Тройная звезда

      Песок двигается у него под сапогами.       — Уверен, что не полетишь с нами? — спрашивает Фетт с трапа Раба 1. Феннек, прислонившаяся к корпусу за ним, выглядит одновременно сочувствующей и безразличной.       — Да, — говорит Дин. — Я там, где должен быть.       — Что ж, если мы тебе понадобимся — милости просим. — винтовка Бобы чуть звякает, когда он жестом указывает на рукоятку меча у бедра Дина. — В конце концов, я должен тебе проставиться за это. Хотел бы я быть там…       Рука Дина слегка смещается, закрывая оружие.       — Спасибо, — отвечает он. Дин действительно благодарен. У него просто… Голова занята другим. Он так погружен в мысли, что едва ловит предмет, который Фетт ему кидает.       Коммуникатор.       — Он напрямую связан с моим кораблем, — говорит Боба, идя вверх по трапу. — Я серьёзно. Если тебе нужна будет помощь или ты передумаешь…       Феннек подхватывает мысль, жестом делая вид, что звонит, прежде чем поворачивается вслед за Бобой.       Трап поднимается, корабль извергает пески Арвалы-7 волна за волной, и Дин остается один в тишине.

***

      Жилище Куиила выглядит точно таким, каким Дин его запомнил. Согнувшись под низкой притолокой, он, к своему удивлению, обнаруживает, что Джавы ничего не тронули. Оглядываясь назад, он может сказать, что Куиил был одним из немногих, кому они могли бы выказать подобное уважение.       Всё это делает место пугающе обжитым. Сохнет посуда, покрытая слоем пыли, на столе стоят чайные чашки — одна из них наполовину полная. Исследуя пустой шкафчик для обуви, Дин не в первый раз спорит сам с собой — может ли он быть здесь. Хороша ли вообще была эта идея.       Каре так не казалось.       («Неварро, — сказала им штурмовик на корабле Фетта. Она указала подбородком на Моффа. — Мандо, помоги доставить его, и мы заставим его ответить за то, что он сделал».       Но было лишь одно место, о котором он мог думать.       «Арвала? — спросила Кара, когда он упомянул её. Феннек чуть наклонила голову — крайнее в её случае выражение удивления. — Зачем тебе туда?»       Дин смотрел себе под ноги. Первый раз за долгое время у него не было весомой причины лететь куда-то. Поэтому, возможно, сейчас идеальное время направиться в никуда.)       В сумеречной тишине шлем соскальзывает на удивление легко, взъерошив волосы перед тем, как оказаться в его руках. Визор осуждающе смотрит на него: лицо, которое он видел в зеркалах десятилетиями.       Теперь это не так. Утрата идентичности, вот что это. Из всего, что ему известно.       Дин открывает ближайший к выходу чулан. Он пуст, не считая нескольких свёрнутых покрывал и бутылочки бактаспрея. Так не должно быть, но остаток его брони тоже снимается с лёгкостью. Набедренники, нарукавники, грудная пластина находят своё место на полке. Годы работы, чтобы получить их. Теперь они словно чужие.       Дин не мандалорец. И не потому, что снял шлем. Просто потому, что не может считать себя чем-то, чего не понимает. Дин думал, что знает, кто он, если не мандалорец, то хотя бы…       (Карие глаза. Топот ног. Маленькое лицо, обращенное к нему).       …кто-то ещё. До тех пор, пока он этого не поймет, Дин не может претендовать на эту броню. Он говорит это себе, пока на нём не остаются лишь льняной поддоспешник и правый наплечник. Дин тянется к нему, но останавливается. Под его пальцами поблёскивает эмблема грязерога. Секунду Дин смотрит на неё, сомневаясь. Он решительно закрывает дверь чулана.       Наплечник остается.

***

      Не проходит и двух дней, как начинаются сны. Они отличаются от всех, что раньше видел Дин: содержание проносится перед его глазами вопреки весу его тела и плотности воздуха. Настоящие — вот как он может их описать. Словно он привязан к реальности, куда бы ни направлялся.       (Копьё пронзает воздух)       Ему никогда не снится Арвала-7. Это очевидно, но Дин, излетавший всё вдоль и поперек, уверен, что никогда не был на этой планете. Тем не менее, она кажется знакомой. Стоит лишь ему открыть глаза, в текучем пространстве своего разума он слышит детский смех («Учитель! Учитель!»), чувствует мелодию полевых цветов и потоков воды, ощущает сладость солнечного цвета на кончике языка.       «Как в детстве», — думает он, захваченный моментом.       (Копьё царапает его щёку)       Доля секунды, и ветер проносится мимо него, созвездия и фазы луны кружатся над головой с такой скоростью, что кажется, будто земля уходи из-под ног. Здесь он носит шлем, но высвобождает руку, чтобы закрыться, пока его плащ развевается позади. В броне он должен чувствовать себя защищенным, непоколебимым и сильным, но он кажется себе беспомощным. Завывающий шторм разрывается искрой света — молнией — и останавливается. Дин осторожно опускает руку. Перед ним протягивается обрыв скалы, разделяющий мир на две части. Травинки раскачиваются у его ног, а небо…       Небо в огне.       Вновь способный двигаться, Дин бежит, пока не обнаруживает на краю утёса концентрическое здание. Оно извергает дым, каменные шпили вокруг него — не более чем факелы. Дин прыгает, скользит вниз по скале, чтобы помочь, но собственный сон бьёт его прямо в грудь. Он пытается сопротивляться. Безуспешно. Отчего-то даже здесь, вдалеке, в воздухе начинает клубиться дым, вгрызаясь в его лёгкие, заставляя его упасть на колени.       — Нет, — задыхается он. Он готов поклясться, что слышит людей, запертых там, что мог бы помочь, если бы только сумел сдвинуться с места.       Но пепел становится плотным, как льдинки, и его сон закручивается по краям, становится текучим, ускользает, пока Дин не видит три звезды, мерцающие над ним — две золотые, одна красная — и потом они тоже погибают в огне.       (Дин сгибается, тяжело дыша; копьё из бескара позвякивает в песке)       («Те, кто живут здесь, приходят искать покоя» — сказал Куиил)       Но даже здесь покой далёк от Дина, как никогда.