Под дых

Здорово было бы с кем-нибудь подраться. Он вообще любил бить, избивать, колотить, махать кулаками, устраивать взбучки и все такое прочее в этом духе. По мнению большинства, борьба без правил — это занятие для всяческого быдла, то есть для бандитов, пьяниц, отбросов, дебоширов и остальных выродков. Однако он не мог причислить себя к ним, хотя определенно обладал некоторыми качествами среднестатистического выродка, но все-таки, нельзя отрицать, что Андрей Стаматин был на голову выше их всех и в прямом, и в переносном смысле. Одно дело, когда один выродок дерется с другим — это некрасиво, вульгарно и главное, если ты являешься зрителем, не приносит никакой радости. Однако поставь себя на место одного из них, и ситуация тут же преображается. Ветер свистит в ушах, кровь пульсирует в висках и с громким гулом колотится сердце, грозясь разорваться на кучу мелких органов. Это уже совершенно другое. Конечно, следует уточнить, что на месте второго выродка этот выродок обязан остаться, потому что драться с кем-то, кто имеет честь и достоинство, это как-то… Совсем не так весело. К тому же они много выебываются, используя какие-то хитрые, по их мнению, да и по большей части бесполезные приемы. Чаще всего очень быстро проигрывают. Андрея не интересовали противники, которые не сражаются за свою жизнь, у которых также не пульсирует кровь в висках и не колотится сердце. Во время драки ты своего рода соединяешься с этим выродком, почти чувствуешь то, что чувствует он, и дерешься именно за то, чтобы быть единственным обладателем этого будоражащего наслаждения. По крайней мере, так казалось Андрею. Выродки, конечно, воспринимали все несколько иначе, но суть от этого не менялась. Кто-то находил истину в вине, а Андрей знал: она в драках. Кажется, он избил уже всех, кого можно было избить, и на некоторое время ему удавалось остановиться и смирно просиживать штаны в «Разбитом сердце», корча суровую гримасу, но потом все начиналось сначала. Снова чесались руки. Раны заживали, ушибы проходили. А хотелось новых. Хотелось еще разок представить, что переживаешь за свою жизнь. Пьянствовать — скучно. Со временем надоедает. Андрей ждал, когда надоест, наконец, Петру, но тот видимо нашел в твирине какую-то зеленоватую, отдающую сырой землей истину, и теперь копает, точнее, заплывает еще глубже, пытаясь эту истину понять. Когда-нибудь перестанет. Как бы то ни было, пить в его случае, это всяко лучше, чем драться. Его бы дуновение ветра с ног снесло, какие уж тут кулаки. Драться больше не с кем, да, эту истину Андрей тоже понял через твирин, залпом выпив полбутылки. Ему было очень плохо. Все тело ломило и не было никакого стимула что-либо делать. Петр отдалялся от него, грозясь утонуть от тоски в своей ванне, стоящей посреди квартиры, а больше никого у Андрея не было. Ему больше никого и не нужно. Ага. Надо было развеяться. Побить кого-нибудь. И очень желательно кого-нибудь первого встречного, но в наши-то суровые времена… Все нервничают, все слабаки и все трусы. А авторитет Петра надо беречь. Надо… Без лишних слов, Андрей был зол, взбешен, раздражен и практически в ярости. Ему очень, очень нужно было выпустить свой гнев на волю, чтоб тот свободной птицей летал по степи и пугал заблудившихся малышей. Он попытался вспомнить всех тех людей, которым он искренне желал смерти, и которым не стыдно было бы навалять. По первому критерию вышел довольно длинный список, а вот по второму… Ну, поменьше. Андрей попробовал представить то, как он каждой из этих личности в лицо говорит, мол, я вырою тебе могилу, а когда потом сброшу туда твое кукольное безжизненное тельце. Число претендентов сократилось еще вдвое. После этих сложных и мучительных размышлений, стоит прерваться на секунду и отметить, что Андрея всегда раздражал рыжий. Это мерзкий цвет. Есть, конечно, тонкая грань между желтым. Или цветом пламени. Но рыжий, сука, это мерзко. Мандарины, апельсины, морковки, лисы — все погань. Рыжие люди тоже гниль. По опыту знает. Гниль эту хочется раздавить и втоптать в землю, чтобы та, обладая по мнению некоторых волшебными свойствами, сделала хоть что-нибудь с этой гадостью. Например, проглотила бы ее, переварила и выплюнула уже чем-то другим, обладающим синим или хотя бы зеленым цветом. Впрочем, все это просто приступы бешенства. Когда Андрей на ком-нибудь выместит свою злость, он снова станет терпим ко всему рыжему. А рыжих в городе было всего двое. И легко догадаться, что выбор пал не на Капеллу. И он почти официально позвал его драться, как будто на дуэль в рукопашную, потому что был уверен, что тот зассыт. Без своих мальчиков он пустышка, правда? Но Гриф в итоге не зассал и пришел, нагло покручивая заточкой в руке, как будто она как-то могла помочь ему. Выродок. — Выбрось, — не скрывая презрения плюнул Андрей. Гриф без лишних слов швырнул заточку в траву. Она стрелой воткнулась в землю и задергалась туда-сюда, сливаясь с торчащими из грязи травами. Еще и выебывается, сука. — И почему я здесь? — наглое уебище. Бесит просто неимоверно. У него противная ухмылка. Жалкая, как будто он ухмыляется не по инерции, а заставляет свои лицевые мышцы скривиться в каком-то убогом оскале. — Мне-то откуда знать? — Андрей развел руками. Под ногами сыро. Недавно шел дождь, земля размокла и приобрела блестящий, будто жирный коричневый оттенок, который не могли прикрыть даже бесчисленные стебли травы. Значит скользко. Значит зря он сегодня опять в белом. — А я, типа, по своему желанию сюда припер? — Гриф тоже развел руками, передразнивая Андрея. Его рыжие волосы медленно качались на ветру, будто свет маяка. Сам он был во всем темном, только верхушка светилась и била в глаза своей мерзотной риживизной. Правда, маяк. — Не знаю, — Андрей пожал плечами и сделал шаг. Гриф все еще не вынимал рук из своего пальто, опирался только на одну ногу, но Андрей видел, как он тут же напрягся. Он довольно искусно скрывал свое волнение, однако Андрей прекрасно знал, что Гриф ссыкло ебаное, так что прятаться все равно не было смысла. — Нихуя ты, Андрей, не знаешь. Андрей в один прыжок преодолел расстояние между ними и с размаху ударил Грифа под дых. Гриф охнул и надул щеки как рыба. Андрей ударил с такой силой, что казалось, он даже немного приподнял обмякшее тело Грифа над землей на одном только своем кулаке. В костяшках пальцев неприятно хрустнуло, и по сжатой ладони разлилась боль. У Грифа, видимо, висело что-то на шее, что-то металлическое, болтающееся до самого солнечного сплетения. Хуй вообще знает, что это было такое, не крест же Гриф носит. Андрей отдернул руку, Гриф согнулся пополам, простонал какие-то злобные слова, и Андрей с сожалением подумал, что тот упадет и нужно было быть слабее, но Гриф уверенно стоял, хотя, правда, немного покачивался, обнимая руками живот. У него была плохая реакция. А у Андрея были сильные и быстрые ноги. Обхватив его рыжую голову двумя руками, по одной из которых уже шла кровь из-за столкновения с неизвестным металлическим предметом, Андрей согнул ногу в почти идеальные девяносто градусов, и рывком поднял ее, врезаясь коленом в лицо Грифа. Что-то болезненно хрустнуло. Скорее всего, нос. По колену Андрея потекла кровь. Вместо двух персиковых полос теперь на штанине было четыре. У Грифа из глаз прыснули слезы. Просто так получилось, это, вроде, совершенно нормальная реакция организма на такого рода происшествия. Он чувствовал, как по подбородку потекло что-то теплое, и, спустя некоторое время размышлений, до него дошло, что если он сейчас же не среагирует, то его втопчут в грязь лицом. И буквально, и фигурально. Андрей всегда над ним насмехался, задира тут, блять, нашелся. Самый умный, самый высокий самый сильный и, ядрена мать, ко всему этому еще и гений. Но Грифу в общем-то было все равно. Он был человеком практичным, и пока их разногласия были только на словах, он не обращал на это внимания. Когда его парням вход в «Разбитое сердце» оказался воспрещен, было, конечно, немножечко обидно, но жить можно. Гриф-то человек незлопамятный. Закатив глаза, Гриф увидел, что Андрей не смог держать свою прямую позицию и все-таки согнулся над ним, так что их головы теперь были одна под другой. Удачно. Он поднял руки, впился поломанными ногтями в пальцы Андрея, обмотанные пластырями, разорвал замок, в которые их свел Андрей на его голове, и затылком ударил его по подбородку. Слышно было как громко у Андрея клацнули зубы. Волны гулом разлетелись по его голове, и Гриф, вырвавшись, осел на секунду на землю, пытаясь сообразить где он. Голова, особенно затылок, будто вибрировали и каждое движение только усиливало эту болезненную вибрацию. Гриф утер кровь из носа рукавом пальто. Она тут же впиталась в темно-синюю ткань, превращая ее в коричневую. Но красная солёная жижа даже не собиралась останавливаться, а наоборот хлестала, как вулкан извергает лаву. Хотя хер знает, он вулканов-то никогда не видел. Сморгнув и тряхнув головой, чтобы довести вибрации до максимума, Гриф сплюнул и выставил кулаки. Андрей тоже сплюнул и хрустнул пальцами. — Еще стоишь? — Стою, — Грифа шатало, и он изо всех сил старался удержать равновесие. — Может уже все? — надменно поинтересовался Андрей. — Будто ты удержишься. Андрей хихикнул: — Ну, тут ты, брат, прав. — Только, блять, без этого «мы только начали» или «я всего лишь разогревался»? — Ну, если ты так просишь, — Андрей снова пожал плечами и потер подбородок. И он снова сделал выпад, снова попытался ударить Грифа под дых. Он знал, что этот трюк не пройдет еще раз, но ему было интересно, что будет делать Гриф, а если ничего не сделает, то, ну, у него прикольный живот. Здорово было бы хуйнуть по нему еще разок. Гриф отскочил и, перехватив кулак Андрея, ударил того ногой. Пока его нога стремительно неслась к ребрам Андрея, он, понимая, что не успеет защититься, с завистью отметил, что у Грифа красивые, на вид очень удобные сапоги. Андрею захотелось такие же. Удар эхом разнесся по всему его телу и, потеряв момент, Андрей не заметил, что Гриф уже нетвёрдо стоит на двух ногах, а ему в лицо несется его кулак в беспалой перчатке. Беспалые, блять, перчатки. Кто их вообще носит? Зачем, а главное, нахуя? Андрей вынужден был присесть на одно колено и схватится за лоб, чтобы смягчить еще один удар, последовавший сразу за первым. Все драки всегда ведут к одному и тому же. В итоге вы оба, или не обязательно оба, можно и втроем, валяетесь на земле, пытаясь вдавить друга в почву, зарыв в могилу на месте. Грязь забивается в уши, в нос и в глаза так, что можно даже забыть, с кем ты собственно дерешься. Андрею пока не хотелось валяться, но он не видел иного выхода. Когда Гриф в очередной раз занес кулак над его головой, он перехватил его руку еще в воздухе, вывернул ее в ту сторону, куда она не должна была выворачиваться, повалил Грифа на землю и тут же свалился за ним. Гриф вскрикнул от неожиданности, а Андрей, выплёвывая мокрую землю, усмехнулся. Смешно кричит. Как будто пищит. Гриф снова ударил его ногой и поэтому, извиваясь, смог выбраться из-под нависавшего над ним Андрея. Он хотел встать, и, сжав зубы, уже готов был рывком вытянутся в полный рост, но Андрей, распластавшийся на земле как змея, проворно вцепился ему в ногу и потянул на себя. Гриф упал. Земля горько хлюпнула, принимая его в свои объятия. Они покатились по степи, хватая друг друга за волосы, безо стеснения кусая все, что попадалось под руку. Или под зубы. Трава, земля, маленькие камушки, редкие разноцветные пучки, выделяющиеся из общей массы и окруженные стаями мух — все казалась единой мокрой кашей, гнусно шлёпающей под потными телами. Гриф, поняв, что терять ему уже нечего, в очередной раз соприкоснувшись лицом с землей, набрал в рот дождевой воды, смешанной с грязью, и, когда у него появилась возможность, перекатиться на спину, плюнул Андрею в лицо. Андрей, жмурясь, опешил от такой вопиющей наглости и ударил Грифа кулаком в лицо. Гриф снизу пнул его ногой в пах. Андрей отчетливо почувствовал форму каблуков его сапог. По степи пронесся ветер. Шелест трав был единственным звуком на метры вокруг, исключая глухие удары и тяжелое дыхание. Никто из них еще не проронил ни звука. Собственно, зачем? И так все понятно. Дерутся же, какие тут разговоры. Андрей, вырвав из рук Грифа доминирующую позицию, навис над ним, схватил за волосы и, предварительно выбрав наиболее сухую часть земли, с размаху, не жалея сил, опустил на нее его голову. Проделав такую операцию еще раз пять и убедившись, что из коричневой земля стала темно-красной, он рывком перевернул внезапно обмякшее и легкое тело Грифа на спину. Его лицо превратилось в кровавое месиво: лоб был разбит, глаза покраснели от напряжения, а нос, скорее всего, сломан. Андрей выдохнул, опустился ближе к Грифу, почти соприкасаясь с ним щеками, чтобы увериться, что тот не потерял сознание. Будь на месте Грифа кто-нибудь другой, он бы уже свалился безо всяких чувств или, если бы тот был совсем слабаком, коих в Горхонске хватало, и вовсе откинулся бы. Но Гриф, скосив глаза, смотрел на Андрея. Все вокруг заволакивала бело-красная пелена. Он попробовал пнуть Андрея, чтобы выскользнуть из его хватки и стереть с лица кровь, которая заливалась ему в нос, глаза и рот, щипалась и не давала разглядеть, что можно было такого сделать в его отчаянном положении, но ноги, сковываемые слабой дрожью, не желали двигаться. Андрей без улыбки смотрел на Грифа. На его лице не было надменного ликования или грозной ухмылки победы. Он был похож на грязную разбитую статую, грозящую упасть со своего постамента и раздавить всех, кто был внизу. А внизу был Гриф и его, что греха таить, до усрачки пугало выражение лица Андрея. Он очень хотел бы ударом сбить это равнодушие с его красивых черт лица, но Андрей крепко прижимал его руки к земле, впиваясь в запястья ногтями. Они на секунду остановились. И все вокруг на секунду остановилось. Трава перестала шелестеть, мокрая земля перестала хлюпать, ворон никак не мог вспорхнуть, и ветер замер, не зная, куда лететь дальше. Андрей медленно ослабил хватку на одной руке Грифа, потом и вовсе отпустил, поднял освободившуюся ладонь над его носом и немного помедлил, будто давал Грифу шанс как следует рассмотреть его окровавленные длинные пальцы. Потом опустил руку Грифу на шею. Сжал. Надавил. Гриф судорожно захрипел, и Андрей надавил сильнее, так, что хрипа стало совсем не слышно. Гриф попытался дернуться, чтобы вырваться, но Андрей, почувствовав, как Гриф напрягается, сжал его серую и липкую от грязи шею еще крепче. Перед глазами поплыло. Небо из голубого стало сначала черным, потом зелено-желтым, и все было застлано темными точками, будто роем каких-то мелких насекомых. В глазах сухо, а давление в голове росло. Грифу казалось, что его голова, опрыскав Андрея мозгами, разорвется на тысячи мелких кусочков раньше, чем он задохнется. А голова Андрея была пуста. Он ничего не чувствовал, кроме крови, пульсирующей в шее Грифа. Он видел, как у него закатились глаза. Ему почему-то хотелось бы еще разок посмотреть в его голубые, он должен был признать, красивые глазенки, но ослаблять хватку… Значило дать слабину. Значило отказаться от своих принципов. Когда из Филинского дергающегося горла донесся слабый, почти неслышный, но будто осязаемый то ли хрип, то ли стон, Андрей ощутил, как у него в груди разрастается что-то вроде жалости, смешанной с отвращением, будто он смотрел не на Грифа, а на раздавленного, но еще живого червяка. И единственное, что ему хотелось сделать с этим гадким измученным и слабым существом — это раздавить и прекратить наконец его тошнотворные страдания. Раздави, разотри, уничтожь, прикончи, прикончи, прикончи уже наконец! Андрей сморгнул. Что-то серое и заостренное неслось к его правому глазу и остановилось в сантиметре от зрачка. От неожиданности Андрей вздрогнул и резко отшатнулся, отпуская шею Грифа. По всему телу пронесся холодок и ушел блуждать меж стеблей трав. Рука Грифа, слабо сжимающая заточку безвольно упала на землю. Заточка бревном выкатилась из его подрагивающей ладони. Андрей, нависающий над Грифом и почему-то не решающийся схватится за его шею еще раз, плюнул и свалился на спину. Гриф попытался вдохнуть. Закашлялся. Андрей не думал, что у этой мрази хватит сил дотянуться до заточки, которую он кинул в траву минут… Минут пятнадцать? Пять? Час назад? Которую тот, короче, некоторое время назад кинул в траву. Удачно совпало. Если бы ни она, Андрей бы… Да, скорее всего, убил бы его. Одним выродком меньше, одним больше, какая разница? Чаще всего соперникам везло и Андрей, расслабившись и вдоволь размяв руки, просто отпускал их, смотря как они с животным страхом в глазах скрываются за ближайшим углом. Иногда им не везло. Как и сейчас бы не повезло Грифу. Андрею было бы все равно на последствия. Обратится против него вся криминальная часть Горхоска? Похуй. Она всегда была настроена против него, а подраться еще раз пятнадцать — не проблема. Если бы он его убил, ему бы, может быть, стало легче. Сейчас ему легче не стало. Он вообще не планировал, чтобы Гриф откидывался, он просто думал избить его до, внимание, полусмерти и уйти, оставив того валяться на мокрой траве. Потом бы его нашли городские, посмеялись бы, или, если бы ему не повезло, его бы нашли степняки и сделали бы с ним что-нибудь плохое. Андрей совсем не планировал убивать Грифа. Почему-то, когда он вспомнил об этом, а это произошло в тот момент, когда Гриф чуть не выколол ему глаз, ему стало как-то не по себе. Гриф лежал возле него, живой, потный и отчаянно кашляющий, пытаясь, кажется, выкашлять все свои внутренние органы. Краем глаза Андрей заметил алые, почти фиолетовые отметины на его шее, оставшиеся от пальцев. Реально, убил бы. Откашлявшись и сделав пару глубоких вдохов, Гриф начал смеяться. Это нервное. — Испугался же, что я тебе глаз выколю, обосрался, да? — глухо проржал он, потер шею и ойкнул. Андрей ничего не ответил. Это все…от неожиданности было. Гриф не смог бы вогнать заточку ему в глаз. Слишком трусливый и слабый. Да. — Пиздец, как бы ты чертежи одним глазом чертил? — Молчи, — проскрипел Андрей и тряхнул головой, ударяясь о землю. Гриф заткнулся. В степи снова воцарилась тишина, нарушаемая только периодическими покашливаниями Грифа. Андрей закрыл глаза. Под веками была краснота, смешанная с чем-то густо-черным. Он открыл глаза и обнаружил перед собой тяжелые грязные ботинки с не завязанными шнурками. Он бы везде узнал эти ботинки. Подняв голову, Андрей увидел сначала немытые спутанные волосы Петра, а потом и его равнодушное, будто больное лицо. — Ты мне нужен, — как будто в трубу сказал Петр, не открывая рта. — Не могу пока… — Сейчас. Петр нависал над ним как стервятник. Андрей даже не пытался встать, только дернул рукой и выдохнул: — Ладно, буду. Петр обвиняющие, но все еще равнодушно смотрел на него. Поиграв с ним немного в гляделки, Андрей сморгнул. Никакого Петра не было. — Ненормальный. С кем ты там разговариваешь, поехавший? — у него противный звонкий голос. Тоже как будто рыжий. Андрей не ответил. Наверное, он стукнулся головой и из-за этого у него начались галлюны. В любом случае, к Петру бы зайти не помешало. После того как он отмоется от крови и грязи. Гриф рывком поднял спину и тут же застонал. Болело все. — Ладно, Андрей. Я не хочу кануть в Лету как Фархад. Так что я, ну… — Лежи, — требовательно прорычал Андрей и дернул его за запястье. Ватный Гриф тут же плюхнулся назад. — От вежливости язык не отсохнет, — попытался язвительно хмыкнуть Гриф и снова закашлялся. — Лежи, — уже равнодушно проворчал Андрей и уже как-то виновато, почти растерянно продолжил: — Останься. Ему, честно говоря, не хотелось идти к Петру. Сжав запястье Грифа, чтобы свалить его обратно на землю, он так и не выпустил его. Гриф, осклабившись, тоже обхватил руку Андрея. Холодная и пульсирующая, как будто тот до сих пор дерется. — Ты мне, кажется, ребро сломал. Молчание. — Здорово, что ты меня не убил. — Да, здорово, охуенно, просто высший, сука, класс. — Ты же мог бы. Мог бы, мог. — Мог. И что? — Да так. Ничего. Просто говорю. — Рот почаще держи закрытым. И Андрею снова стало легче. Теперь еще недельки две можно было не драться. Раньше его злость впитывала в себя земля, но теперь Андрею с неприязнью казалось, что на этот раз ее подчистую забрал Гриф. Видимо, он мог воровать не только часы. Но у Андрея уже не осталось сил сердиться и выбивать из него свою злость назад. — Пить хочу… — постукивая пальцами по руке Андрея сказал Гриф и повернул голову, уставившись на него. — И что мне теперь, обосраться? — Андрей боковым зрением видел окровавленную измученную рожу Грифа. Она почему-то улыбалась. — Ну, знаешь, — Гриф хмыкнул. — Разбитое сердце, между прочим, недалеко… *** Бурах шагает по степи. Земля хлюпает и чавкает под его тяжелыми глиняными сапогами, как будто пытаясь проглотить их. Бурах не смотрит под ноги и на ходу срывает разноцветную траву, потому что у него предчувствие. Предчувствие, что она, а в частности тинктуры и снадобья, скоро кому-то понадобятся. Ничего серьезного на самом деле не ожидается, понимает Бурах, но готовым быть лучше ко всему. Ветер взлетает и камнем падает вниз, ударяя Бураха по лицу. Артемий равнодушно отмахивается от озорника и тот обиженно уносится дальше. Вдруг Бурах спотыкается и падает на одно колено, слышит приглушенный хрип, а за ним стон, и тут же рывком встает, выставляя перед собой кулаки. Всегда надо быть готовым ко всему, даже к драке. Однако стонущие и хрипящие, кажется, не то что нападать, но и вставать не собираются. — Дарова, Медведь, — гнусавя говорит Гриф, поднимая руку и пытаясь утереть нос от уже запёкшейся крови. — И тебе не хворать, — отвечает Бурах, разжимая кулаки. — И ты здесь? Андрей, не смотря на Бураха, равнодушно кивает. — Что вы тут устроили? — Да, эээ, — Гриф потирает шею. — Ничего такого. Снимали, эм, напряжение. — И как? Сняли? — Бурах поднимает бровь. — Вполне, — Гриф, лежа, пожимает плечами. На удивление ему это удается. — Вам помощь… Не нужна? — Бурах поднимает бровь еще выше и очень надеется, что помощь им не нужна. Гриф и Андрей, почему-то крепко держась за руки, одновременно отрицательно мотают головами и сталкиваются лбами. Андрей недовольно кряхтит. — Тогда я пойду, — Бурах разводит руками и делает широкий шаг вправо. — Погодь, — невнятно шелестит Гриф из травы. Бурах оборачивается. Гриф щурится, словно от яркого солнца, и почему-то зевает. Его, видимо, совсем не тревожит ни кровь, ни синяки, ни… Боже, что там еще они умудрились друг другу наделать? — Когда невесты танцуют, — Гриф растягивает каждую гласную, поднимает руку к небу и проводит ею, будто очерчивая что-то. — Да, когда танцуют, они короче могут ну… За червя там… Подраться? — Нет, — Бурах с неодобрением смотрит на Грифа. Пьяные они что ли? Очень вероятно. — Дурак ты, Медведь, — перебивает его Гриф. — Еще как могут. Я сам видел. Бурах испытывает некоторые затруднения, не зная, что на такое отвечать. — Ладно, ладно. Глазами чужого пива не выпьешь. А Андрей сегодня угощает, да, Андрей? — Гриф шлепает молчаливого Андрея по щеке свободной рукой. Тот, на удивление Артемия, никак не реагирует. — Пойдешь с нами, Медведь? — У меня дела, — честно отвечает Бурах в замешательстве. — Деловой какой. Ладно, попёхали, голубец, — Гриф садится, кряхтит и разгибается. Рывком встает Андрей, утягивая вверх Грифа. Недобро зыркая на Бураха, Андрей позволяет хромающему Грифу опереться на его плечо. Они, покачиваясь, отходят на некоторое расстояние, и тут Гриф обхватывает рукой шею Андрея, тянет на себя, и они снова валятся в грязь. О чем-то говорят. Один раздраженно, другой весело, юморист, блять, эдакий. Бурах решает, что самым верным в данной ситуации решением будет развернуться и идти туда, куда шел. Так он и поступает, думая, что, может быть… И все-таки нет. Бред. Невесты никогда не дерутся. Заточка, небрежно забытая Грифом, осталась лежать на земле. Почва попыталась проглотить чужеродное тело, но тут же выплюнула назад — слишком много в заточке было всякой пакости и пахло от нее мерзавцами. Недели через две или три Гриф, подкошенный ударом, снова упал на землю, заточка воткнулась ему в ногу, и он, отбиваясь от вновь освирепевшего и беспощадного Андрея, очень пожалел, что тогда не забрал ее. Однако сделанного или в данном случае несделанного — не воротишь. Радовало только то, что после в «Разбитом сердце» его ждала бутылка-другая твирина. Может быть, Андрей даже соблаговолит перевязать ему ногу. Было бы здорово.