Неразделимые

— Поохотимся? — предлагает Фэн Синь, являясь спозаранку во дворец Сюаньчжэня, как к себе домой. Раньше Му Цин его бы даже на порог не пустил, но после падения Цзюнь У все стало по-другому. Легко. Будто и не было долгих восьми столетий раздора. Будто не было драк, разбитых скул, стесанных в кровь костяшек и резких, с убийственной точностью подобранных слов, что ранят сильнее клинка чжаньмадао. Будто они снова дети цветущего государства Сяньлэ, юные волчата, настороженно принюхивающиеся друг к другу, щелкающие для острастки зубами — но не выросшие еще в огромных диких зверей, всерьез готовых перегрызть друг другу глотки. Му Цин привычно закатывает глаза — и кивает. Фэн Синь довольно улыбается — так солнце выходит из-за туч, ошеломляя, ослепляя, сбивая с толку. Му Цин едва заметно поднимает уголки губ в ответ, словно отражая эту широкую, искреннюю улыбку. — К тебе или ко мне? От двусмысленности этой фразы бросает в жар. Границу между юго-западом и юго-востоком различить все сложнее, и так же стирается граница между самими богами войны. — Я слышал, в деревне у озера Чжунцзи бродит несколько голодных духов. Наведаемся туда? Совместная охота уже вошла в привычку. На южных землях нынче довольно спокойно, и крупные миссии — редкость, поэтому генералы развлекаются тем, что охотятся на мелкую нечисть, подобно даосам-заклинателям. Стайка голодных духов — ничто для умудренных опытом богов войны. Им не приходится даже прикоснуться к оружию — хватает пачки бумажных талисманов, и вот уже духи усмирены, а местные жители со слезами на глазах благодарят «Нань Фэна» и «Фу Яо», наперебой предлагая угостить их обедом или хотя бы добрым вином. Они отказываются и от того, и от другого, но с благодарностью принимают корзину, полную спелых, сочных вишен. Фэн Синь и Му Цин не спешат возвращаться на Небеса. В конце концов, охота на нечисть — всего лишь предлог, чтобы провести время в мире смертных, насладиться еще одним днем догорающего лета. В конце августа еще жарко, но в воздухе уже угадываются нотки осенней свежести. Последние дни лета напоминают Фэн Синю о давно утраченной родине. О процветающем Сяньлэ, что ушло так скоротечно, как сменяются времена года, о его жителях, что остались на поле брани смятой грудой осенних листьев. Му Цин, уже вернувший себе истинный облик, идет на шаг впереди. Черные волосы, собранные в высокий хвост, треплет ветер, бросая мягкие пряди в лицо Фэн Синю. Они пахнут жасмином, медом и чем-то еще — смутно знакомым, едва уловимым… безумно родным. Фэн Синь ловит прядь волос, играюче тянет, наматывая на палец, и Му Цин, обернувшись, недовольно шипит. — Эй! Ты чего! — Опять ты своими волосами мне в лицо лезешь, — добродушно ворчит Фэн Синь. Он выпускает прядь, но лишь для того, чтобы подхватить на ладонь мягкую копну, перебрать ее пальцами, не обращая внимания на выражение лица Му Цина. Чернильные пряди щекотно текут сквозь пальцы, блестя на солнце, как драгоценный агат. Му Цин закатывает глаза, но это не скрывает его растерянности. — Бесишь меня, — говорит он, но в его тоне нет былой уверенности в своих словах. Он не отстраняется — лишь изумленно выгибает бровь, когда Фэн Синь подносит прядь волос к своим губам и мягко ее целует. Когда Фэн Синь успел стать таким? Когда его лицо — обветренное, загорелое, грубоватое — перестало вызывать желание почесать об него кулаки? Когда Му Цину вместо этого захотелось нежно провести по его щеке ладонью? Он не знает, но это и неважно: важно то, как меняется это лицо, когда Му Цин все же исполняет свое желание. Густые брови удивленно вскидываются вверх, приоткрытые губы смешно округляются, и Му Цин, не удержавшись, подается вперед. Фэн Синь выдыхает ему в губы, отвечая на поцелуй — такой же неожиданный, как и долгожданный. Он думал, что первым решится на этот шаг. Он думал, что их первый поцелуй будет резким и жадным. Но Му Цин никогда не соответствовал ничьим ожиданиям, и нежность, с которой его губы ласкают губы Фэн Синя, нравится тому куда больше. Корзина падает из рук, рассыпая по траве яркие бусины вишен. Они соберут их позже.