула во тьму, в которой он погряз, и увидела, что он не ищет спасения. Там нет никакого просветления. Лишь холодный мрак.       — Поцелуй меня, Том... — беспомощно шепчу я. — Пожалуйста...Том. Поцелуй меня, — меня бьет мелкой дрожью. Том целовал отчаянно. Губы его ледяные. Они царапались попытками любить. И от первого поцелуя стало невыносимо одиноко. Он до конца не ожил, не восстал из своих идей, съевших его быстро и без остатка. Я не отстранилась, прижалась крепче. Хотелось тепла, уютного тепла, нежности, родства, духовной близости, — хотелось любви. Он смог дать мне только похоть. Единственное, что вышло из его стараний. Том пытался подарить искренность, но она у него совсем другая. Он пересадил меня на свои колени, а после пленительные поцелуи посыпались беспорядочно, неконтролируемо, лихорадочно, бессвязно. Руки его сжимали мои бедра. Уродливые щипки выбивали из меня жалобные стоны. Я не хотела, чтобы он прекращал. Он кусал больно, сильно, жадно. И одержимо-властный шепот его врезался в мою память:       — Моя...только моя...моя...попроси меня...умоляй...скажи это вновь...       — Том...пожалуйста...пожалуйста поцелуй меня... И он целовал, прокусывая мою нижнюю губу, оттягивая мои волосы, выбивая мои жалкие всхлипы и просьбы не останавливаться. Власть. Она его заводила. Покорность. Раболепие. Кротость. Невинность. Безропотность. Это возбуждало его. Обличало его сущность. Это его любовь. Уродливая, обглоданная, омерзительная, больная, помешанная. Впервые в жизни я столкнулась с такой покалеченной версией любви. Ужасная, отвратительная, хромающая, жестокая. Она требовала полного повиновения, требовала всемирного признания. Между поцелуями он шептал что-то. Этот бред умалишенного я никак не могла распознать. Мне все чудилось, что я сама схожу с ума. Но я продолжала целовать нежно и осторожно его лицо, шею, плечи. Он ждал от меня бессердечия, изуверства, безжалостности. Но я на такое неспособна. И в поглощающей тьме до меня донеслись его отчаянные слова:        — Люби меня... Люби меня самозабвенно, нечаянно, раболепно, отдавая всю себя. Люби меня одного, выверни себя наизнанку, вытряхни из себя все лишнее и ненужное, забудь себя, оставь себя для меня. Будь моей, стань моей, оставайся моей навсегда. Это ужасно. Ужасно жить одним человек всю свою жизнь. Это даже не жизнь, а бесцельное существование. Ничего возвести нельзя на пустом, сожженном пустыре. Тогда я этого не знала. Я не предполагала, что мои клятвы фатальны. Тогда...тогда был только Том. Один. Единственный. Том. А меня уже не было. Меня и сейчас нет. От меня осталась тень, полый сосуд, зияющая дыра. Я вытеснила свою душу, свое сердце я отдала, не требуя взамен ничего. Я жила все годы пережитками прошлого. Собрала их воедино в небольшую коробку и упивалась ночами. Его часы, которые я так и не успела подарить, механизм в них сломан, ремешок стерся, стекло разбито, но они продолжают беспомощно тикать, влача последние минуты бренного существования. Колдография, на которой запечатлен он на выпускном... Я устала, Том. Устала, слышишь? Отпусти меня. Я бесконечно долго была твоей. Я не жила...я не знаю, что значит жить без тебя. Освободи меня от своих вериг. Дай мне вздохнуть полной грудью. У меня нет ни времени, ни себя, ни мыслей, ни чувств. Я всецело отдана тебе. Это несправедливо. Уходи. Я не хочу больше думать о тебе. Оставь меня. Прошу тебя. Пожалуйста. Уходи. Уходи. Уходи. — Осень. 1995 года.