Неразделимые

Му Цин упрямец, каких поискать. Самый упрямый из всех, кого Фэн Синь знает. Му Цин упрям во всем — и особенно в том, чтобы скрывать свои подлинные чувства за семью замками. Все, что остальные считают проявлением человечности, Му Цин считает проявлением слабости. А слабость для него недопустима. Вот и сейчас — сидит, прикрыв глаза, у каменной стены пещеры, а на лице — маска полного безразличия. Спина прямая, как клинок, длинные ресницы едва трепещут, а росчерк скул такой острый, что можно порезаться, если осмелишься прикоснуться. Самый красивый из всех, кого Фэн Синь знает. Пусть видит он его совсем нечетко, смутно — тьму подземелья освещает лишь слабый огонек, подпитываемый духовной силой Фэн Синя. Это все, на что ее сейчас хватает. Демоны оказались сильнее, чем они рассчитывали, и обоим пришлось выложиться подчистую — ни на Небеса вернуться, ни соединиться с духовной сетью. И теперь им предстоит проторчать в этой пещере несколько часов, пока силы не восстановятся. Здесь холодно, чертовски холодно, как и должно быть под землей. У Фэн Синя немеют пальцы, и ему приходится время от времени согревать руки своим дыханием. Снаружи, конечно, теплее, но снаружи, скорее всего, рыщут еще демоны, и в их состоянии здесь хотя бы безопасно. У Му Цина чуть дрожат пальцы, да и губы тоже: он еще более чувствителен к холоду, чем Фэн Синь. Фэн Синь смотрит на него еще с минуту, что-то обдумывая, а потом вдруг подвигается ближе и обнимает его рукой за плечи. Реакция на это вполне ожидаемая: Му Цин дергается, как от удара, сбрасывает его руку и смотрит на него круглыми глазами. Фэн Синь втайне радуется, что вызвал у него хоть какую-то эмоцию. — Ты что? — шипит Му Цин, быстро отодвигаясь подальше. — Так теплее будет. А еще я давно об этом мечтал. — Мне и так тепло. — возмущенно говорит Му Цин. — Я не… — А мне — нет, — твердо перебивает его Фэн Синь. — Я сейчас в ледышку превращусь. Ты можешь не упрямиться хоть раз и… и помочь мне? Фэн Синь лукавит — не такой это холод, чтобы он не мог перетерпеть, но у Му Цина уже синеют губы, а он скорее замерзнет до смерти, чем примет чью-то помощь. Му Цин смотрит на него с подозрением, ожидая подвоха. Он весь натянут, как тетива лука, чуть тронь — сорвется, ударит по предплечью, оставляя на коже вздувшийся красный след. — Пожалуйста, — добавляет Фэн Синь, и Му Цин, наконец, сдается. Вновь придвигается ближе — нерешительно, неловко — и Фэн Синь снова кладет руку ему на плечо. Немного подумав, второй рукой обнимает его поперек груди, а подбородок кладет на острое, неудобное плечо. Так действительно теплее — держать Му Цина в своих руках, всем телом чувствуя учащенное биение его сердца и прерывистое дыхание. Му Цин напряжен болезненно, до предела — еще никогда он не подпускал никого к себе на такое близкое расстояние, и, признаться, Фэн Синь удивлен, что Му Цин в самом деле позволил себя обнять. — Лучше? — спрашивает Му Цин. Его голос надломленно дрожит, и Фэн Синь не знает, холод ли тому причиной. — Да. Лучше всего на свете. Напряжение в теле Му Цина спадает — совсем чуть-чуть, но и от этого сердце Фэн Синя замирает. Ему хочется хоть раз, хоть одним глазком увидеть Му Цина мягкого, расслабленного, не покрытого шипастой броней недоверия. Каким Му Цин может быть, отпусти он себя хоть немного? Проходит, кажется, целая вечность, прежде чем Му Цин окончательно расслабляется, почти обмякает в руках Фэн Синя, перестает ждать от него предательского удара в спину. И еще столько же, прежде чем он быстро, не давая себе и шанса передумать, разворачивается к Фэн Синю и обнимает его в ответ, неловко пряча лицо на его груди. Фэн Синь осторожно, неверяще, гладит его между лопаток, всей ладонью ощущая острые позвонки. Ему больше не холодно - тепло, разливающееся от сердца, способно сейчас обогреть все эти чертовы подземелья. Но главное, чтобы оно могло хоть немного согреть Му Цина. - Тебе тепло? - шепотом спрашивает он, касаясь губами мягких волос на макушке Му Цина. Тот долго молчит, будто не желая разрушить что-то хрупкое между ними, но все же выдыхает: - Тепло. Очень. И потом совсем тихо: - Спасибо.