Эфемерность.

      — Что же было дальше, тетушка Аделаида? — детское любопытство не знало преград, особенно если повествование обрывали на самом волнующем моменте. Какое пренебрежение автора, какое возмутительное пренебрежение рассказчика! За такое необходимо отправлять на гильотину без судебных разбирательств, за такое мало казнить. Лучшая пытка для разленившегося автора — отобрать у него средства существования, изъять буквы и слова, а лучше сразу язык и память. Вот это кара справедлива.       — Элизабет, скажи на милость, будет ли тебе приятно, если я беспрестанно буду звать тебя дитя? Косички виновато заколыхались в разные стороны. У тети все такой же нрав. И почему она никак не может принять свой возраст? Была ли в этом какая-та особая тайна, или в этом стоит винить паутинку морщин, украшающую белые руки, находящиеся сейчас без черных кружевных перчаток. Возможно, стоит смириться с пауком, вьющим паутину из изуродованных жизненных лет. И, возможно, стоит простить автора и вернуть ему главное оружие — слово и память.       — Твоя маменька еще та проказница! Так безжалостно прервать мое откровение. В письмах я бы тебе и половину всего не изложила, — бесцветная грусть мелькнула в непробиваемом голосе. — Будь добра, напомни, на чем мы остановились? — более бодро прозвучало, но так искусственно.       — Тебя обнял Том! — предвкушение светилось в каждой веснушки детского лица. — Но... дядя умер...       — Дядя умер... — эхом откликнулась женщина, погружаясь в бездну воспоминаний, затягивающих с непомерной силой и утягивающих на зыбкое дно.       — Элизабет! Живо собирайся и перестань тревожить тетю! — в залу угрожающим вихрем влетела молодая девушка.       — Но мама... — воспротивиться девочка не успела, ее беспощадно прервали:       — Юная леди, не перечьте матушке, — никогда прежде голос Адель не звучал так отрешенно. Ребенок, не получивший поддержки от главного защитника дома, вынужден был отправиться в переднюю. В витражное окно врезалась мертвая птица. Девушка вздрогнула и перевела взор на осунувшееся лицо Адель. Мрачные тени залегли в тонкие морщины и углубили их. За год неизвестная скорбь обезобразила женщину, отняла у нее прежнюю молодость и жизненный свет.       — Плохой предвестник, — тихо заключила Адель. — Что ж, давно пора! — она смахнула слезы с щек и напустила на себя ненужное веселье. — А то засиделась я на этом свете, пора мне уже кости в могиле погреть.       — Адель...— сочувственно отозвалась сестра.       — Экипаж уже подали. Иди скорее, пока дождь не начался. Грозы теперь сильные. Стук копыт не доносился с улицы. Извозчик не галдел на крыльце. Карету только закладывали. За этими словами укрывались другие: Уйдите, уйдите все, оставьте меня наедине с прошлым.       — Береги себя, Адель.