Свет

      Когда удивительную тишину прервал колокольный звон, Александр остановился. От нависающих стен звук шёл эхом, тревожа не только Сашу, но и Валерию. Александр сжал-разжал кулак, не находя под пальцами слипшихся перьев и комков свернувшейся крови и убеждаясь, что всё хорошо. Только тошно на душе, будто он все ещё стоит на коленях перед Отцом, бессмысленно моля о прощении.       Пол в церкви был ничуть не милее заточенных кинжалов, каждая клеточка тела ныла, но он продолжал шептать молитву, превозмогая заговорщический шёпот сознания. Он не видел глаз Священника, лишь кривую улыбку.       Саша думал, что Высший отвернулся от него. Думал, роняя пепел с слезами по ветру, что он пал в немилость, согрешив так бессовестно.       Однако чем старше Александр становился, тем больше понимал - он никогда не пребывал под светлым крылом. Ни он, ни родители.       Валерия поникла не хуже Саши. Дёрнула за рукав юношу, нервно топчась на месте. — У тебя нет наушников? — голос, не её будто. Она смотрела вдаль, но так и не нашла в дыму церковь. Её и в помине здесь быть не может, а ближайшая за квартал отсюда. — Не могу это слушать. — Нет, нету, прости.       Прости. Какое жалкое слово. Она видом своим высказывала то, что всё нормально.       Желая освободиться от бремени тяжких грехов, она пришла. Умоляла просветления, свободы от дурных мыслей, и всё задавалась вопросами про всестороннюю режущую несправедливость, однако не получила и облегчения: только мысли, каждая мрачнее предыдущей.       …       Показались те самые здания, в чьих тенях она чуть не сошла с ума. Это напомнило ей о вопросе, что долго терзал и крутился в голове, но она так его и не озвучила. Всё ведь просто и объяснимо: она устала, недосыпает, недоедает, вот и чудится всякое.       Да, верно. Иначе и быть не могло.

Правда?

      Они продвигались дальше ускоренным шагом.       Словно чувствуя общее смятение, хотела спросить о его самочувствии. Однако всё итак понятно. Он вовсе не подходит на роль человека, которого можно бы было охарактеризовать как «в порядке», но он настойчиво станет уверять в обратном.       Как и желал, его силуэт скрыт в тяжелом воздухе. Не видно ничего, кроме очертаний детских площадок и лица Валерии. Лучше и быть не могло: легче переносить всякую мряку, чем вид на тошнотворно одинаковые квартиры.       Взор удачливо зацепился за вершину высочайшей в этом городе башни, высотой с тринадцатый этаж.

***

      На крыше ветер был столь сильным, что приходилось прятаться за вентиляционными системами, припадая к слою сажи. Отсюда открывался вид на город. Всё, как на ладони.       И именно ближе к полуночи нервы начали сдавать. Александр вытянул сигарету, нервно крутил её в руке, размышляя. Покосился на Валерию, будто спрашивая разрешения. Она молча кивнула. Поднёс зажигалку, закурил, выпуская в без того грязный воздух никотиновую отраву.       Теперь в океане огней зажегся ещё один, дополняя картину.       Забавно, что заменой холодному небу стала земля. Теперь, среди мириадов мелких влажных капель, витающих в воздухе, свет выглядел смазанной полоской. Он рассеивался, но почему-то именно это так напоминало звёзды.       Александр не мог и мысли допустить, что станет так рьяно скучать по Луне. Забавно, что именно с её отсутствием стал ценить второе светило на небосводе. Протянул руку, пытаясь понять, где же она.       Природа вдоволь поиздевалась над теми, кто этого совсем не заслужил. Александра уже пронимал кашель и мелкая дрожь.       Что ж не страдают те, кто раскалывают Землю изнутри так бессовестно? Расхищают её с маниакальной ненасытностью, и всё ради чего? Ради кедровой мебели в запредельно дорогой квартире? Или редкой норковой шубки, с животных, что убиты по заказу в заповеднике? — Почему-то по жизни так получается, что страдают невиновные... — пробубнил юноша, зарываясь пальцами в спутанные чёрные волосы. Имел он ввиду по-большей степени Валерию. Она стала ещё одной жертвой смертельно больного режима. Свидетельство этому - раны на ногах и руках, скрытые толстым слоем одежды.       Валерия провернулась на Александра, пододвигаясь к нему поближе. — А может, ему просто нравится всё происходящее?       Так почему бы и нам не увидеть в этом пекле красоту?       Валерия аккуратно взяла с его тонких длинных пальцев сигарету, втянула дым в лёгкие до отказа. Пепел посыпался, развеиваясь по порыву. Медленно выдохнула, откидывая голову к дымоходу.       Александр серьезно задумался над этим вопросом. Обогнув препятствие, ветер игриво затрепал ткань одежды. Из-за него ли стали слезиться глаза?       Он курит с тех пор, как ему исполнилось четырнадцать. Саша ещё тогда начал понимать, приходя домой и получая неисчислимое количество ударов ремнём, что всё это - неправильно, ведь через пару часов после этого ему посчастливилось застать чудесную картину; на балконе, отец докуривал отнятый у него табак.       Валерия склонила голову ему на плечо, и Александр наклонил свою, чтобы быть к ней чуть ближе. Не посмеет грязными руками трогать её волосы. Он посмотрел на неё, чувствуя нарастающую необъяснимую панику в груди.       Стихия начала... угасать.       На часах одиннадцать ночи. Валерия открыла мобильник, горько ухмыляясь. Ни весточки. Пустота. Она знала, что хоть до утра просидит: всё равно. Они либо в пьяном бреду, либо блюют в туалете, если, конечно, успели дойти. — Я обязательно заберу тебя отсюда. — От них. Отсюда-то убегать конкретно не хочется, — она стыдилась этой мысли, потому поникла. Но Александр не сказал ничего. По-правде говоря, он лишь кисло улыбнулся, поэтому она продолжила: — после девятого класса ухожу, хорошо, что есть к кому. — Не боишься? — Никогда в жизни. С тобой точно нет.       Много ли изменилось с того самого фантомного детства, которое так хотелось ухватить хоть на миг сейчас?       Так они и сидели, обнявшись, смотрели на огоньки и мечтали.       Слушали дыхание друг друга, молча запоминали. Будто зная, что это их последний день вместе.       Ближе к рассвету ветер принёс новое известие: запах озона и вкус метала во рту.