gasoline

      Они не видятся часто — откровенно редко. Раз в неделю, два, когда Чимину удаётся урвать в своём расписании несколько свободных часов, что обычно случается по ночам. План действий у них всегда одинаковый: Юнги приезжает в заранее обговорённое место, находящееся где-то в старом полузаброшенном районе, и ждёт, пока Чимин не подсядет к нему, а потом они едут кататься по городу. Иногда гуляют по набережной, иногда — заходят в одну из маленьких круглосуточных кофеен. Но чаще всего просто находят укромное место, чтобы припарковаться, и подолгу засиживаются в машине, для удобства перебравшись на задние сиденья. Пьют какао с маршмеллоу, курят дорогие сигареты и ведут жаркие споры об абстрактном, которые заканчиваются сбившимся от возбуждения шёпотом, обжигающе горячими прикосновениями и страстными поцелуями, но всегда — только ими: по неозвученным причинам они никогда не заходят дальше, предпочитая плотским утехам добровольный процесс сублимации.       Юнги нравится просто… говорить с Чимином. По-настоящему нравится. Потому что с ним он может не задумываться, насколько резко звучат высказывания и правильный ли порядок слов в предложениях. Как и не бояться того, что его мнение, превратное и противоречивое, раскритикуют, посчитав ошибочным. С Чимином не нужно подстраиваться и притворяться тем, кем никогда не являлся, — наоборот, можно быть самим собой: настоящим, откровенным, естественным — таким, каким ты бываешь, когда ведёшь диалоги со своим внутренним «я».       И Юнги о многом разговаривает с Чимином.       О философских школах и их представителях.       О средневековой живописи, готическом стиле в архитектуре и литературе послевоенного периода.       О современном кинематографе, в котором он разбирается примерно так же, как Чимин — в инструментальной классической музыке: на уровне между «плохо» и «хуже некуда».       О птицах и самолётах, о континентах и океанах, о научно доказанном и необъяснимо сверхъестественном… Буквально обо всём.       Пусть Чимин не самый начитанный собеседник, с которым Юнги когда-либо приходилось беседовать, но определённо самый комфортный. Он всегда даёт возможность высказаться, внимательно слушает и пытается вникнуть в суть, по ходу задавая множество уточняющих вопросов. И Чимин делает это далеко не из вежливости: ему на самом деле нравится узнавать для себя что-то новое, а так же изучать того, кто совместим с ним лучше, чем предполагалось изначально.       На первый взгляд Юнги и Чимин — две полярные крайности, не имеющие между собой ничего общего, и чем больше они узнают друг друга, тем больше в этом убеждаются. Логик и этик, флегматик и холерик, аналитик и синтетик — живое воплощение всевозможных противопоставленностей, способных делить единое информационное пространство, лишь находясь в разных его концах. Однако человеческие связи — вещь крайне парадоксальная, и Юнги с Чимином служат ярким тому примером.       Такой тип отношений многие называют «дуальным». Или типом «полного дополнения», когда то, что отсутствует у одного, восполняется вторым. Союз людей, обладающих разными мировоззрениями, но схожими взглядами и ценностями. Поддерживающих друг друга в тех сферах жизни, где это необходимо, и тем самым создающих удивительную гармонию. Баланс. Полную сочетаемость энергетик и их взаимный обмен.       Господин Мин, вы ведь всегда знали: подобное притягивает подобное, а противоположности не могут существовать порознь, не так ли?       Знал, но, очевидно, не верил. Разве можно было предположить, что в мире существует хоть один человек, кто готов не только вынести его скверный характер, но и дополнить? А в то, что этот кто-то — парень, который к тому же младше его на целых тринадцать лет? Уму непостижимо.       Но у Юнги попросту нет другого объяснения, почему его настолько сильно тянет к Чимину, да и весь этот бред про природную сочетаемость — исключительно предположение, в котором он слабо уверен. Лишь в том, что, если бы обстоятельства сложились иначе, ему с Чимином была бы предоставлена редчайшая возможность создать невероятную образцовую пару, списанную с лучшего учебника по соционике.       Однако жизнь — та ещё ведьма, и она любит доставлять неприятности.       За полтора месяца еженедельных встреч Юнги и Чимин так и не выяснили, кем являются друг для друга. Кем являлись? Кем будут? Их отношения — это то, что они предпочитают не обсуждать. Пытались. Ничего не вышло. Потому что у них обоих в голове куча тараканов и уйма обязательств. Сотни тысяч условий, которые не дают возможности гарантировать и обещать, что завтра всё изменится, потому что оно не может. И если у Юнги хотя бы есть твёрдая почва под ногами и уверенность в завтрашнем дне, то у Чимина нет даже этого: уж слишком сильно он повязан факторами, от него не зависящими.       Конечно, рано или поздно всё прояснится — в этом Юнги не сомневается. По-другому не может и быть. Но пока что единственное, что ему остаётся, — привыкать к подвешенному состоянию, осторожничать, в подозрении оглядываясь по сторонам, и радоваться каждой редкой встрече, надеясь, что она — крайняя, а не финальная.       Ведь Чимин — тот, кого Юнги подпустил к себе по-настоящему близко. Кому открылся, позволил забраться в сердце и обосноваться в одной из четырёх камер. И с кем он впервые за много лет почувствовал себя…       Спокойно, уютно, защищённо.       Умиротворённо.       Приземлённо и возвышенно одновременно.       …как дома.       Юнги не хочет потерять это ощущение. Нет, он не хочет потерять Чимина. И ему только недавно удалось признаться себе в этом. Он всегда относился к тому самому типу людей, что плохо справляются с собственными чувствами. Они отрицают их, не принимают и пытаются придумать логические обоснования своим неожиданным желаниям: оказаться в крепких объятиях или ощутить влажное прикосновение губ на лбу — неважно. И у них это даже получается. Ровно до того момента, пока то, накопленное внутри жидкой субстанцией, не прорывается наружу, и тогда они начинают тонуть. Страдать из-за потери аппетита и мучаться от бессонниц, проводя сложнейшие сопоставительные характеристики и психоанализы, чтобы после продолжительной борьбы с собой наконец-то принять, что всё-таки проиграли.       Юнги влюбился в Чимина осознанно. Постепенно, шаг за шагом. Он мог бы обрубить это чувство на корню, едва только смекнув, что с ним творится неладное. Убить его в зародыше, не дав превратиться в нечто большее, чем размытый отголосок эмоции. Оборвать все контакты, перестать отвечать на сообщения и не появляться на встречах — разве это так сложно? Очень просто. Но Юнги никогда не поступил бы так с Чимином, потому что… тот не заслуживает к себе такого отношения. Он был рождён, чтобы получать теплоту и ласку, заботу и уважение, понимание и внимание. Не для того, чтобы его бросали — ни в коем случае.       Если когда-нибудь им придётся расстаться, Юнги будет готов принять на себя удар. Ведь ему не привыкать получать ножевые ранения в сердце и наживо зашивать их толстыми нитками. Но он ни за что не станет тем, кто спустит курок первым. Чимин — его третья по счёту любовь, и при худшем варианте развития событий она станет последней. У него не получится оправиться ещё раз — твёрдое убеждение, которое едва ли окажется ложным. И, раз уйти с поля боя нетравмированным всё равно не выйдет, он предпочтёт на нём же и погибнуть.       В любом случае это всё — лишь усталые мысли. У Юнги просто очередной тяжёлый день: с утра медицинская конференция, посвящённая реконструктивной хирургии, в обед ассистирование на маммопластике, после которого у него ещё было назначено две консультации до самого закрытия клиники. Ему бы проспать ближайшие сутки, но завтра среда — значит, снова на работу. К тому же, очевидно, в сегодняшнюю ночь привычные семь часов сна сократятся в два раза, потому что на дворе полночь, а он — всё ещё не в кровати.       Место для встречи Чимин выбрал крайне специфичное: небольшая точка сети ресторанов быстрого питания, существование которых Юнги, к тридцати шести годам превратившийся в жуткого привереду и гурмана, игнорирует со времён прохождения ординатуры. Но и тогда в подобные заведения он приходил крайне редко и исключительно ради компании, по обычаю заказывая отвратительно безвкусный пирожок и латте с малиновым сиропом, что, к удивлению, был вполне себе сносным. К остальным же блюдам он, будучи осведомлённым, что происходит на кухне, предпочитал не притрагиваться: ему не могло даже и прийти в голову пообедать чем-то, что приготовлено в нарушении всех возможных санитарных норм и режимов.       Чимина же, кажется, такие мелочи не заботили, и стоило им только переступить порог заведения, как он, несмотря на брезгливое бормотание Юнги, скупил половину позиций меню.       И да, это сделал тот самый человек, который пьёт полусладкое Piper-Heidsieck и носит одежду марки Chanel, потому что ему никогда не нравилась та, что от Gucci.       Наблюдая за тем, как Чимин жуёт уже третий по счёту чизбургер, между укусами делая глотки ледяной колы, Юнги переживает тяжёлый когнитивный диссонанс.       — А ты… не лопнешь? — аккуратно интересуется он.       — Фто? — не понимает его вопрос Чимин, усиленно пытающийся проглотить большой кусок пищи.       Юнги давит лёгкую улыбку, дёргая лишь одними уголками губ, и мотает головой, совсем нелепо выдавая:              — На свиданиях обычно не принято много есть, но тебе, по всей видимости, законы не писаны.       — Ты меня к бабскому этикету пытаешься приобщить?       — Ещё чего.       На мгновение Чимин надувает щёки и недовольно щурится, так и пытаясь всем своим видом показать, что юмор он не оценил.       — Допустим, — хмыкает, притягивая к себе картошку фри и распечатанный сырный соус. — Тогда идём дальше. Разве можно сказать, что мы на свидании?       — А почему нет?       — Не знаю, но само слово «свидание» звучит странно. Оно как будто бы… стариковское. И мне кажется, что так уже никто не говорит.       — Нет, я говорю.       — Ну ты…       — Не смей шутить о моём возрасте.       — И в мыслях не было.       Теперь настала очередь Юнги закатывать глаза и осуждающе морщить лоб.       — Что-то ещё скажешь?       — Наверное… — Чимин задумчиво вытягивает губы на манер буквы «о». — Нет. Больше ничего.       — Отлично, но я до сих пор не представляю, как ты планируешь запихнуть в себя всю эту дрянь. И как ты в принципе можешь её есть — тоже.       — Знаешь, вообще-то это вкусно, а вкусный завтрак — отдельный праздник в жизни.       — Хочешь сказать, что сейчас ты только завтракаешь? — круто выгнутая бровь служит сигналом искреннего удивления. — Подожди, а тебе разве можно… такое?       Чимин кладёт в рот несколько кусочков картофеля, обжаренного во фритюре, и, тщательно их прожевав, без особого энтузиазма поясняет:       — Нельзя, но сегодня у меня была важная фотосъёмка, ради которой я дня три не ел, и… мне положена награда.       До усталого мозга Юнги смысл услышанного доходит не сразу — через несколько марсианских секунд.       — Ты голодал целых три дня? — уточнение глупое, но в данной ситуации, пожалуй, необходимое.       — Ну да, — абсолютно беспечно бросает в ответ Чимин. — Мне же как-то нужно было прийти в форму.       Юнги, в шоке приоткрыв рот, медленно хлопает ресницами.       — Три. Грёбаных. Дня, — чеканит он, чётко разделяя слова. — Как ты?..       — В полном порядке, — несколько граммов раздражения в тоне. — Спасибо, что спросил.       — Как ты вообще додумался до этого?! — всё же заканчивает фразу Юнги и вырывает из чужих рук уже наполовину пустую картонную упаковку. — Хватит, тебя же вывернет сейчас!       — Не вывернет, — Чимин легонько хлопает Юнги по ладони, возвращая обратно только что украденное. — Я хорошо знаю свой организм, и… Послушай, голодание перед важными мероприятиями — нормальная практика в сфере моей деятельности, — спокойным тоном пытается объяснить он, не позволяя читать себе нотации. — Мы обязаны хорошо выглядеть, нам же платят за это, поэтому да, иногда приходится идти на жертвы, — и ещё более доброжелательно: — Пожалуйста, не разводи трагедию на пустом месте, потому что я просто делаю свою работу.       Так вот, значит, какова цена идеальных пропорций и рельефов: сбившийся гормональный фон, сниженный иммунитет и дефицит витаминов, который может привести к шелушению кожи и отёчности. К расстройствам нервной системы. К постоянной усталости, потери обоняния и нарушению координации, настолько необходимой тем, кто ходит по подиуму чаще, чем по мощёному тротуару в центре города.       И какой только в этом смысл?       Изнурять тело бесконечными голодовками и тяжёлыми физическими нагрузками для нескольких снимков — ради чего? Кого? Ведь уже через пару часов люди, озабоченные куда более важными проблемами, чем новинки грядущей весны, забудут даже обложку журнала, что они листали за обедом. А у других — тех, кого действительно интересует мир от кутюр, — кумиры сменяются быстрее погоды за окном.       Тогда зачем делать стандарты настолько нереалистичными, если всё равно по итогу то, для чего они создавались, окажется… напрасным?        Юнги не хочет преуменьшать значимость профессии модели, но ему вряд ли когда-то удастся понять требования, что выдвигаются перед теми, кто просто демонстрирует одежду или участвует в съёмках социальных роликов, пропагандирующих отказ от пластика. И как только люди пришли к тому, что начали восхвалять неестественную худобу и остроту черт лица? Остаётся неизвестным.       — Земля в иллюминаторе, приём, — Чимин щёлкает пальцами прямо у самого лица Юнги, пытаясь вырвать его из полуминутного транса. — О чём задумался?       — Да так, — отзываются слабо, но сразу. — О насущном.       — То есть обо мне? — кокетливо ухмыльнувшись, Чимин против всех правил этикета ставит локти на стол и утыкается подбородком в ладони, крепко сцепленные в замок. — Между прочим, сегодняшняя съёмка была для каталога нижнего белья. Если хочешь, позже я могу выслать тебе один экземпляр. С автографом, конечно же.       — У тебя соус на одежде, — безэмоционально оповещает Юнги, указывая на рукав чужой фиолетовой толстовки: — Здесь.       — Чёрт, — Чимин быстро сканирует деревянную поверхность и хватает первую попавшуюся бумажку. — Вот же…       — Это чек.       — А-а?       — Ты взял не салфетку, а чек.       — Ну да, и?       Что ж, прошло около двух месяцев со дня их знакомства, а Чимин всё ещё не перестаёт удивлять.       — У богатых свои причуды, — коротко усмехается Юнги и, отбросив все свои предвзятые «фу», угощается уже холодной картошкой фри.       — Каждый имеет право на свои странности.       — Опять говоришь чьими-то словами?       — Допустим.       Цитирование — всем известный риторический приём, и Юнги уже давно обратил внимание на эту особую любовь Чимина к использованию чужих предложений вместо своих. На первый взгляд, в ней нет ничего такого: стремиться заиметь особенности речи и средства усиления её выразительности, выделяющие тебя из толпы, — пожалуй, абсолютно нормально. Даже естественно. Возможно, немного странно, но не Юнги, заядлому любителю многоэтажных аллегорий, об этом судить. За это судить. Он, откровенно говоря, и не собирался.       Если бы не одно «но».       — И ты опять не скажешь чьими, — тоном констатации, не вопроса.       — Не скажу, — той же простотой, что и обычно.       У них далеко не впервые случается подобный диалог, а потому и реакцией Юнги совершенно не удивлён. Только слегка раздосадован. Конечно, понятие «личное пространство» ему знакомо, и он, как никто другой, ценит его — как своё, так и чужое, — но то, почему Чимин так старательно избегает ответа на, казалось бы, простой вопрос, весьма… интригует. Вызывает интерес. Самое настоящее любопытство, что, как голод, срочно нужно утолить. Тонкостями, подробностями и деталями, несмотря на то, что они — ртутный камень на сердце.       А камень ли?       На этот вопрос тоже хотелось бы получить внятный ответ, но начать можно и с малого. Как минимум с имён. Точнее, с имени — почему-то Юнги уверен в том, что оно одно. Чимин не раз дал это понять: размыто, косвенно и неосознанно, а порой полутона́ и микровыражения лица куда более показательные, чем фразы.       — Можешь не рассказывать, давай я сам попытаюсь угадать, — Юнги склоняет голову набок, наблюдая за упорной, но бессмысленной баталией Чимина с размазавшимся по ткани соусом. — Сыграем в «горячо-холодно»? Если я подбираюсь к истине — ты говоришь «горячо», если же ухожу от неё — «холодно». Всё просто. Идёт?       — Тебе точно тридцать шесть, а не шесть? — короткий взгляд исподлобья. — Нет, не идёт.       — Это… Паланик?       — Что?       — Тот, кого ты постоянно цитируешь — Чак Паланик?       — Боже упаси.       — Тогда я тем более не понимаю, почему ты строишь из себя партизана.       Наконец-то признав своё поражение, Чимин бросает уже ненужную бумагу на поднос и умело отражает словесную атаку саркастичным:       — А я не понимаю, почему тебя настолько это волнует.       — Мне просто интересно, по какой причине ты не называешь своего любимого?..       — Писателя.       — Фантаста?       Картинно закатив глаза, Чимин ударяет себя по лбу и сквозь протяжный выдох бормочет:              — Ты меня уже достал.       Юнги, в общем-то, от себя тоже не в восторге, но он не может не поинтересоваться:       — И что я сделал-то?       — Твоя настойчивость раздражает.       — Я тут же отстану, если назовёшь имя.       — Давай договоримся так: один день — одна попытка угадать. Если ты окажешься прав, я скажу тебе об этом. В остальное же время мы эту тему больше не поднимаем, хорошо?       — То есть просто так, без всякого хождения вокруг да около, ты не ответишь?       — Ты же сам предложил поиграть.       — Правила были другими.       — Ну, тут либо на моих условиях, либо никак, хён.       Не то чтобы Юнги нравится предложенная идея, но, вероятно, выбора у него нет: спорить с Чимином ему однозначно не хотелось.       — Ладно, — и ещё раз для подтверждения: — Ладно, как скажешь.       — А вообще, — указательный палец, заточённый в толстое кольцо серебра, направляется прямо в широкую грудь мужчины, — ты переводишь тему.       — Разве?       — Я рассказывал тебе про съёмки. Про каталог и… Так, мне выслать тебе его или нет?       Откинувшись на спинку стула, Юнги скрещивает руки на груди и практически без раздумий отказывается:       — Не стоит.       — Почему? Тебе совсем не хочется посмотреть?       — На трусы? Нет, спасибо.       — На меня.       И в этот момент Юнги, поражённый резкой сменой настроения их разговора, зависает. Тяжело сглатывает и, плотно сжав челюсти, смотрит прямо в аметистовые глаза напротив, что в ожидании хоть какой-то словесной реакции приклеились к его резко побледневшему лицу. Всеми силами пытается осознать реальность, соотнося услышанные звуки со словами родного языка, и по прошествии нескольких секунд, словно растянувшихся на ощутимые часы, ради чистоты понимания уточняет:       — Мы всё ещё говорим о снимках? Ты же чувствуешь, насколько двусмысленно звучит твой вопрос.       — Конечно, — без увиливаний соглашается Чимин. — В этом и суть.       — Тогда я не знаю, как мне нужно ответить.       — Честно, хён. Как минимум честно.       Хочет ли Юнги увидеть снимки из каталога? Наверное, нет. Потому что ему известно, насколько сильно они подвергаются редактированию, и он сомневается, что получит хоть какое-то удовольствие от разглядывания отфотошопленного тела, слабо схожего с оригиналом.       Но хочет ли Юнги увидеть… Чимина? Открытого, хрупкого, неописуемо прекрасного. Соблазнительного и до нежности утончённого. Обнажённого. Полностью доступного для повторения общей анатомии, изученной ещё на первом курсе медицинского. Посчитать пальцами рёбра, обвести языком контур острых ключиц, так провокационно выпирающих сквозь тонкую кожу, и проверить стройность талии — хочет ли он этого?       Юнги не может отрицать, что Чимин его возбуждает: он взрослый, зрелый и здоровый мужчина, для которого не зазорно испытывать влечение к тому, кто является живым воплощением существительного «сексуальность». Так что да, ему часто доводилось думать о Чимине в этом ключе. Воображать, представлять, фантазировать. И нет, даже не просто часто, а буквально…       По дороге на работу, в магазине, дома.       Читая книгу, заполняя документацию, принимая душ.       Утром, днём и ночью.       …постоянно.       Безусловно, Юнги хочет Чимина — во всех возможных смыслах, значениях и вариациях слова. Но он не был уверен в том, что его желание взаимно. Даже не предполагал. Они никогда не обсуждали секс, ведь им и без этого было о чём поговорить. Да и оба чувствовали, что их связь совсем о другом. Совсем для другого.       — Когда ты понял, что гей? — внезапно оживший интерес, облачённый в низкий бархат охриплого баритона.       Чимин, крепко стиснув зубы, обнимает себя за плечи.       — Я вроде как всегда знал это, — вяло отзывается он, очевидно, разочарованный наглым игнорированием его последнего вопроса.       — Что значит всегда? — в сомнении сводит брови Юнги. — А как же кризис ориентации?       — У меня его не было. Мне посчастливилось вырасти в толерантной семье. Не то чтобы мои родители занимались некой… агитацией, нет, но они всегда лояльно высказывались об однополых отношениях, подмечая, что если любовь настоящая, то ни пол, ни возраст ей не помеха. Удивительно для нашей-то страны, да? — рассеянно чешет затылок Чимин. — Но это факт. Так что, когда я в пятнадцать пришёл к маме и с радостной улыбкой на губах рассказал ей, что сегодня днём мы с Чонгуком из соседней гимназии впервые поцеловались, она отреагировала весьма нейтрально. Возможно, даже положительно, — движение рукой против роста волос. — Намного сложнее было со сверстниками. Я никогда не распространялся о своей ориентации, но даже у стен есть уши. Поэтому к выпускному классу, наверное, вся школа, включая учителей и администрацию, знала о том, что я по мальчикам.       — Над тобой издевались? — беспокойное предположение.       — Скорее, просто сторонились. Как думаешь, много ли парней захотят общаться с тем, кто в теории может посягнуть на святость их задницы? — ирония звучит совсем безрадостно. — Девочкам я нравился только в младшей и средней школах, до того, как обо мне начали ходить слухи. Некоторые пытались подружиться со мной, потому что «это же так круто: иметь друга гея!», — скачущие звуки в попытке сымитировать эмоцию тупого воодушевления. — Но я таких даже близко к себе не подпускал, ну их нахер, — с характерным звуком Чимин допивает колу и отставляет уже пустой стакан в сторону. — В общем, можешь считать, что в родном городе друзей у меня не было. В Сеуле же мне удалось обзавестись лишь парой хороших приятелей, не более того. Здесь проблема заключалась в том, что я постоянно подрабатывал и мне не хватало времени, чтобы заводить знакомства и строить какую-то там дружбу. Строить отношения — тем более, да и… Конечно, в столице люди более открытые, чем в провинциях, но, понимаешь, у меня появилась возможность начать всё заново. Меня никто не знал, я никого не знал. Девственно чистый лист. Поэтому, пораскинув мозгами, я решил, что лучше не высовываться. В плане моих сексуальных предпочтений. Ради сохранения своего ментального состояния, что ли, потому что мне искренне не хотелось вновь становиться изгоем. Или посмешищем. Или грушей для битья, не дай бог, — горько усмехается. — Притворяться натуралом оказалось не так уж и сложно: гетеронормативность, все дела. Никому и в голову не придёт, что у тебя не стоит на сиськи, если ты в этом сам не признаешься. Поначалу ко мне много кто с курса пытался клеиться, а я как-то сообразил выдумать себе подружку, и от меня достаточно быстро отстали. Правда, снова начали подбивать клинья, когда моя модельная карьера пошла в гору, но вскоре мне пришлось отчислиться, потому что я заключил контракт и… — обрывает он сам себя и коротко подытоживает: — Ты знаешь, что было дальше.       Моральное давление, множество запретов и угрозы лишения свободы — да, Юнги в курсе того, что произошло после и что происходит до сих пор.       — Спасибо, что поделился, — он чувствует необходимость произнести это вслух. — Правда, спасибо.       Они редко затрагивают тему своего раздельного прошлого примерно по той же причине, по которой почти никогда не говорят об их совместном будущем: бессмысленно и к тому же болезненно. Поэтому откровенность Чимина по-настоящему драгоценна, и она действительно заслуживает особого внимания. Особого признания. Потому что для того, чтобы поведать о своём опыте, в открытую признав себя главным аутсайдером подростковых скоплений, требуется львиная доля смелости, которую далеко не каждый человек сможет найти в себе.       Чимин — уникальная персона. Уникальнейшая. Прошедшая через грязь, боль и унижения, чтобы дать своим крыльям возможность окрепнуть, а потом — вспорхнуть к облакам, забывая о том, что осталось на земле. Потому что оно ниже пяти метров над уровнем неба и не имеет абсолютно никакого значения.       Юнги стыдно, что он только недавно заметил это в Чимине: удивительно сильную личность, которая не сломалась под гнётом суровой реальности. И ему невероятно жаль, что для него не сразу стало понятно: то амплуа, что ходит по подиуму и душит всех взглядом глаз, ежедневно сменяющих свой цвет, — всего лишь умелая ложь.       Весь его образ — это выдумка, живущая на экране.       И как Юнги не догадался раньше?       На благодарность Чимин коротко дёргает плечами вверх, тем самым будто говоря, мол, не стоит.       — Когда я сказал, что мне нечего от тебя скрывать… — он протягивается через стол, чтобы положить свою ладонь на чужую и большим пальцем мягко погладить её, ощутив шероховатость огрубевшей кожи. — Я говорил серьёзно, хён.       Юнги берёт его за пальцы и в успокаивающем жесте начинает нежно массировать фаланги.       — Тогда почему ты до сих пор не назвал?..       — Господи, если ты снова заведёшь ту же шарманку, что и двадцать минут назад, я тебя ударю, — уже откровенно раздражённым тоном перебивает его Чимин.       И строит угрожающую гримасу, чтобы показать всю серьёзность своих слов: покрывает лоб горизонтальными морщинами, ломая их посередине со сдвигом вниз, часто раздувает ноздри и плотно сжимает губы, что образуют форму прямоугольника с округлёнными краями.       Эмоция гнева вышла убедительная, но Юнги всё равно в неё не верит, и он чуть ли не смеётся, когда выдаёт откровенно издевательское:       — Ты такой милый, когда злишься.       — Ой, ну хватит, — играя глубоко оскорблённую роль, Чимин вырывается из чужих рук и поднимает палец в воздух, упрёком сделав замечание: — Вместо того, чтобы шутить, лучше бы сам поделился хоть чем-нибудь.       — И что же ты хочешь узнать про меня? — еле подавляет внутренний хохот Юнги.       — Не знаю, просто расскажи что-нибудь.       — Могу историю о том, как я чуть не поджёг дом своего деда.       — Или о том, что произошло между тобой, твоей бывшей женой и тем парнем.       От неожиданности Юнги больно прикусывает щёку, ощущая на языке горький привкус металла. Нахмурившись, он катает во рту слюну, давая себе несколько мгновений на то, чтобы собраться с мыслями, что сейчас, взбудораженные резко всплывшими воспоминаниями, устроили в голове легкоатлетический кросс. Маршрут простой: старт в коре мозга, где рождаются идеи, а дальше — по нервам и узлам, чтобы проскользнуть в глотку, в гортань, в ротовую полость и…       — Тебе уже рассказывали её, — первое место занимает самая очевидная. — И не единожды.       — Мне интересно узнать оригинальную версию.       — Вряд ли она сильно отличается от тех, которые ты уже слышал, — серебро получает самая расплывчатая.       — Ты же сам говорил, что слухи не соответствуют действительности.       — А вдруг я солгал, и всё, что говорят обо мне — правда? — на последнее почётное взбирается самая хитрая.       — Тогда, по крайней мере, я буду знать, что это точно она.       Звучит вполне логично. Резонно и даже обоснованно. Просто для осуществления, но лишь в теории, а на практике — задача повышенной сложности.       Безусловно, Юнги осознавал, что рано или поздно Чимин поднимет эту тему, и, возможно, ему ещё давно следовало бы поведать обо всём самому, но… он боится.       Того, что в нём неоправданно разочаруются.       Того, что не станут разбираться в мотивах и осудят.       Того, что его вновь навсегда покинут, оставив с разорванными в клочья внутренностями, когда по сценарию ещё много совместных сцен и актов, намекающих на несколько частей продолжения.       И пусть считается: былое — это то, что давно прошло, и оно никак не связано с настоящим, Юнги всё равно чертовски страшно рисковать тем, что даже не имеет надёжной страховки, ведь он не каскадёр, чтобы выполнять опасные трюки без гарантий сохранения здоровья.       Но, может, пришла пора открыться? Отбросить все страхи и сомнения в сторону и наконец-то поведать истину? Без прикрас и утаек, потому что Чимин — его предназначенный, его родственная душа, и он заслуживает того, чтобы знать это. От начала и до самого конца.       — Хорошо, я обязательно расскажу тебе, — и обидную деревянную вручают самой смелой, чуть не опоздавшей к церемонии из-за транспортного затора в лёгких. — Только давай не сегодня. И не здесь.       — Как скажешь, — готовно соглашаются.       — И ещё, — сладким шёпотом: — Чимин-а…       — Что? — вновь напрягаясь всем телом.       — Я хочу.       Расходящиеся морщинки у глаз, щёки приподняты так же, как и крылья носа, а рот растягивается в полуулыбке, обнажая белоснежную эмаль резцов — ответом Чимин, на миг воссиявший слабым пламенем, доволен.       — У нас… осталось не так много времени, — с ощутимой тоской заявляет он. — Мне скоро нужно будет уехать.       — К себе?       Между ними повисает неловкое молчание.       Одна секунда.       Две.       Три.       На четвёртой Чимин заметно сникает: плечи опущены, потухший взгляд устремляется в стол, и ладони резко сжимаются в кулаки, крепко впивая ногти в кожу.       — Н-не совсем, — говорит куда-то в сторону. — Хён, мне стоит тебе…       — Не утруждайся, — Юнги не нуждается ни в каких пояснениях. Из соображений сохранения собственного спокойствия он предпочитает упускать из внимания детали, связанные с определённой частью жизни Чимина, с существованием которой ему пришлось просто смириться. Но вдаваться в подробности, не вызывающие в нём ничего, кроме отвратительного чувства в груди, ему абсолютно не хочется. — Там барышня, — кивает он, указывая направление в другой конец зала, и поднимается на ноги, — пялится на нас уже минут десять. Либо она узнала тебя, либо двое держащихся за руки мужчин вызывают в ней жуткое любопытство, что тоже не есть хорошо, — и, натянув маску, до этого спущенную на подбородок, предлагает: — Пройдёмся?       Когда Чимин встаёт из-за стола, принимаясь надевать на себя дутую куртку, он ничего не говорит. Ничего не говорит, когда выбрасывает в урну мусор и оставшуюся еду, которую по какой-то причине ему не захотелось унести с собой. Даже когда к нему подлетает та самая девушка, которую несколько минут назад упоминал Юнги, и просит расписаться в блокноте, он тоже молчит — в наигранно извиняющейся манере разводит руками и, пожав плечами, идёт в сторону выхода.       Оказавшись на улице, Чимин останавливается посреди тротуара и высоко поднимает голову, любуясь падающим, вероятнее всего, последним в этом сезоне снегом.       — Скоро всё закончится, — на грани неразличимого, будто самому себе бормочет он.       Проигнорировав ненароком подслушанное, Юнги практически вплотную подходит к парню и, натянув ему на голову капюшон, мягко произносит:       — У тебя золотое сердце, мой мальчик, — и просит, сам не понимая с какой целью: — Пожалуйста, пообещай, что всегда будешь помнить об этом.       Чимину не остаётся ничего другого, кроме как прошептать:       — Обещаю, хён.       Юнги поджимает губы и упирается взглядом в ночное небо, с грустью замечая: Луна на небе сегодня не полная, а убывающая.