УЗЕЛ ВРЕМЕН

Я знал: все будет так, как я хочу. Я не бывал в накладе и в уроне. Мои друзья по школе и мечу Служили мне, как их отцы - короне. В. Высоцкий. «Гамлет" Мотоцикл летел вперед, как стрела. Ричард-Сольвейг Норфольдинк на сверхзвуковой скорости ворвался в своё средневековье. Он водил мотоцикл, как байкер. Город мчался навстречу и пульсировал впереди морем огней. Над ним веснушками на лице ночи парила эскадрилья звёзд. Ричард переводил взгляд с неба на землю и никак не мог решить, что его впечатляет больше: городские звезды, зажженные на несколько часов жителями, спасающимися от темноты, или небесные фонари, включенные неизвестно кем миллионы лет назад. Косточкой указательного пальца он пару раз постучал по спидометру и пожал плечами: прибор словно спал, хотя Ричард прекрасно отдавал себе отчёт в том, что идёт под завязку. Впереди вставал город во весь свой акселератный рост. Городская стена плотно сжимала его своим гранитным ремнем. Ствол фарного прожектора упёрся в городские ворота. Пора было сбрасывать скорость. Правая рука Ричарда привычно легла на ручной тормоз, а правая нога нашла педаль ножного. В ту же секунду в струю света нырнула чёрная кошка. Времени на маневр не было. Не желая зверьку зла, Ричард только успел резко вывернуть руль в траверс, заложить машину в поворот и уйти на боковую дорогу. Мотоцикл лёг на левый борт и, вспахивая собой проселочный грунт и пыль, пробороздил ещё несколько метров и затих. Он так сексуально наваливался на Ричарда, что вызвал у него и смех, и отвращение. Он столкнул с ног труп едва не похоронившей его под собой машины и постарался выбраться из стихийно образовавшейся братской могилы. Из них двоих, к сожалению, выжил только он. Его двухколёсный товарищ безвременно погиб, спасая своего хозяина и то тупое чёрное животное, которое чёрт дёрнул сунуться под его колёса. Полетели зеркала заднего обзора, фара и стопсигналы. Обрыв цепи, перегоревшая проводка, переднее крыло всмятку, сплющенный карбюратор и страдающий энурезом бензобак. Полный аварийный букет. Ричард вырвал из него ключ зажигания и отрулил от себя двухколесный утиль. Мотоцикл покорно ссыпался в кювет. После этого молодой человек очистил лицо от мотоциклетных очков, освободил голову от шлема, и из-под него в плечи его ударила мягкая тяжесть испанских волос. Шлем и очки он бросил на остывающее тело мотоцикла, достал из багажника дорожную сумку, а из неё – короткий дуплет, плащ, ботфорты и, естественно, шпагу, куда же без неё. После этого он на всякий случай по-женски посмотрел по сторонам, что, конечно, было глупо, поскольку вокруг никого не было, и переоделся, как было положено по протоколу. Последней он достал широкополую фетровую шляпу и короновал себя ею, глядя в осколок зеркала заднего вида. Вообще-то, он планировал переодеться уже в городе, в какой-нибудь гостинице попроще, а не как попало, посреди дороги, но уж как пришлось. Раз уж эта чёрная сволочь кинулась под колёса, добра не жди. Сейчас все пойдёт вкривь и вкось. Это случайное падение выбило его из седла. Невооруженным глазом в этом недоразумении было видно фигу фортуны. Математическая схема его жизни была выверена с точностью до одного дня и избавляла от лишних проблем. Его не угнетали проблемы о выборе поприще. Он с зачатия владел мощной, универсальной и престижной профессией, которая в готовом виде дарила ему деньги и славу. Путь его был устлан розами, и было не исключено, что именно они могли стать той арбузной коркой, на которой ему предстояло свернуть шею. Чтобы не сделаться духовным импотентом и доказать, что он не верблюд, приходилось искать выход в мистике. Приходилось верить в йети, гуманоидов и полтергейст, чтобы искусственно искривить геометрически правильную линию его жизни и уравнять рацио и эмоцио. Заманчиво было сделать вид, что ты с головы до ног во власти обстоятельств, представить себя жертвой случая и найти в небе счастливую звезду. Телу необходимо богатство, духу – риск его лишиться. Люди его профессии рано или поздно становились философами. На этот раз предчувствие было сильнее обычного. Настроение скисло, как молоко. Внутри него медленно поднималось какое-то странное чувство, которое сначала дало себя знать едва заметным уколом задетого самолюбия, что из-за какой-то черной твари он не справился с управлением и потерял свой любимый «Харлей Девидсон». Потом к этому прибавилось раздражение, что его авария наделала столько шума, а ворота, до которых оставались считанные метры, до сих пор были плотно задраены, давая понять, что их охраняют глухие. Это последнее обстоятельство окончательно вывело Ричарда из себя, и он почувствовал, что его начинает трясти. Это начиналось всегда одинаково отвратительно, мерзко и душно. Ему начинало не хватать воздуха, затем кружилась голова, затем подступала лихорадка, затем… впрочем, достаточно и этого. Он пока ещё не знал, что он им сейчас устроит, но что это будет грандиозный скандал, уже был уверен. Если бы его воля, Ричард и близко не подошёл бы к этим воротам. Если бы его воля, Ричард вообще бы жил сам по себе, чтобы нигде не служить и принадлежать только самому себе. Одиночество было его страной, в которой он царствовал. Одиночество как высшая форма независимости. Ему подошла бы биография Робинзона и неоткрытый необитаемый остров. Безнадёжно скучающий среди людей, он превосходно уживался с самим собой. Он дружил сам с собой. Но фортуна распорядилась так, что Ричард, от души презиравший пышную суету, по долгу службы постоянно находился на людях. И поскольку уединяться внешне ему было негде, он уединялся внутрь себя. Внутреннее одиночество было его личной территорией, которая длилась многие километры его души, и которую не оскорбил ничей след, кроме него самого. Она всегда была с ним, и среди любого многолюдства он в любую минуту мог выйти на её просторы. Так, ну что, эти бездельники в башне вообще не собираются его пускать?.. Было начало лета, недавно прошёл весенний призыв, и Ричард правильно вычислил, что в башне могли быть часовые из новобранцев. Понабрали деревенщин!.. Ох, дождется сегодня начальник гарнизона!.. Взгляд по врезался в жёлтый квадрат бойницы и застрял в нем, как в капкане. Окно засасывало, как помпа. Жёлтая дыра на фоне ночи. Яркое пятно обрекло себя на мишень. Рука Ричарда медленно сняла с пояса пистолет, плавно вытянулась по направлению к башне и отточенным жестом спустила курок. Тишину ночи разорвал выстрел. Башня безмолствовала. Спят?.. Дожидаясь реакции часовых, Ричард закурил и стал думать о том, чем все это закончится. Его посетило странное вдохновение. Молодой, одержимый, брызжущий экспрессией азарт выпрыгивал из него. Хотелось чего-то огромного и нового. Например, влюбиться без памяти или уйти в разбойники. Ему захотелось выкинуть какой-нибудь сногсшибательный фокус или сверхскандальный эффект, чтобы все закувыркалось и перекосилось вокруг, чтобы получился бардак и кавардак, цирк и балаган, шабаш и вавилон, перевернуть все вверх дном и белое сделать чёрным. Душа его просила чего-то иррационального. Спорить с судьбой вошло у него в привычку. С десяти лет он только это и делал. С того самого дня, как оказался в огромном зале, а вокруг него стояли толпы незнакомых ему людей и громко смеялись. Этот смех до сих пор стоял у него в ушах… Из башни выпало несколько слепых выстрелов. «Хоть бы попали…», - успел подумать Ричард.