Неразделимые

- Скажи, если будет больно. С обожженными до мяса ладонями и то было проще управиться: всего-то и требовалось, что промыть осторожно, наложить мазь и перебинтовать. Ноги же явно пострадали куда сильнее: сапоги оплавились и сморщились, сквозь рваные дыры видны влипшие в окровавленную, пузырящуюся кожу ошметки носков. Фэн Синю на это смотреть невыносимо до дрожи, страшно даже дотронуться - но надо, даже зная, что больно будет обязательно. Только Му Цин скорее умрет, чем сознается в этом, и Фэн Синь знает это лучше прочих. Он все бы отдал, чтобы взять его боль на себя, но может лишь повторять эту бессмысленную просьбу, которой Му Цин не последует. - Я аккуратно. Если что, говори. Ладно? Взгляд у Му Цина пустой, безразличный какой-то, и кажется, что Фэн Синя он даже не видит, хоть и смотрит прямо на него. Забинтованные руки мертвыми птицами покоятся на коленях; подъеденные пламенем волосы путано липнут к покрытым испариной скулам, и Фэн Синь тянется к его лицу, убирает обгоревшие пряди за уши, будто невзначай мажет большим пальцем по лихорадочно горячей коже. Му Цин едва заметно вздрагивает, и Фэн Синь выдыхает облегченно, повторяя про себя: живой. Они оба живы. - Сейчас, сейчас, - хрипло бормочет он, вытягивая из ножен кинжал. Руки трясутся, это плохо: нельзя причинить ему еще больше боли неосторожными движениями. Фэн Синь несколько раз вдыхает и выдыхает сквозь судорожно сжатые зубы, повторяет про себя, путаясь в словах, успокаивающую ум сутру. Садится поудобнее подле Му Цина, так, чтобы не заслонять себе свет от лампады, устраивает его ноги у себя на коленях - руки того бессильно сползают на пол. На всякий случай прокаливает кинжал над пламенем-на-ладони. Кинжал на удивление легко взрезает задубевший сапог вдоль голенища, но на этом легкость и заканчивается. Фэн Синь вновь убеждается, что кое-где обувь придется сдирать вместе с кожей. Его мутит, и приходится остановиться. Му Цин над ним непривычно тих, ни единого едкого слова, ни единого наставления. Доверие? Равнодушие? Или просто нету сил даже говорить? У них нет ничего, что снимет боль, и у Се Ляня не спросить - тот ушел сразу же, как помог Му Цину избавиться от проклятой канги. Глаза у него были совсем мертвые. Фэн Синь старается не думать о том, как бы он чувствовал себя на его месте. Если бы выбрался из недр Медной Печи один. Без Му Цина. - Чего застыл, не тяни, - непривычным, каркающим голосом говорит Му Цин. - Все нормально, - чуть тише прибавляет он, когда Фэн Синь поднимает на него взгляд. Сердце глухо бухает в горле, не дает нормально дышать. Фэн Синь кивает и склоняется обратно. По щеке невыносимо медленно ползёт капля пота. Невероятным усилием воли ему удается отрешиться от эмоций, полыхающих внутри, как огонь Тунлу. Слова сутры окончательно смешиваются, теряют смысл, нагромождаются друг на друга в хаотичном порядке, но все равно помогают, удерживают на краю, превращаясь в какой-то момент не то в молитву, не то в благодарность - не понять, кому, они же сами боги. А боги ли?.. Ведь не такие уж и бессмертные. Руки действуют быстро и аккуратно, режут, подцепляют, тянут, обнажая страшные, сочащиеся сукровицей ожоги. Снимают кинжалом, точно яблочную кожуру, ткань носка вместе со слоем кожи, оголяя окровавленную плоть. Му Цин напряжен, как натянутая до предела тетива, но не издает ни звука, и это жуткое молчание заглушает даже громкие трели ночных птиц за окном храма Водных Каштанов. Ни разу за всю процедуру Фэн Синь не решается взглянуть на него. Только когда все раны обнажены и тщательно промыты, он позволяет рукам вновь затрястись мелкой дрожью и поднимает глаза. - А-Цин! - непроизвольно срывается с губ. Тот бел как полотно, дышит часто-часто, прислонясь затылком к стене. Глаза болезненно зажмурены, по подбородку течет густая капля крови из прокушенной губы. Фэн Синь в ужасе хватает его за плечи. - А-Цин, - повторяет он, даже не замечая, как к нему обращается. - Дурак! Почему не сказал, что больно? Му Цин судорожно всхлипывает, приоткрывая покрасневшие глаза. - Что бы... это... изменило? - с видимым усилием шепчет он. Фэн Синь отпускает его плечи, осторожно стирает кровь с подбородка. Как объяснить Му Цину, что боль не обязательно терпеть вот так, стоически, на пределе сил, тем самым увеличивая ее стократ? Му Цин внимательно следит за ним из-под полуопущенных век. - Покончи с этим, - сипло просит он, кивая на скляночку с мазью и бинты. - Сейчас. - Фэн Синь кладет обе руки на обнаженные голени Му Цина чуть выше ожогов, направляет в них свою ци - осторожно, тонкой струйкой. Сильный напор только хуже сейчас сделает - меридианы Му Цина ослаблены. Когда кровь перестает сочиться, а из-под полопавшейся, почерневшей кожи постепенно проглядывает новая, он разрывает контакт и зачерпывает пальцами мазь, нанося ее густым слоем. Накладывает повязку, стараясь, чтобы она легла плотно, но не слишком туго. - Спасибо, - шепчет Му Цин, когда Фэн Синь шумно, с облегчением выдыхает, закрепив бинт. Фэн Синь молча кладет руку ему на колено ладонью вверх. - Руку давай, - бурчит он. Му Цину нужны духовные силы, и неважно, что у самого Фэн Синя их осталось не так уж много. Он все равно восстановится быстрее, чем Му Цин с такими-то ранами. - Не надо, - качает головой Му Цин. - Я... сам. Фэн Синю хочется истерически рассмеяться. Упрямство Му Цина ничем не вытравить. - Му Цин, - просит он. - Не дури. Просто разреши помочь. - Ты и так помог, - бормочет Му Цин с закрытыми глазами, но все же накрывает его ладонь своей, забинтованной. Фэн Синь стискивает зубы, ощущая, как проворачивается в животе холодный липкий ком. Не будь Му Цин так слаб, он бы не принял помощь так просто. Му Цин перед ним беспомощен, уязвим впервые за восемь сотен лет, и Фэн Синь догадывается, как мучительно это может быть для него. Му Цин весь - сплошной оголенный нерв, его рука дрожит в руке Фэн Синя, с неохотой пуская под обожженную кожу чужую духовную силу, и Фэн Синь молчит, не желая сделать неосторожным словом еще больнее, чем он уже сделал... чем делал столетиями, не желая признавать, что вместе с Му Цином он ранит и себя самого. - Достаточно, - хрипло шепчет Му Цин, убирая руку. Фэн Синь не возражает. Вздыхает тяжело и вдруг в безотчетном порыве подается вперед, утыкается лицом в ноги Му Цина, так и покоящиеся у него на коленях, комкает в руках край его одеяний. Ткань тяжело пахнет железом и гарью, но Фэн Синь все равно чувствует тонкий шлейф терпкого и в то же время нежного запаха, исходящего от кожи Му Цина. Му Цин вздрагивает, но почему-то не возражает, не отпихивает, и Фэн Синь впервые за все это время отпускает себя. Он плачет беззвучно, вздрагивая всем телом, не в силах удержать в себе этот жуткий ком боли, страха и отчаяния вперемешку с почти невыносимым облегчением. Му Цин здесь, рядом с ним, пусть обожженный, израненный, но живой, живой и теплый, и Фэн Синь обязательно скажет ему все, что тяжким грузом лежит на сердце, обязательно попросит прощения за то, что никогда не был по-настоящему рядом - пусть сам себя никогда за это не простит. Может быть, даже скажет ему, что... что... Вот только дождется, когда закончатся слезы. Перебинтованная ладонь нерешительно ложится ему на затылок, и Фэн Синь тяжело, мучительно всхлипывает, крепче стискивая одежду Му Цина. Сердце пойманной птицей бьется о ребра, и за шумом крови в висках он не слышит, как человек над ним вздыхает и одними губами произносит: - Синь-эр...