gasoline

      Юнги тотальный перфекционист. Не тот, кто страдает от самоцензурирования и всеобщей скрупулёзности: безусловно, он внимателен к деталям, но не настолько, чтобы душиться от каждой ненароком сделанной ошибки. Ему никогда не приходилось мучаться от навязчивых мыслей, что склонны перерастать в паранойю, отступающую только после устранения её непосредственной причины. Убрать всё «лишнее» или сделать «неровный» предмет «ровным» — до фантастики донкихотский замысел, что основан на наивной идее, в которой идеал может и должен быть достигнут, а Юнги не пытался стремиться к совершенству, потому что был твёрдо убеждён: любой результат работы имеет право на существование. Завышенные требования к окружающим, потребность соответствовать стандартам и дисбаланс в самооценке — типичные симптомы болезни безупречности, которые также ему не присущи.       Перфекционизм Юнги проявляется лишь в одной сфере жизни: бытовой. То, что касается его режима дня, внешнего вида и дома — вот здесь всё должно быть в самой высшей степени совершенства.       Идеально сваренная овсянка на завтрак.       Идеально уложенные волосы и идеально отутюженный врачебный халат.       Идеально организованная ванная полка, идеально вымытый паркетный пол и идеально свежий аромат диффузора.       И-де-аль-но — разделяя по слогам и протягивая все гласные в слове.       Юнги не способен жить по-другому, и, более того, он даже не знает, каково это: наплевательски относиться к тому, как ты выглядишь, и без особой щепетильности заботиться о месте своего обитания, что не зря считается спасительным убежищем. Таким его воспитали. В хрустальной чистоте и строгом порядке, внушив то, что они в своей крайней степени — норма для того, кого нельзя посчитать неряхой. А Юнги никогда не хотел им являться, и поэтому ему ещё в детстве пришлось обучиться бережному отношению к себе и своим вещам. Для него такое поведение естественно, пока для других — определённая стадия нашумевшего заболевания, известного как…       — …обсессивно-компульсивное расстройство?       Чимин проводит пальцем по обеденному столу, протёртому до хирургической стерильности, и поражённо хлопает ресницами, осматривая небольшое пространство кухни.       — Перестань, — возмущённо цокает Юнги и, пихнув парня в бок, продвигается к навесным шкафчикам, чтобы достать оттуда два кристально прозрачных стакана. — Почему каждый, кто?.. Нет, поставь, пожалуйста, на место, — резко звучит внезапная просьба. — Ты сейчас всё перепутаешь.       — Они у тебя в каком-то особом порядке расставлены? — насмешливо нахмурившись, Чимин возвращает баночку с корицей обратно на подоконник, равняя её по одной прямой с другими склянками.       — Справа налево по частоте использования, — поясняет Юнги и направляется в сторону выхода в коридор, прихватив с собой бутылку виски. — Так ведь более удобно, да?       Чимин, продолжая осматривать каждый сантиметр жилого помещения, плетётся за ним следом.       — М-м, наверное? — и, остановившись на пороге, звонко присвистывает, выдавая ошарашенное: — Ну ты точно сумасшедший.       Книги — то, что бросается в глаза любому, впервые вошедшему в эту импровизированную мини-библиотеку, по планировке являющуюся гостиной. И, если говорить точнее, всех удивляли не сами книги, а их количество, явно перевалившее за несколько сотен. Толстые тома и тоненькие мини-форматы, научные энциклопедии и фантастические новеллы, ветхие сборники с пожелтевшими от времени страницами и новенькие издания в глянцевых обложках — уйма вариаций, рассортированных на полках по жанру и цвету корешков: пьеса к пьесе, а синий цвет — к синему. Многие книжные магазины могли бы взять пример у Юнги, позаимствовав невероятно органичную систематизацию, от которой даже у человека с пониженным эстетизмом в крови захватывает дух и кроет крупными мурашками.       Глядя на открывшееся великолепие, Чимин замирает в ступоре, медленно бегая взглядом с одного конца комнаты в другой, а Юнги радуется произведённому эффекту: тянет губы в десневой улыбке и рисует у глаз лучистые морщины. Поставив стаканы и алкоголь на журнальный столик, он с гордостью выпячивает грудь, кратко объясняя:       — В стеллажах у двери стоит профессиональная литература в основном медицинской тематики. Около окна — художественная. А вот здесь, — указание в сторону электрического камина, включённого на режим живого пламени, и стоящего подле него высокого шкафа, — книги, которые я ещё не успел прочитать.       — Очень… впечатляюще, — на выдохе произносит Чимин, медленно продвигаясь вглубь комнаты. — Даже интересно, сколько времени уходит у работников клининга, чтобы прибраться здесь.       — Думаешь, что я позволяю кому-то прикасаться к своей коллекции? — незлобно фыркает Юнги, опускаясь на диван. — Я вообще-то сам навожу здесь порядок.       — Говорит тот, у кого точно нет ОКР.       — Ну хватит, у меня и правда нет никакого расстройства.       Только всепоглощающее желание всё контролировать и порой необоснованное недоверие к людям, в которых Юнги уже успел разочароваться. В целом во всём классе, а не в конкретных представителях, что когда-то заставили его вживую познакомиться с понятием, лежащим в основе большинства европейских романов: предательство. Нет, дело не в том, что ему не раз вонзали нож в спину: он всегда был готов к тому, что рано или поздно нечто подобное может произойти, а значит — изначально не строил высоких ожиданий. У него вообще не было никаких ожиданий. Лишь воинский устав, что двадцать четыре на семь в голове набатом:       «Никому не доверяй».       «Не полагайся на других».       «Не верь ни словам, ни действиям».       Словно заевшая пластинка, что уже не первый год служит напоминанием: не все люди — люди, но не стоит тратить ресурсы, срезая с каждого скальп, чтобы убедиться в его пожирательской сущности — не имеет смысла.       Проще просто закрыться. Доверять только себе, полагаться только на себя, верить только в свои слова и действия. Всегда. Постоянно и в любых ситуациях.       Даже в тех, что не касаются уборки, ведь в глобальном плане речь — совсем не про неё.       Но Юнги отчаянно борется с собой, и он уже может похвастаться результатами: как минимум тем, что ему практически без проблем удалось договориться со своей внутренней личностью и впустить чужого человека к себе в дом.       А только ли в него, господин Мин?       Наверное, нет: ещё в сердце, лёгкие и желудок, позволив прописаться в брюшной полости — в скоплении нервных клеток под диафрагмой, где по мнению оккультистов живёт человеческая душа.       Остановившись возле одного из стеллажей, Чимин водит кончиками пальцев по корешкам и скачет взглядом по комбинациям слов, пытаясь, вероятно, выискать хоть какие-то знакомые.       — Пратчетт, Джойс, Достоевский… — монотонной интонацией перечисления звучат имена авторов, что по заслуге считаются гениями мировой литературы. — Ничего не читал у них.       — Это же классики, я думал, что все знакомы с их произведениями.       — Все, но не я.       — Что ж, у тебя ещё будет возможность наверстать упущенное.       — Не думаю, что такое придётся мне по душе, да и... я редко читаю то, что общеизвестно. Только когда заинтересует сюжет.       — Любопытно, и почему так?       — Если я буду читать то же, что и остальные, то начну думать как все...       «...а они — сплошь деревенщина и мещане», — концовка реплики всплывает в сознании ляпистым плакатом, занимавшим центральное место в читальном зале медицинского, на мгновение перекрывая гортань и блокируя доступ воздуха.       Sì.       Sān.       Èr.       Yī.       В мыслях барабанит обратный отсчёт на неродном языке, после которого Юнги накрывает осознание: самая настоящая «эврика» с горящей лампочкой над головой и сигнальным звуком, оповещающим о внезапном и таком простом решении загадки, что не давала покоя с самого начала января.       — А «Норвежский лес» ты, значит, считаешь литературой для избранных?       Неосознанно Чимин позволяет уголкам губ взлететь вверх, подтверждая: попали в самую точку.       — В плане того, что не всем суждено понять его смысл — определённо, — не отнекивается он. — Как, в общем-то, и все книги Мураками.       Писателя и переводчика, автора более десятка бестселлеров и одного из главных модернистов современности, которого около десятилетия назад читал чуть ли не каждый третий. Да и сам Юнги, ещё будучи студентом, поддался влиянию моды и скупил половину именитой библиографии, что теперь занимает место в разделе японской литературы. Так что да, с творчеством Мураками он знаком не понаслышке, и у него уже давно сформировано мнение на его счёт.       — Давай уточним, — осторожно начинает Юнги, прислоняясь затылком к обивке дивана. — Я правильно понял, что этот бата-кусай и есть тот, чьими цитатами ты любишь разбрасываться?       Прямая напряжённая спина, плотно сомкнутые челюсти и руки, крепко сцепленные кистями на пояснице, — реакция чужого тела как никогда говорящая: недовольная, раздражённая, будто слегка обиженная и оскорблённая.       — Бата-кусай? Шутишь, что ли? — голос готов сорваться охриплостью на высоких нотах, но его владелец знает, что такое самоконтроль. Он делает несколько мгновений паузы, заполняя их своим горячим «цэ-о-два», чтобы после, не позволив пылу вырваться наружу, уже буднично выдавить: — Харуки чтит культуру и традиции своей страны больше, чем половина населения Токио, а то, что он живёт за границей, вовсе не свидетельствует о его непатриотизме.       — Предположим, но я не об этом. Ты не считаешь, что его писанина… странноватая? — очередная секунда уходит на правильную постановку следующих мыслей. — Слог у него посредственный, ничем особо не цепляющий, а сюжеты… На одной странице герой ведёт вполне себе обычное существование, на другой — словно проваливается в сон наяву, в котором творится полная чертовщина. С самого начала истории ты не понимаешь, что происходит, но даже в конце у тебя не получается найти ответы на все вопросы, и это…       — Дело вкуса — как и любой автор со специфической манерой письма. То, что твоё мировоззрение отличается от того, которое предлагает Харуки в своих произведениях, вовсе не значит, что они плохие, хён, — ударяет обращение в попытке указать на грубую ошибку суждения. — Знаю, его литература поддаётся жёсткой критике, но есть причины, по которым мне нравится то, что он пишет.       — И какие же?       — Люблю лёгкую эротику.       — Ты же несерьёзно.       — Кто знает.       И Чимин показательно продвигается в сторону следующего книжного шкафа, принимаясь в искусственном любопытстве исследовать его полки и тем самым будто показывая: разговор окончен, а тема — закрыта.       Но только не для Юнги.       — Надеюсь, ты не подумал, что я попытался тебя как-то задеть или… высмеять? У меня даже в мыслях подобного не было, клянусь, — он поворачивается в сторону Чимина и опирается о левый подлокотник дивана. — И я не дурак, чтобы не понимать, что у тебя могут быть свои секреты. То личное и сокровенное, чем тебе не хочется делиться. Ты имеешь на это полное право, знаю, но… — обрывает сам себя, чтобы сразу перейти к итогу, посчитав пока что ненужным озвучивать всё, что есть у него в голове, — я всего лишь хотел узнать тебя получше.       Так, чтобы все взгляды, убеждения и ценности — от альфы до омеги. Интонации и жесты, мимика и пантомимика — от «рыиль» до «миым». Каждое сокращение миокарда и каждое движение грудной клетки — предсказано с точностью до трёх цифр после запятой. И обязательно с вероятностью в девяносто девять и девять. Потому что нет у него времени на то, чтобы разбираться с погрешностями.       Как любознательному исследователю, впервые соприкоснувшемуся с космическим телом, Юнги хочется узнать о нём всё возможное: освещённость в штормовую погоду, причину отсутствия магнитного поля, а также то, что скрывается за серым реголитом. Он самый настоящий учёный, что не может во снах видеть грёзы, не имея точного представления о месте дислокации и участниках событий. Поэтому у него и нет выбора: только быть дотошным к подробностям и внимательным даже к самым мелким деталям.       Юнги хочет выучить свою Луну наизусть.       И он будет продолжать отчаянные попытки докопаться до самой истины до тех пор, пока хоть какая-то из них не увенчается успехом. Такова одна из его жизненных целей: с головой окунуться в персональный омут, чтобы там перебрать все подводные камни. И неважно, что ещё совсем недавно подобная активность воспринималась как забытое хобби. Как развлечение. Как способ не скончаться от скуки, когда теперь — варварский способ, чтобы выжить.       За подобное Юнги нельзя осуждать.       Так же, как и за скрытность Чимина, что вместо уместной серьёзности выдаёт будто издёвку:       — Ты что, вечер откровений решил устроить?       В общем и целом да, но к этой части их сегодняшней встречи Юнги хотел перейти немного позже. Где-то после выпитого стакана виски и обсуждения новости, касающейся его неожиданного желания завести собаку. Или, может, сразу двух, чтобы окрестить их как пару: например, Белкой и Стрелкой — прямо как тех, которых русские когда-то отправляли в космос.       — Нет, я пригласил тебя, чтобы заняться сексом, — реплика в планы не входила, но Юнги не находит в себе силы не съязвить. — Можем, к слову, сразу к этому и перейти. Раз ты не собираешься со мной общаться.       — Не нужно выпускать иглы при любом удобном случае, — без грамма упрёка, затем — с долей растерянности и каплей смущения: — Хён, проблема заключается не в том, что я не хочу чем-то делиться. Скорее, мне просто… неловко? — как будто сомневается в значении произнесённого слова. — Да, мне неловко делиться такими вещами.       — Но почему?       — Никому не интересно знать, какой мир у тебя внутри: всем важен лишь тот, что снаружи.       Юнги был готов услышать любой ответ, но никак не этот.       — Я же не все.       И он не раз дал Чимину это понять.       Когда позволял засыпать у себя на коленях.       Когда обходил с десяток магазинов, чтобы купить его любимый чёрный шоколад, снятый фирмой с производства.       Когда отдавал свою зарядку для телефона, оставаясь с тремя процентами на своём.       Когда писал ежедневное «спокойной ночи», заботливое «не забудь поесть сегодня» и искреннее «я горжусь тобой» в ответ на вырезку из интервью, взятого самим журналом Forbes.       Правда, Юнги не раз дал Чимину понять, что ему не так важна оболочка, как то, что её наполняет. Да и разве стал бы он так относиться к тому, кто интересует его только как объект возжелания? Очевидно, что нет. Да и изначально было понятно, что их связь совсем о другом. Совсем для другого.       — Тебе действительно интересно знать о том, что я читаю? — спрашивают осторожно, колеблясь.       — Конечно, — не сомневаясь ни на мгновение.       И опять наступает молчание. Кажется, более долгое, чем обычно, хотя на самом деле — всего пять секунд, по прошествии которых Чимин делает шумный вдох и начинает уже на выдохе:       — В произведениях Мураками я словно нахожу успокоение. Мне сложно объяснить, почему они производят на меня такой эффект, но… я не могу не чувствовать этого, — неторопливо и размеренно. — В какой-то степени прочтение его книг можно сравнить с прослушиванием блюза или джаза: музыка на любителя, но иногда нет ничего лучше, чтобы расслабиться и прийти в норму, — узкие плечи растерянно дёргаются вверх. — Да, его тексты довольно простые, а истории — необычные, в которых практически всегда размыта граница между мечтами, кошмарами и реальностью, но… В его мирах все проблемы решаемы, всё поправимо и порой как будто не всерьёз. Совсем не так, как происходит в реальной жизни, — с мягкой грустью и нисхождением в интонации. — К тому же я без ума от персонажей. Обычно главным героем Мураками делает типичного и ничем не примечательного человека. Мы видим его как равнодушного, отвлечённого, социально замкнутого типа, что, в общем-то, близко к правде, но нельзя сказать, что это плохо, ведь… он, по крайней мере, свободный.       Вольный.       Ни от кого и ни от чего не зависимый.       Имеющий возможность поступать так, как хочется, а не как сказано.       Быть свободным как телом, так и душой — несбыточная мечта для многих, и Юнги ли не понимать, что Чимин входит в число тех, кому снится освобождение от железных кандалов. Пусть порой он сам и отрицает это. Не признаёт в открытую, словно боясь навлечь на себя беду. Но молчание никак не изменяет тот факт, что его ещё два года назад заперли в темнице и приказали плясать на костях там же погребённого достоинства.       — Что ещё тебе нравится читать? — Юнги уводит разговор в нейтральное русло.       — У меня нет любимого жанра или чего-то в этом роде, — робкое признание произносится громкостью вполголоса. — Я читаю всё, что придётся по душе, но если говорить про последнее, то… вот, — поддев какую-то книгу за верхнее основание, Чимин тянет её на себя, доставая из плотной горизонтальной стопки. — Что думаешь о «Триумфальной арке»?       — Ремарку, как писателю потерянного поколения, удалось удивительно точно передать атмосферу Парижа тридцать девятого года, — лаконичный итог короткого мозгового штурма, — хотя это далеко не лучшее его произведение.       — А мне вот понравилось, — даже с лёгкой капризностью в тоне. — «Пронзительная история любви всему наперекор, любви, приносящей боль, но и дарующей бесконечную радость», — Чимин выразительно зачитывает вслух часть из аннотации. — Да, история Равича и Жоан невероятная. Мне кажется, что… — шелест переворачивающихся страниц, — мы с тобой чем-то похожи на них.       — И чем же? — и Юнги действительно интересно услышать ответ.       — Многим, если забыть о половой принадлежности персонажей, понятное дело, — поясняют слегка расплывчато. — Равич — гениальный хирург, прошедший через ужасы Первой мировой, а Жоан — талантливая актриса, ещё не разучившаяся делить мир на чёрное и белое.       — Не такая уж и талантливая.       — Какая разница? — нахмурив кустистые брови, Чимин исподлобья стреляет в Юнги грозовыми молниями. — Здесь имеет значение только то, что она творческая личность, которым свойственно быть странноватыми романтиками и страдать от регулярных перепадов настроения, а он… Хладнокровный, безэмоциональный, уставший от жизни мужчина, что уже давно не привязывается ни к местам, ни к людям, — протяжная попытка насытить лёгкие ароматом чистого хлопка. — Их разделяет десятилетняя пропасть в возрасте, и кажется, будто они разные буквально во всём, но уже при первой встрече им удаётся найти кое-что общее.       — Страсть к кальвадосу? — язвительная догадка как жалкий способ не дать вырваться тому, что не должно быть озвучено:       — Одиночество.       По ночам собирать осколки своих душ в единое целое, топить скуку в крепком алкоголе и согревать сердца искусственным светом — Юнги знает, какие придаточные стоят за одиннадцатью символами алфавита, и, дай ему возможность, он расширит этот список до трёх сотен пунктов. И да, для него понятно, почему Чимин сравнивает их с персонажами, которые впервые за долгое время нашли причину, чтобы вставать по утрам. Безусловно, он видит схожесть, ведь её не заметить способен только слепой, но Юнги не хочет проводить параллель, потому что:       — История Равича и Жоан — невероятная трагедия, Чимин.       В которой герои расходятся бесчисленное количество раз, чтобы после сойтись вновь, осознав, что они уже не способны бороться друг без друга.       В которой каждое свидание словно первое, потому что неизвестно, когда случится час разлуки: их отношения из тех, что горят ярко каждую ночь, а наутро оставляют выжженную пустыню сомнений и страхов перед будущим.       В которой для одной любовь — это «когда люди навсегда принадлежат друг другу», а для другого — простое «когда хочешь с кем-то состариться».       В которой Жоан погибает от пули любовника, считавшегося неудачной попыткой отыскать тихую гавань и стабильность, а Равич, не сумев ей помочь, добровольно сдаётся французам и в кромешной тьме встревоженных улиц отправляется в концлагерь.       Юнги и Чимин живут в двадцать первом веке, который имеет все шансы на то, чтобы стать самым мирным в истории человечества, и очевидно, что едва ли кому-то из них суждено умереть на руках у любимого или попасть в гестаповский плен, но финал… разве в таком ключе должна завершиться их история?       Должна ли она завершиться?       — Процесс важнее результата, — с громким хлопком Чимин закрывает книгу и возвращает её на место. — Жизнь всегда происходит сейчас, поэтому порой не стоит зацикливаться на том, что может случиться завтра.       — Да уж, вылитая Жоан Моду в мужском обличии, — бурчит Юнги, наконец-то отвинчивая крышку бутылки виски. — У тебя случайно нет итальянских корней?       — А у тебя — немецких?       — Только если еврейские.       Закончив уже ставший привычным обмен колкостями, Юнги наполняет стаканы алкоголем и, на секунду погрузившись в свои внутренние волнения, не сразу замечает, как Чимин оказывается в той зоне гостиной, к которой ему, ещё не получившему даже устного разрешения, не стоило бы и приближаться.       — Даже не догадывался, что ты такой сентиментальный.       Явное удивление, прозвучавшее на самой высотной границе диапазона, заставляет Юнги с опасливой медлительностью поднять голову, чтобы тут же обомлеть, оказавшись неготовым к переиначиванию плана действий, составленного накануне.       — Они хорошо вписываются в интерьер, — объяснение слегка неуместное.       — Картины Моне вписались бы сюда с таким же успехом, — ещё сильнее ставят его в тупик.       — Иногда я… люблю поностальгировать и вспомнить былое, — совсем нелепо.       Чимин добродушно усмехается, тем самым будто говоря, что это естественно: украшать стены снимками близких людей и запечатлёнными моментами счастья из собственной жизни.       — Ты же слева, я прав? — он склоняет голову набок, пытаясь получше рассмотреть фотографию: ещё совсем юный, но уже такой серьёзный Юнги, за плечи обнимающий невысокую женщину средних лет, а между ними на переднем плане — мальчуган-подросток с глупой, характерной для его возраста улыбкой на губах. — А это твоя мать и… младший брат? Кажется, ты когда-то говорил, что не единственный ребёнок в семье.       — Говорил, — охотно подтверждают кивком. — Только у меня сестра. И не младшая, а старшая.       Звучный выдох и кроткое пожимание плечами — театральный жест, воплощающий неловкое «упс, ошибся».       — Кто это тогда? — актёр погорелого ответ хочет знать точный. — Друг? Сын маминой подруги?       — В одном лице, — и констатацией факта: — Это Тэхён.       Круто обернувшись вокруг себя, Чимин прищуренно взглядывает на Юнги, пытаясь понять, шутит он, как и обычно, или говорит серьёзно.       — Он совсем не похож на… свою настоящую версию, — вырывается скептически-неверящее.       — Прошла почти четверть века, естественно он не будет похож.       — Сколько тебе здесь?              Сделав несколько глотков виски, Юнги со стуком возвращает стакан обратно на стол и проводит тыльной стороной ладони по глазам, словно давая себе возможность собраться с мыслями, прежде чем огласить результат простого арифметического действия:       — Около четырнадцати, Тэхёну на два с половиной года меньше.       — Вы дружите с самой средней школы?       — С самых пелёнок. Мы, считай, росли вместе.       И не просто росли, а буквально взрослели.       Воспитывались, развивались.       Крепчали личностями и телами.       Ломались духовно, менялись физически.       Взлёты и падения, радости и печали, экстазы и агонии — через многое прошли. Вместе. Как и через многое — порознь.       В сопровождении характерного звука мнущейся кожи Чимин присаживается на диван, немного поодаль от Юнги, и с присущей ему пренебрежительностью признаётся:       — Впервые слышу.       — Удивительно, что сам Тэхён не рассказывал тебе об этом.       — Должен был? Мы с ним не в очень близких отношениях.       — А для того, чтобы сливать информацию, и не нужно быть закадычными друзьями.       — О чём ты?       Низкий голос тонет в предзакатном полумраке и звенящей тишине, устоявшейся в комнате после неожиданного:       — Ты прекрасно понимаешь, о чём. Или хочешь сказать, что не Тэхён является твоим тайным информатором?       Взметнувшиеся брови сминают лоб в горизонтальные складки, рот невольно приоткрывается, словно под действием гравитации уронив нижнюю челюсть, а глаза чароитового оттенка расширяются настолько, что между веком и радужкой прорисовываются тонкие полоски склер, — эмоции у вихревого катаклизма по-сложному смешанные: озадаченность, недоразумение и удивление.       — Чего?       Бесспорно, Чимин прирождённый актёр — пятое по счёту воплощение Метробия в азиатском обличии, — который умеет скрывать свои истинные эмоции, когда это необходимо. Натянуть подходящую маску из сотни тех, что хранятся за пазухой, и войти в роль лживого Иуды, когда-то давно предавшего своего учителя на распятие, — легче простого, ведь неотъемлемая часть профессии. Но у Юнги, внимательно сканирующего мимику юного лица, почему-то язык не поворачивается назвать игрой то, что он видит, — только живой… искренностью?       — Из нашего общего окружения никто, кроме него, не мог знать о моей «специфической», — заключая пальцами в кавычки, всё же озвучивает он своё предположение, — доврачебной практике. Об этом в принципе мало кто знал, а то, что тебе удалось побеседовать с кем-то из бывших пациентов или медперсонала, сразу показалось мне тем ещё сюром.       — Сомневаешься в силе моих связей?       — Больше, чем в способности близкого друга держать язык за зубами после выпитой бутылки соджу, — с уже мнимой уверенностью в своих словах парирует Юнги. — Он… никогда не славился умением хранить секреты.       — Хён, подумай логически, с чего бы вдруг Тэхён, пусть даже и пьяный, стал бы сдавать тебя… мне? Я ведь ему даже не приятель, — легко вздёргивает бровь. — Мы виделись с ним всего-то раз десять и, поверь, никогда не говорили о тебе.       — А откуда ты его знаешь? — неизвестно, почему Юнги не поинтересовался этим раньше. — Где вы познакомились?       — На работе, где же ещё? — и спрятанное «это же xiănrán» в подложке предложения. — Около полугода назад Тэхён фотографировал моделей нашей компании для портфолио. После съёмки мы с ним мило поболтали, к удивлению, даже выяснили, что живём в одном доме, и я взял у него контакты, потому что он... показался мне весьма приятным молодым человеком.       — В каком смысле? — неожиданно даже для себя напрягается Юнги. — Его никогда не привлекали парни.       В немигающем взгляде Чимина читается вопрос: «К чему ты это вообще?».       В потерянном взгляде Юнги читается ответ: «Сам не знаю».       — В том, что он неплохой собеседник и… полезный контакт, понимаешь? — протяжно выдохнув, как бы на всякий случай поясняет Чимин. — Да, мы несколько раз выпивали вместе. Один раз даже перебрали, но, если тебе станет легче, я ни черта не помню с той ночи. Ни единого разговора — всё как в тумане, — и дополняет завершительным аккордом: — Короче, не знаю, как ты пришёл к подобному выводу, но, будь уверен, он ошибочный.       С этим высказыванием Юнги, откровенно говоря, только хотел бы согласиться.       — То есть твой информатор не Тэхён? — он уточняет в последний раз, чтобы убедиться окончательно.       — Боже, конечно нет, — из стороны в сторону мотает головой Чимин. — В этот раз ты облажался, сыщик.       — Стой, — недоумённо морщат лицо, — но кто тогда?       — А вот это уже не имеет значения.       Кажется, ответ категоричный, но Юнги просто так отступать не намерен:       — Нет, скажи мне.       — Хён, даже не проси, — тон Чимин ужесточается, а сам он выпрямляется в спине и скрещивает руки на груди, пытаясь инстинктивно защититься от словесной нападки. — Я не стану никого сдавать, этому… человеку не нужны проблемы.       — Кто сказал, что я собираюсь ему их организовывать?       — Если нет, то зачем тогда тебе эта информация?       — Может, хочу узнать, кому мне стоит сказать спасибо.       — За что?       — За тебя.       И тут же в ответ — приказ, звучащий требовательной просьбой:       — Не разбрасывайся такими фразами, ведь однажды я… могу поверить в них.       На первых порах и правда можно подумать, что Юнги просто пускает пыль в глаза, но нет, это далеко не так. Всё, что он когда-либо сказал Чимину, имеет свои ценность и смысл, отсылающий к кропотливому труду самого Купидона. Греки ещё называют его Эросом — безотлучный помощник Афродиты, что олицетворяет любовное влечение и тем самым обеспечивает продолжение жизни на Земле. Порождённый необъятным Хаосом, он господствует как над внешней природой, так и над нравственным миром людей, управляя их волей: даже самой сильной и несгибаемой — такой, которой при рождении был наделён Юнги. Но сейчас на календаре — начало марта, и от его независимости остались лишь жалкие пыльные частицы, что ветер, появись только возможность, разнесёт по разным уголкам Вселенной.       Странам, городам, полюсам.       Планетам.       Галактикам и звёздным скоплениям.       Хочешь не хочешь — едва ли соберёшь воедино, но Юнги не намерен даже пытаться. И ему действительно не нужно никакое возмездие. Он далеко не злопамятный и умеет прощать людям их промахи и ошибки, не держась за прошлые обиды. Тем более что они не имеют уже абсолютно никакого смысла. То, что произошло между ним и Чимином почти два месяца назад, — глупая нелепость, которой он, да, по-настоящему благодарен.       Только этот факт должен был остаться тайной. Однако уже поздно, и Юнги... очевидно, придётся идти до самого конца.       — Я буду только рад этому, — он на мгновение прикрывает веки, отяжелевшие от внезапно навалившегося груза ответственности, и чуть ли не впервые за все свои тридцать шесть лет сдаётся, разрешая мысли, до этого надёжно спрятанной где-то между шестым и седьмым позвонками, вырваться наружу: — Знаешь, вплоть до самого недавнего времени я считал, что моя бывшая жена — это самое прекрасное создание, которое мне когда-либо доводилось встретить в своей жизни, но… этой зимой её, бесспорно, сместили в рейтинге, — и, широко распахнув глаза, дополняет охрипшим голосом: — Ты её сместил.       И не просто сместил, а внаглую сбросил с пьедестала почёта, пластом расположившись на всех трёх ступенях. Ведь тропический циклон по-другому и не умеет: сносить крыши, разрушать офисные здания и вырывать деревья с корнями — только так, и никак иначе. С тысячами погибших и экономическим ущербом в несколько сотен миллиардов долларов, на устранение которого у короля затонувшей Атлантиды не хватит ни сил, ни времени. Но ему, единственному выжившему обитателю, и не понадобится тратить ресурсы, заново возводя железобетонные стены: он вовсе не против до конца своей жизни дышать цементной пылью и спать на обломках руин мифического королевства, вспоминая о канувших в лету мгновениях.       Потому что его заколдовали. Обаяли. Окутали чарами, которые уже никогда не получится рассеять: запретная магия сильна, и она не спадёт утренней дымкой с первыми лучами солнца, как ни ворожи.       Лесть и похвала — неотъемлемые компоненты кукольного мира, в котором бледность кожи ценится куда больше, чем острота и пытливость ума, и Чимину, как его коренному жителю, уже давно следовало бы привыкнуть к комплиментам. Они не должны волновать его сердце, не должны вгонять в краску, не должны повышать температуру тела и сводить в онемении суставы пальцев рук. Но то, как он реагирует на неожиданное признание мужчины, нельзя назвать никаким другим словом, кроме как… смущением. Натуральным смущением, в котором отводишь взгляд, сверкающий влажным блеском, и прикусываешь изнутри щёки, пытаясь не выдать свою низкую самооценку растерянным:       — Не нужно, хён, — вновь легко мотает головой. — Ты же знаешь, что твои слова… усложняют ситуацию.       — Нет, наоборот, — Юнги шумно сглатывает и проводит языком по нижней губе, смачивая её густой слюной, — они проясняют её.       — Чего ты пытаешься добиться?       — Только того, чтобы ты, Пак Чимин, наконец-то понял, что… многое значишь для меня. По-настоящему многое, — объяснение выходит совсем тихое. — И я буду полным идиотом, если не признаюсь, хотя бы самому себе, что прямо сейчас ты — это… моя любимая часть реальности.       Проходит секунда. За ней вторая, третья, возможно, десятая — в этот раз Юнги не засекает: полностью растворяется в туманных глазах, что беспорядочно блуждают по воздушному пространству комнаты, будто пытаясь отыскать временное укрытие, в котором можно спрятаться от чужого испепеляющего взгляда. Видно, что от услышанного Чимину крайне некомфортно. Неловко и неудобно. Застыв изваянием Буонарроти, он не двигает ни единым мускулом тела, и лишь ходящая ходуном грудная клетка сигнализирует о том, что всё ещё живой и всё ещё дышит.       — Я-я… мне… — губы бледнее мрамора и слабо шевелятся, — нужно позвонить.       Резко вскочив с дивана, Чимин тут же вылетает из комнаты, сворачивая то ли в сторону кухни, то ли спальни, а Юнги опять остаётся один.       Разбитый, почти убитый.       Встревоженный. Поникший.       Сконфуженный, растерянный и потерянный.        На лице горькая эмоция разочарования, в голове — несколько миллионов сомнений, одно из которых, выделившееся на фоне себе подобных, мигает перед глазами бегущей красной строкой:       «А стоит ли всё это того, Мин Юнги?».

******

      На часах — 22:22.       Здесь не горит свет, и небольшая площадь балкона тонет в полумраке, что рассеивается только благодаря слабому мерцанию уличных фонарей, просачивающемуся сквозь неплотно закрытые жалюзи. В воздухе плавает смесь запахов сигаретного дыма и мужского парфюма: цитрусовые нотки, морская вода и бергамот — уже ставший привычным аромат океана, встретившегося с небом. На деревянном круглом столике, что занимает центральное место пространства, возвышается гора медицинских журналов, а на них — мобильный телефон, из динамика которого доносится негромкая музыка:       — As much as it seems like you own my heart, — наслоенный на фортепиано треск акустической гитары звучит по-особенному тоскливо. — It's astronomy, we're two worlds apart…       Мягкая темнота, ментоловые сигареты известной марки и плейлист с каким-нибудь кричащим названием «sadness» — способ отвлечения у Чимина, конечно, в лучших традициях жанра мелодрамы.       — Тебе не холодно? — оперевшись плечом о косяк французского раздвижного окна, Юнги скрещивает руки на груди и показательно передёргивается, будто пытаясь сымитировать лёгкий озноб. — Я могу принести плед.       — Не нужно, — осипло доносится от Чимина, что вжался в угол потёртой от времени софы, подтянув к груди колени и уперевшись затылком в кирпичную панель стены. — Я в порядке.       В порядке. Для завершения комплекта отрицания не хватает только пустого «полном». Добавь его, и тут же станет понятно: скоро накроет «гневом», на смену которому обязательно придёт обнадёживающий «торг», а дальше — три степени «депрессии» и горькое «принятие», что равняется неизбежному «смирению».       Последнее слово Юнги откровенно ненавидит, и он не хочет, чтобы оно имело даже малейшее отношение к Чимину. Ведь в его сознании «смириться» всегда значит «сдаться», а это… не выход. Никогда не должно им быть.       — Чимин, я вижу, что ты не в порядке, — Юнги делает несколько аккуратных шагов вперёд. — Что случилось? — спрашивает мягко, но с определённой настойчивостью в тоне. — Я тебя как-то… обидел?       — Не обидел.       — Расстроил?       — Нет.       — А что тогда?       — Это… не важно, хён.       Юнги еле сдерживается, чтобы не закатить глаза: он изо всех сил старается сохранить хотя бы образ уравновешенного состояния, не сорвавшись на раздражение, — проявлять свой характер не самое время.       — Мне кажется, что я имею право разобраться в том, что произошло.       — Тебе кажется.       — И ты будешь говорить, что это я при любом удобном случае выпускаю иглы?       — Ты даже прямо сейчас это делаешь.       — Я всего лишь пытаюсь поговорить с тобой.       — Как-то неправильно пытаешься.       Ещё парочка таких реплик, и Юнги точно потеряет рассудок, лишившись способности критично мыслить и подкреплять свои слова рациональными мотивами.       — Послушай, я не стану давить на тебя, если…       — Не станешь? — Чимин резко подскакивает на месте и, развернувшись вполоборота, опускает ноги на пол. — Ты уже.       — Прости?       — Ты уже давишь на меня.       — Каким образом?       — Т-ты… слишком…       — Что?       Чимин, очевидно, не горит желанием отвечать. Он предпочёл бы, чтобы они просто закрыли эту тему и завели разговор о чём-то другом: менее конкретном и более приятном для них обоих. Но ему на своей шкуре уже удалось прочувствовать настойчивость Юнги, а потому и оставить его без объяснений он не решается, находя это выше всех своих сил.       — Ты заставляешь меня чувствовать себя так, словно я… что-то тебе должен, — голос хрипит, буквально трещит по швам. — Словно обязан отвечать взаимностью и признаваться в том, в чём… не могу, — Чимин будто виновато опускает глаза вниз, избегая даже случайного зрительного контакта. — Хочу, — и почти за гранью человеческой слышимости: — Но попросту не могу.       Признание ожидаемое, и оно Юнги не задевает. Ни капли. Ведь он неисправимый реалист, что умеет объективно воспринимать окружающую его действительность. Опираться на логику, делать выводы и предугадывать дальнейшее развитие даже самых проблемных ситуаций — он хорош в этом. Крайне хорош. Безусловно, по молодости, по глупости Юнги совершал ошибки, проживая их в башнях из слоновой кости, но больше он не позволяет себе подобных фривольностей. «Не хочешь разочаровываться — не очаровывайся» — это правило ему пришлось выжечь у себя на рёбрах, и он каждый день старается пользоваться им, не строя горьких иллюзий.       По отношению к Чимину — в том числе.       Поэтому Юнги и не рассчитывал получить ответное признание. Он уже давно ни на что не рассчитывает. Просто живёт свою жизнь, всё ещё надеясь, что в один момент что-то изменится. Поменяется. Сдвинется с мёртвой точки на координатной прямой, и… порой он задумывается над тем, что для него уже неважно, в какую сторону произойдёт этот сдвиг: хоть влево, хоть вправо — без разницы. Потому что ему осточертело находиться в гравитации — он хочет наконец-то приземлиться. Или разбиться.       Но Юнги понимает, что не в его праве просить Чимина решить или сделать выбор, и у него даже в мыслях не было попытаться его к этому принудить.       Но почему Чимин подумал, что это так?       В свои двадцать три он пережил больше, чем некоторые люди в сорок, и едва ли парня можно назвать наивным или несмышлёным: все его решения были обдуманными и взвешенными, рассуждения — логичными, справедливыми и зрелыми, а в суждениях всегда можно было найти здравый смысл, но…       — Порой ты такой кретин, — протяжно выдохнув, Юнги начинает медленно двигаться в сторону софы: миллиметр за миллиметром, сантиметр — за сантиметром. — Давай я тебе кое-что объясню, — он присаживается на корточки перед Чимином, чтобы, как с ребёнком, быть с ним наравне. — Я могу только догадываться, почему ты настолько резко воспринял мои слова, и мне абсолютно непонятна твоя реакция, однако… — опускает свои ладони ему на колени, держась за них, чтобы сохранить равновесие. — Я не пытаюсь форсировать события. И я ничего от тебя не требую, потому что знаю, что это не в моей власти, — попытка установить зрительный контакт с треском проваливается: Чимин продолжает смотреть вниз, не желая поднять взгляд на несколько уровней выше. — Но, послушай, проходит время, и наша связь… развивается. Как и мои чувства к тебе. И это вполне… естественно, не находишь? — вопрос риторический, но Чимин всё равно отвечает на него лёгким кивком. — Мне нравится проводить с тобой время. Нравится слушать твои рассказы о людях из мира, далёкого от меня настолько же, насколько Сатурн от Марса. Нравится угощать ванильным рафом и делить последнюю сигарету. И мне до безумия нравится чувствовать, как сильно бьётся твоё сердце, когда я целую тебя и трогаю, например… здесь, — ладонь в робком жесте скользит вверх по внутренней стороне бедра, покрытой плотной тканью джинс. — Мне нравишься ты, Чимин, — опять вгоняет в краску, окрашивая впалые щёки в бордовый цвет, что с лёгкостью можно заметить даже при отсутствии искусственного освещения. — Но моя… — влюблённость, — привязанность ни к чему тебя не обязывает. Ты можешь испытывать что-то. Или не испытывать вовсе — это всегда остаётся только за тобой.       — Нет, я-я… — Чимин активно мотает головой из стороны в сторону. — Я чувствую то же самое, что и ты, просто…       — Просто что? — Юнги хочет услышать продолжение предложения.       — Признаться вслух в своих чувствах — значит перейти на новый этап, а я… не могу тебе ничего обещать.       — Мы уже проходили через это.       — Да, в самом начале, но сейчас… многое может измениться.       — Что это значит?       Юнги не знает, какой ответ он ожидал получить, но то, что звучит дальше, совершенно его не обнадёживает:       — До тех пор, пока я не разберусь в себе, ничего.       Что ж, глупо было ожидать чего-то конкретного.       Поднявшись на ноги, одним резким движением Юнги поправляет спустившиеся на бёдра домашние брюки и тоже присаживается на софу. Пространства для движений немного: их колени, локти, плечи соприкасаются, и Чимину приходится немного развернуться, чтобы позволить Юнги откинуться назад. Какое-то время они ничего не говорят, и только тихое звучание очередной грустной песни разбавляет молчание, повисшее между ними:       — Before I turn your heart into a ghost town, — мелодия более энергичная, чем предыдущая, но всё ещё рвущая душу на части, — show me everything we built so I can tear it all down…       Юнги старается не думать буквально ни о чём, он только дышит, считая движения грудной клетки, чтобы, как обычно, подавить в себе беспокойство, не позволив ему перерасти в тревожность. Один, два, три, четыре, пять… Помогает. Медленно, но верно в нём начинают притупляться все его волнения. Уныние, тоска и страх перед будущим — всё это исчезает, оставляя вместо себя пустоту. Сплошной вакуум, которому немного погодя на смену всё же приходит одна очевидная идея: жизнь человека — это странный, тёмный лабиринт, а все встречи в ней — тайна.       В подобные минуты спокойствия Юнги становится по-особенному чувствительным ко всему, что происходит в их суровой реальности, и он впадает в пространные метафизические поиски, тем самым пытаясь ещё больше отвлечь себя от внутренних переживаний. Размышления о бытие всегда помогали ему успокоиться. Материя, дух, деятельность сознания, предопределение… Его ещё называют Божьим промыслом. Предвидением. Провидением.       Судьбой.       И опять все мысли об этом понятии.       Юнги не относит себя ни к какой религии, но ещё немного, и он уверует в фатализм, согласившись с тем, что… совпадений просто не существует. Нет никаких удачных стечений обстоятельств и уникальных пересечений пространственно-временных плоскостей — лишь закон сохранения энергии, согласно которому всё обусловлено движением и конвертацией импульсов.       Ничто не может появиться просто из ниоткуда или исчезнуть в никуда.       Ничего в мире не происходит случайно.       Никто не приходит в нашу жизнь просто так.       Как и никто из неё просто так не уходит.       А с какой целью на его жизненном пути появился Чимин? Когда он сойдёт с него? Сойдёт ли?       Нет, об этом сейчас Юнги задумываться не станет — отлетит в другое измерение и, отыскав там покой, позволит себе в нём раствориться.       Когда ничего не волнует и не беспокоит.       Когда все проблемы где-то там, далеко, а не здесь.       Когда спокойно как внутри, так и снаружи.       Когда рядом находится человек, охотно готовый поделиться жаром своего тела, пусть и у самого руки — тающий осколок ледяной глыбы. Но различия в температуре крови для него вовсе не помеха, и он, непосредственный и отходчивый до одури, кладёт свою ладонь на чужую. А ещё — опускает голову на широкое плечо и обдаёт шею горячим дыханием, покрывая кожу россыпью мелких мурашек.       Юнги ужасно неудобно: он не знает, куда деть свои ноги, непомещающиеся в пространство под столом, и у него затекает шея, но… ему хочется не придавать этому значения. Не обращать внимания на дискомфорт и боль в суставах, ведь единственное, что сейчас по-настоящему должно иметь для него смысл, — это то, что Чимин прижимается к нему.       Прикоснувшись губами к лохматой макушке, пахнущей эвкалиптовым авокадо, Юнги начинает неуклюже водить рукой по чужой спине, ощущая жгучую боль в своей, но он готов стерпеть любые неудобства — всё, что угодно, только бы продлить их единение хотя бы ещё на несколько секунд.       И почему им нельзя навсегда остаться в этом мгновении?       Юнги знает, что рано или поздно ему придётся… отпустить Чимина. Но он верит, что это произойдёт не сегодня. Не сейчас. Не пока он сплетает свои пальцы с чужими и растирает их, пытаясь согреть, пусть и понимает — бессмысленно.       Руки Чимина всегда невероятно холодные. А всё потому, что сердце у него — из металла. Мягкого и пластичного. Жёлтого. Возникшего из нейтронной звезды. Или, может, из слёз бога Солнца? Юнги не знает. Ничего, кроме множества метафор с прилагательным «золотой», а также того, в чьём лице они сошлись воедино.       — Хён… — в крепких объятиях Чимин не может и пошевелиться.       — М-м? — Юнги неосознанно прижимает его к себе.       — Я отменил кое-какие дела на завтра и попросил менеджера прикрыть меня, — Чимину удаётся кое-как выпрямиться и отодвинуться на тридцать сантиметров назад, чтобы, глядя прямо в осоловелые глаза напротив, смущённо прошептать: — Можно я останусь у тебя до утра?       «Да хоть до конца своей жизни, мой мальчик», — вихрем проносится в голове у Юнги, но по определённым причинам озвучивает он совсем иное:       — Конечно.       При всём желании ему бы не удалось отказать.       — Тогда нам нужно придумать, чем заняться, — кое-как вырвавшись из чужой хватки, Чимин протягивает руку, чтобы несколько раз нажать по экрану своего телефона, наконец-то выключая музыку, и настойчиво спрашивает: — Ну, есть варианты?       — Посмотрим фильм? — Юнги откровенно всё равно, что они будут делать: главное — вместе.       — Давай сначала перекусим, — беззастенчиво предлагает Чимин, поднимаясь на ноги. — Я немного проголодался.       — У меня, если честно, ничего нет, кроме алкоголя и боксов для быстрого приготовления, — признаваться в подобном даже как-то неловко. — Заказать что-нибудь?       — Да не стоит, — беспечно отмахиваются в ответ. — Можем просто… приготовить рамён.       — Ты же не ешь лапшу.       — А я и не про неё.       Юнги скептически вздёргивает вверх брови.       — Хоть понял, что сказал сейчас?       — Ещё как.       И всё-таки при первой их встрече Юнги сделал правильный вывод: Чимин — это сплошной оксюморон.