Свет

      Валерию стало клонить на сон. Только она рисовала пальцем в воздухе незамысловатые фигуры, вспоминая детство, хоть оно и, казалось, не закончилось. Время утекло незаметно, и когда-то кинутая фраза «у меня ещё есть время» потеряла смысл. У неё не осталось времени.       Оно замерло только сегодня. — Навеивает воспоминания.       Её полу-закрытые глаза, усталый и сонный голос. Хоть она и привыкла до утра страдать с учёбой, хмурое небо, последующий дождь и ветер, качающий блекло-зелёную траву на поле в отрывках памяти, вызывали у неё расслабляющее тепло.       Она с точностью до колыханий каждого ростка, за какие цеплялся тогда взгляд, могла воссоздать те картинки, в последствии плотно засевшие в папке лучших воспоминаний. Они спрятались в бабулином доме. Смеялись, смеялись, будто никто не слышит. Жили мигом, не думая о завтра, поэтому и удалось сохранить такую приторность, но Валерии она противна уж точно не была. А потом пели до хрипов любимую песню из не менее обожаемой передачи на старенькой кассете.       Александр и спустя десять лет не забудет милые сердцу мотивы. Поэтому, вызвав удивление у девушки, тихо, даже неуверенно начал: — Девочка сегодня в баpе, девочке пятнадцать лет, — улыбнулся, осознавая абсурдность ситуации. — Рядом худосочный паpень - на двоих один билет, — мягко пропела она так искусно, чётко и ровно, что Александру это навеяло подозрения на длительную репетицию.       И они чувствовали ту самую пьянящую свободу в полном её понимании. Без забот, нужд и очерняющих мыслях о будущем, они просто пели, с каждой взятой нотой разгораясь энтузиазмом, нарастающим ритмом. — В завтpаки за всю неделю, невзиpая на запpет, — продолжил, зная, что здесь, на высоте тридцати восьми метров выше уровня земли, можно не бояться быть услышанным нежеланными людьми, и уж тем более осуждённым: рядом человек, что никогда не станет упрекать его за проявление слабости, несдержанных эмоций: слёз, а хотелось. Нет, не от горести, от облегчения. — Уместились два коктейля и полпачки сигаpет.       Перебивая вой собак и надрывные вопли, мольбы о сохранении жизни в глубинах дома, они, в унисон, запели, передавая все свои чувства в старенький текст. — Вот это жизнь, живи не тужи Жалко, что не каждый вечеp Такая жизнь Мама деpжись, папа дpожи, Если будет каждый вечеp Такая жизнь.

***

      Александр заправил выпавшую из уха прядь уснувшей девушки, слушая её размеренное и глубокое дыхание. Интересно, что же ей снится?       Облака по-немногу начали рассеиваться, даря призрачную надежду лицезреть настоящее.       На один из дымоходов, откуда поднималась пыль, сел ворон. И молчаливо смотрел.       Раньше он запирался в комнате, садясь на скрипящую кровать. Наблюдал за спятившими пауками в углу, которые висели на одной ниточке. Удивительно: даже чертовы пауки помешались, что уж рассуждать о Саше тогда.       Из-за отсутствия телевизора и нормального интернета, чтобы уснуть, водил пальцем за пропитанным пылью ковром на стене, вспоминая, как хотел отключиться от вечных перепалок родителей в детстве, проделывая то же самое.       Его прокуренная и промерзлая квартира, откуда никогда не выветрится запах алкоголя, по-своему загоняла некрепкую психику в самые худшие её стороны, с такими мыслями, озвучь Саша хоть единую, незамедлительно попал бы в психолечебницу. Даже подышать нечем: открывая окно он вдыхал не приятный свежий морозный воздух, а туман.       …       В бездумьях он провёл сотни минут. Несмотря на онемение, менять положение не собирался, дабы не тревожить Валерию. И время тянулось безмерно, но он даже толком не успел разобраться в происходящем, заданными самому себе вопросам. Трудно сказать точно, сколько прошло времени с того, как уснула Варя. Он даст не больше полу часа. Однако серая пелена расступилась, как и мряка, больше не скрывая в себе панельные сооружения. Весь город оказался под ногами, ещё дремлющий. Единственный промежуток, когда всё выглядело таким нормальным. Жаль только, что это ненастоящее всё.       Пока не взошло солнце, он увидел ту, такую страстно ожидаемую спутницу Земли в начале. Еле-еле заметная дуга. Но украшающих небо огоньков всё не виднеется.       И оказалось, что изнеженному столичной жизнью Александру теперь так мало нужно для счастья: сопровождающая скитания Земли Луна и один-единственный крепко уснувший человек.       Небо занялось нежной пастельной палитрой, из серого перерождаясь в невиданные ранее цвета, так ласкающие усталые в мраке и бесконечной черноте глаза. Строения откидали тени, и взметнулся в небо ворон, беспокойно что-то вещая. Поднялся ветер, и Александр дышал. Так, будто до этого ему отняли воздух.       Тянуло смеяться от удовольствия, но уважение её сна было выше.       С рассветом всё изменится: ощущал. Его наполнили силы и желание перемен из-за осознания утёкших бесценных дней. Это настолько просто, но к мысли он шёл целые года, апатично следуя круговороту времени.       И это так смешно: свет не мог изменить саму сущность павшего города, но предаёт ему дивной обманчивой привлекательности. Всему, что он видит. Странно признавать, что ранее во всех смыслах презираемое им место стало вдруг милее.       ...       И хоть звоночков жизнь послала уже предостаточно, но он ничего не осмыслил, даже когда поднялся страшнейший реактивный гул. Громкий, из-за него даже вздрагивали мелкие камни на поверхности крыши. Но виновника, что нарушил умиротворенную тишину, не было видно, как бы он не пытался отыскать.       А шум лишь нарастал, он будто был в его голове, отзываясь болью.       Секунда за секундой ясность ума терялась, оставляя лишь необъяснимое животное желание спастись. Воздействие на разум из ясно мыслящего человека превратило в бьющегося в истерике ребёнка.       Но с места, себя не понимая, не сдвинулся, лишь пытался сквозь панику успокоиться призрачными оправданиями. Воронцова проснулась под звуки последних секунд её бытия.       Бежать некуда, да и бессмысленно. Оба впали в стопор, зажмуривая глаза, мирясь с безумной созвучности всего их наполнения.       Ранее потрясающий мир заиграл багровыми красками. Само небо сокрушалось, реальность вокруг подрагивала и искажалась до неузнаваемости.       И мольбы их были услышаны. Всех тех, кто извивается, впиваясь ногтями в себя до лиловых синяков и кровавых ран. Всех тех, кто скрестил пальцы и просил пощады у милосердного Отца, который уж давно не слышал и не знал их страданий.       Благословленны были те, кто увидят первые секунды рождения Нового мира. Те, кто разберут потрясающий предсмертный стон всего насущного, всей жизни вокруг них, танцуя на распутье двух дорог. Друзья удостоились великой чести, только муки мешали им насладиться видом.       Последнее, что разобрал остаток самосознания, это смазанное и распывчатое из-за слёз облако, поднимающееся выше видимой черты. Мир погас, остались лишь на долю секунды болевые ощущения и привкус метала с безумием во рту.       А позже и этого не стало.

***

      Догоревшие обломки потушил снег, первый снег за эту зиму, выпавший с частицами радиации. Белый, укрывающий выгоревшую, пока не остывшую почву. На выбитых, покрытых слоем золы стёклах покоился прах не одного погибшего, рассеянный вскоре по ветру. Он лениво гонял его, нёс с собой медленную смерть к другим городам.       Трава давно выжжена, леса полностью уничтожены.       Покатилась рама от колеса машины, и всё это так бережно пытался укрыть снег.       Освобождаясь от оков, когда-то это место расцветёт вновь, играя пестрыми красками и буйной жизнью. Только никогда больше не ступит нога человеческая.       Сейчас же воспоминания о безымянном городе несёт в себе единственная птица, улетевшая накануне, оставив в память свои чёрные блестящие перья из-за поражающей тело радиации.       Больше некому поведать историю о этом тлеющем месте.       Останутся разве только даты в учебниках, с громкими возгласами самой масштабной катастрофы. Вещать с лицемерием, ни разу не вспоминая за границами дня траура.       Навсегда запомнит последствия человеческой алчности земля, виновники же немыслимо буднично скроются в углах и продолжат что-то дурацкое бормотать о вознесении нации.       Изо дня в день, с приходом сумерек.