Напиши ему Судьбу

      Он был рожден под звездами, в середину зимы, мрачной и снежной, в одну из морозных ночей. Ветер выл и трепал шаткое жилище его матери, грохот ставней разносился по округе диким предзнаменованием. Тусклый свет от свечей, почти потухших, отбрасывал тени на стены, и в них чудилось всякое, темное и зловещее. Принимающая роды старуха нагрела воды, сложила рядом простыни и, посмотрев в мутные глаза роженицы, сказала:       — Ты родишь особенное дитя; дивное.       Старуха оказалась права.       Он был рожден без Судьбы и цели, будто бы на потеху, но все же слова старой женщины, повидавшей много в своей долгой жизни, не были лишены смысла.       — Мальчик, — шептала она, трогая большой живот женщины, — придет в этот мир для Великой цели.       Так и случилось: знак Судьбы у него на щеке расцвел родимым пятном лепестками нежного пиона, а на теле Боги вышили прозрачной нитью письмена, и взявшая его на руки повитуха, слепая от возраста и почти глухая, вдруг исцелилась; ребенок кричал, знаки сияли во мраке ночи, призывая Богов, и те услышали — в жилище ворвался все тот же сильный и промозглый ветер, его порывы затушили свечи, огонь в печи погас, как и погасла душа только что разродившейся женщины, а старуха осталась одна с ребенком на руках.       В небесах громко вскричала птица; ночь разлилась махровыми красками приходящего дня, и мрак рассеялся. Наступило утро.       Боги сделали свой выбор, отчего под звездами в роковой час родился мальчик, глаза его были чисты и невинны, как небо в солнечный день; Богам нужна была жертва, и та пришла в мир с громким криком, в одночасье разорвав тишину простого мира.       Мальчику старуха дала имя Се Юнь. Когда ему исполнилось три года, сорвав ветку дикой сливы, росшей возле памятной горы Богов, она отвела его к воротам храма, сказав напоследок:       — Теперь это твой дом.       Удивительно, но мальчик не заплакал. В руках он держал отданную ветку сливы, а в карманах у него спрятались несколько сочных плодов.                     

****

                    Се Юнь рос послушным, смелым, удивительно любознательным. Нельзя было сказать, что он доставлял монахам проблем — мальчик знал об уготованной ему судьбе и не противился, вникая знаниям и познавая мир в стенах храма. Но это не значило, что он был особенным ребенком и никогда не шкодил.       Жизнь шла своим чередом, и порой Се Юнь расстраивался, наблюдая за тем, как за ворота уходят послушники, спускаясь в город за провизией или же в лавку знахаря, продавая ему лечебные травы. Временами радовался солнечным лучам, ласкающим его лицо, — прикосновения то были невесомые, едва теплые, удивительно нежные. Словно лепестки сливы, растущей теперь у него под окном, такие же нежные и мягкие, касающиеся знака на щеке с осторожностью, будто боясь гнева Небес. Се Юнь улыбался, чувствуя прикосновение, смеялся громко и заливисто, и вся грусть, скапливающаяся у него на сердце от невозможности выйти за ворота, растворялась, словно кусочек сахара в воде.       Как и любое другое дитя, не достигшее возраста, чтобы зваться настоящим мужчиной, Се Юнь обожал сладости. Их давали нечасто, нужно было заслужить похвалу настоятеля или же усердно трудиться несколько дней, слушаться и уважать, быть покорным, и тогда в награду можно было получить маленький кусочек карамели, обернутый в светлый листочек бумажки. Яркой, красной, красивой-красивой, что нельзя отвести взгляда. Настоящее сокровище.       — Хорошим детям от Богов полагается награда, — говорили монахи, раздавая угощение. — Трудитесь усердно.       Се Юнь был самым маленьким среди росших при храме детей, таких же сирот, как и он сам, и бывало так, что на него не хватало лакомства. Поэтому, когда в ладошках оказывался заветный кусочек, сердце его трепетало и радовалось, словно птичка. Каждая обертка от подобного угощения хранилась у Се Юня в тайнике, и он верил, что однажды сокровища, собранные с таким трудом, смогут помочь.       Время шло и шло, зима сменялась зимой, то теплой, что можно было бегать в одном добротном одеянии, то лютой и богатой на морозы. С наступлением весны Се Юнь открыл для себя возможность лазить по деревьям, словно маленькая обезьянка, и все свое свободное время он посвящал новому знанию; возможно, за это ему была положена конфета, а не очередная трепка, которой все грозили настоятели.       К пятнадцатой весне его характер оказался не таким кротким, как ожидалось. Любознательность никуда не делась, лишь стала больше: мир вокруг был огромным, неизведанным, стены храма давили, и в них Се Юнь ощущал себя невольной птицей, летающей будто бы на привязи — вон как тянулась незримая нить к ноге, навсегда связавшая его и стены этого скучного молитвенного места.       Боги выбрали его, Боги решили за него; Се Юнь вдруг стал не согласен с их решением.       Наружу тянуло сильно, тревожно и заполошно билось сердце каждый раз, когда кто-то из послушников покидал их жилище. Но стоило самому Се Юню подумать о том, чтобы пересечь границу и оказаться в большом и огромном мире, как щеку жгло и щипало, а тело становилось безвольным и немыслимо тяжелым. Боги не пускали его; безвольный, юноша оставался на месте, и обида внутри расцветала пуще прежнего, впиваясь колючими и злыми шипами прямо в самое сердце.       Он так ненавидел его, след звезд у себя на щеке; надписи на теле, сияющие серебром при лунном свете — дивные, тонкие-тонкие письмена покрывали все тело, оплетая руки, ноги, туловище поясами невиданных слов. Се Юнь молил Богов о прощении и просил, искренне желая одного — оказаться на месте кого-нибудь из братьев, хоть раз ступавших за территорию ненавистного храма.       Кто же знал, что к семнадцатой весне его молитвы и желания будут услышаны.                     

****

                    — Настанет день, — шептали братья Се Юню во время ритуалов и общих молитв, — когда ты сможешь пересечь границу двух миров; покинешь это место, этот мир, воссоединяясь, наконец, с Творцами. Настанет день, дитя, и ты исполнишь свое предназначение. Ты окажешься под огромным бескрайним небом, посреди дивных степей, и в этот ночной час, тревожный и волнительный, душа твоя обретет смысл.       Се Юнь знал, что старший настоятель имел в виду, и на сердце было тяжело — умирать Се Юнь не желал всей своей душой.                     

****

                    Когда весной слива под его окном зацвела нежными цветами, а птицы завели славную звонкую песнь, Се Юню впервые позволили выйти за пределы храма. Была середина дня, Се Юнь заканчивал с рутинными обязанностями, и витающий в воздухе сладкий аромат цветов кружил немного голову, заставляя его мечтать о несбыточном.       — Можешь сходить в лес, — разрешил старший настоятель, рассматривая цветы сливы. Се Юнь, держа в руках метлу, удивился.       — Правда? — спохватился тот час, сдерживая предательскую улыбку — сердце от радости трепетало и билось чаще.       Неужели, это правда? Ему можно и ничего за это не будет?       Робкая надежда зацвела внутри, распустила бутоны, царапнула ветвями сердце и грудную клетку, разодрав. Вдыхая сладкий аромат, рассматривая наставника широко распахнутыми глазами и сдерживая радостную улыбку, готовую вот-вот появиться на лице. Се Юнь напряженно сжимал черенок метлы и почти не дышал.       Внутри щекотало любопытство, как перышком щекочут пятки — нежно, приятно, немного зудяще. Казалось еще, что воздух из легких переместился внутрь, распространился по телу, превратив Се Юня в воздушного змея, и стоит только порыву подхватить его руками — улетит тут же.       Когда настоятель подтвердил, кивнув, чувство лишь усилилось.       — Но недалеко, — предупредили его. — Возьми с собой сигнальный талисман на случай, если заблуждаешь. К ужину ты должен вернуться.       Как покинул храм и оставил двор не убранным, юноша уже не помнил.                     

****

                    Птицу он заметил сразу.       Она была красива, птица эта, вольная, смелая — смелость отражалась в ее темных и больших глазах, виднелась в острых когтях и сильном клюве; птица была прекрасна, смотрела на Се Юня неотрывно и пристально, словно любовалась.       Се Юнь любовался ею в ответ.       Лес вокруг был прекрасен. Ветвистый, окружал и очаровывал; шелест листвы и хруст веток под ногами, пение невиданных глазу птиц, заливистое и звонкое, тихое журчание ручейка вдали — Се Юнь прислушивался ко всему, пока пробирался глубже в чащу. Что-то внутри него, бойкое, смелое и полное неизвестного чувства, рвалось все дальше и дальше, словно желало скрыться средь оживающего после зимней спячки леса и оказаться свободным подобно ветру.       А потом на его пути оказалась птица.       Се Юнь не знал, что это за вид — птица и птица, думал он, много птиц в мире, какая разница, если не знаешь такой мелочи, но восхищаешься ею? Красоте не помеха принадлежность, красота — внутри, живет сама по себе, и ей неведомы условности.       — Здравствуй, — поздоровался с птицей Се Юнь. — Могу я подойти поближе?       Поступь его была тихой, он не желал спугнуть ее, поэтому двигался медленно, стараясь быть как можно тише. Птица все смотрела на него черными бусинами-глазами, и в них Се Юнь видел собственное отражение — светлый отблеск, больше похожий на блик от солнца. Ему нравилось солнце и нравилась птица, сидящая на ветке, так что подойти и полюбоваться стало необходимостью, мечтой, что вот-вот сбудется, и Се Юнь, воодушевленный и восторженный, робко протянул руку вперед, касаясь мягких перьев.       — Не советую.       Голос прозвучал слишком резко. От неожиданности Се Юнь споткнулся, чудом избежав падения, и, ухватившись за ветку, развернулся.       Перед ним стоял человек. Се Юнь рвано выдохнул, рассматривая его; сердце, испуганное, все еще билось чаще и вдруг заболело, когда мужчина склонил голову на бок и поудобнее перехватил лук. Ухмылка появилась на его губах, а потом зазвучали слова:       — Какая печаль.       Птица за спиной Се Юня внезапно вспорхнула, полетела вперед и уселась незнакомцу на плечо.       Несправедливо.       Досада разлилась в груди теплом, чувствовалась горечью во рту и чуть сбитым дыханием. Чувства были незнакомы, путали мысли, и Се Юнь оказался в растерянности. Впервые за всю свою короткую жизнь юноша оказался в замешательстве.       Забавно.       Но, меж тем, до трепета интересно. Любопытство разрасталось внутри него, и Се Юнь вдруг почувствовал себя кошкой, что прибилась некогда к храму зимой, — точно так же заинтересовано водил носиком-кнопкой, принюхиваясь и исследуя неизведанное.       И правда, весело.       — Приветствую, — поклонился он, улыбнувшись мягкой и дружелюбной улыбкой. — Я проходил мимо и восхитился птицей, решил подойти и поздороваться.       — Кто же здоровается с птицами? — хмыкнул мужчина снова. Се Юнь заметил в его глазах легкую насмешку. Затем повел плечами и сделал шаг вперед. — Тебе лучше не говорить таких речей, иначе будут неприятности.       Возможно, это было истинно. Се Юнь не раз слышал от старших братьев, что в большом мире не любили странных и чудаковатых. Но себя он таким не считал, просто птица действительно была красивой, так почему же ему нельзя было осуществить желаемое?       — Ценю вашу заботу, — снова склонился юноша в легком поклоне. Отчего-то внутри что-то натянулось подобно струне, когда Се Юнь сделал это, не отрывая взгляда от человека напротив. — Никогда не видел такой красивой птицы. Как ее зовут?       — С чего ты взял, что она моя? — птица повела крылом. Взмахнула так, будто возмутившись произнесенным словам, заставив Се Юня заливисто рассмеяться.       — Потому что она явно недовольна тем, что ее игнорируют.       Его словно услышали: в подтверждении чужих слов птица, издав возмущенный и громкий звук, похожий на клич, вновь взметнулась, цепляясь лапами за одежды мужчины, как будто желала их выдрать. Незнакомец нахмурился, потянулся к ней, но она увернулась от его руки, клюнув хозяина в пальцы.       Се Юнь рассмеялся, а его в ответ пронзили недовольным взглядом.       От слабого ветра листва на деревьях и под ногами приветливо шуршала, будто бы разговаривая с ним, с ветром. Где-то над головой звучала тонкая, дивно-звонкая свирель. Солнце, проникающее сквозь крону, ласкало своими лучами и грело, и когда любопытство пересилило и вытеснило все незнакомые до сего момента ощущения, Се Юнь осмотрел мужчину в очередной раз, отмечая детали, и поинтересовался:       — Так ты охотник? — и сделал очередной шаг вперед. От его движения птица перестала терзать хозяина — Се Юнь уже не сомневался в своих выводах, наблюдая за тем, как незнакомец журит ее и что-то тихо выговаривает, — и, явно устав, вспорхнула вверх, напоследок легонько царапнув красивое лицо мужчины крылом. И только после этого он перебросил в руке лук, сунул травинку в рот и, пожевав ее немного, ответил:       — Что-то вроде того.       — Здесь запрещено убивать, — нахмурился Се Юнь. На самом деле, он и сам не знал, о чем говорил, но внутри все кипело только от мысли, что кто-то мог заниматься подобным вблизи священного храма. — Найди себе другой лес.       — Так я пока еще никого не убил.       Было в нем что-то странное. Не пугающее и не подозрительное, отталкивающее, а нечто совершенно иное, пока еще никак не поддающееся пониманию. Тайна скрывалась в его глазах, темных-темных, будто бы ночное небо, кружила вокруг и манила к себе желанием разгадать, раскрыть этот тонкий и прекрасный цветок, бутон которого набух внутри жгучим любопытством и интересом.       — Что у тебя с лицом? — спросили внезапно у него, а потом к Се Юню подошли настолько близко, что он мог рассмотреть каждую морщинку на чужом лице — вокруг глаз их было больше всего, словно человек оказался поцелованным солнцем, отчего улыбка не покидала его губ и взгляда. Шаги незнакомца были неслышны, будто бы он парил над землей. Се Юнь еще никогда не видел подобного — даже монахи в храме, практикующие путь Небесной благодати, не владели этой техникой в таком совершенстве.       Удивительно, но, кажется, Се Юнь был в восторге.       Пока не произнесли эти ужасные слова. И все вокруг словно померкло, потеряло прежние краски, в сердце поселилась тоска и печаль, загубив прекрасное. Интерес угас, словно ветром задуло свечу, солнце больше не казалось теплым и приветливым. Наоборот, оно обжигало своими лучами, вмиг ставшими холодными и колкими. Се Юнь отступил на шаг назад, впечатываясь спиной в дерево.       — Ничего, — ответил он, и злоба в его голосе должна была отпугнуть незнакомца, но, кажется, все случилось совершенно да наоборот — к Се Юню бесцеремонно и слишком поспешно приблизились, схватили за лицо, поворачивая к себе нужной щекой, и.       К нему впервые прикасались так — нежно, бережно, словно боялись причинить вред; кожа под чужими пальцами, грубыми и мозолистыми, горела огнем, и было так волнительно, восхитительно приятно, что Се Юнь зажмурился от удовольствия и улыбнулся.       Ожидал-то он иного исхода.       Незнакомый мужчина издал тихий смешок, заставив Се Юня тут же пожалеть о своей реакции. Он подобрался, нашел в себе силы отпихнуть мужчину, и пронзить его гневным взглядом.       — Не вижу ничего смешного, охотник.       — Мое имя Цзи Чун, — представился он, и в звуках, прозвучавших резкой песней, Се Юню вдруг послышался гром. Он сглотнул, поджав губы, и замолчал. — И, кажется, я нашел то, что искал.                     

****

                    Он еще никогда так быстро не бегал.       Ноги путались, лес сгущался и наступал со всех сторон, а в груди горело огнем — воздуха от бега не хватало, он задыхался, но упорно продолжал бежать; за ним бежали следом.       Конечно, ожидаемо, что за ним пришли: братья и старший настоятель не раз говорили ему об этом, но в сердце, юном и смелом, еще не познавшего горести людского предательства и печали, теплилась слабым огоньком надежда. Се Юнь думал, что у него больше времени. Оказалось, это не так.       Мир большой и огромный, в нем сложно и тяжело отыскать свое предназначение тому, кто родился без цели и Судьбы. И Боги вдоволь насмеялись, когда Се Юнь появился на свет и пытался выжить — предназначенный им, он не имел никакого права даже на первый вздох, отмеченный знаком; Судьба решила дать ему шанс.       И сейчас она отбирала его.       Лес не желал заканчиваться. Се Юнь петлял, спотыкался о корни под ногами, перебирался на деревья, когда мог, но чужак — Цзи Чун — все никак не отставал. Се Юнь уводил его все дальше и дальше, теряясь в незнакомой местности сам, ведомый лишь светлыми и ясными мыслями: не привести разбойника в родной дом.       Когда в очередной раз на пути его предстала развилка, он, решая, куда бы свернуть, услышал тихий клич птицы. Замер, прислушиваясь, застыв подобно статуе, дав возможность своему преследователю достичь цели — Се Юнь почувствовал, скорее, чем увидел, как стрела рассекает воздух в расстоянии не толще прутика сливы возле его щеки и как она же пронзает землю рядом.       Над головой затихли птицы, ветер перестал шептаться с деревьями, и вокруг опустилась вязкая, тревожная тишина. С каждым вдохом она приобретала облик неведомого чудища, и оно тянуло к Се Юню свои лапы, намереваясь сожрать. А сожранным он не хотел быть.       — Послушай, охотник, — с бравадой начал юноша, подходя к стреле. Пришлось немного постараться, чтобы вытащить ее из земли, и когда это произошло, в нос тут же проник запах сырой почвы, заставляя Се Юня поморщиться. — Я просто проходил мимо и не понимаю, чем помешал тебе, чтобы вызвать твое… недовольство? Простой монах с горных вершин, я не…       Ветка под ногами Цзи Чуна хрустнула, резко и достаточно громко. Его птица вскрикнула позади, зашуршала крыльями, в крике ее слышалась угроза и предзнаменование неизбежности, от понимания которой под ложечкой неприятно засосало. Тревога усилилась.       — Разве монахам не положено говорить правду?       Вообще-то в чужих руках оружие должно вызывать трепет и страх, но, глядя сейчас на дивной красоты резной лук и меч в ножнах, Се Юнь ощущал лишь азарт и некое влечение. Даже несмотря на то, что ему пришлось спасаться бегством от нового знакомого.       — В моих словах никогда не было лжи, — Се Юнь осмотрел стрелу. Провел аккуратно кончиком пальца по наконечнику, и когда Цзи Чун приблизился к нему, рука юноши соскользнула, отчего на подушечке пальца остался прокол.       Се Юнь скривился — боль была слабой, но вид крови с самого детства приводил его в ужас и вселял неприятное и липкое чувство слабости. Оно росло в нем и крепло, как прорастает семя в благородной почве, пускало корни без возможности вырвать. Забывалось спустя время, оставаясь в памяти размытым воспоминанием, но тут же возвращалось, стоило ему снова пораниться или узреть.       — Если это так, то отчего ты отворачиваешься? Честные люди смотрят в глаза при разговоре.       Се Юнь выдавил из себя улыбку, опустил стрелу и пожал плечами:       — Охотнику показалось.       — Цзи Чун, — прозвучало резко и совсем над ухом. Дрожь и волнение охватили Се Юня, перед глазами на миг мелькнула тень. — Цзи Чун.       Он нахмурился.       — Что?       — Мое имя, — пояснил охотник. Се Юнь обернулся на его голос, волосы мазанули по щеке, скрывая горящий знак. — Я представился, а ты — нет.       Легкий вздох понимания сорвался с губ Се Юня, он отступил от Цзи Чуна на шаг и, все так же держа в руках стрелу и сжимая ее отчего-то ослабевшими пальцами, попытался сфокусировать на нем свой взгляд.       — Прошу простить меня, — тихо зазвучал юношеский голос. — Моя фамилия Се, а имя — Юнь. Я простой монах с подножия гор.       Внезапно реальность стала сгущаться, меркнуть, а потом будто бы зажгли свечу, настолько яркую, что ослепила в миг — Се Юнь выдохнул снова, ощущая себя легче перышка, подобранного ветром и унесенного в лазурную высь будто бы в танце. Где-то над головой запела в очередной раз птица, крик ее оглушил и заставил вздрогнуть, а потом Се Юня словно кто-то ударил под колени или же вытащил циновку из-под ног, отчего он рухнул наземь. Последнее, что осталось в его памяти крепко и навечно, отдалось тихим и грудным смешком, затем через мгновение Се Юнь прикрыл глаза, ощущая безвольным телом чужие и сильные руки — Цзи Чун подхватил его под спину, его ладони оказались необычно горячими.       Дальше все заволокла мгла.