Заклинание, убивающее миры

      — Я тебе никто, Грейнджер! Никто! Совсем никто!       Только этому «Никому» ты рассказываешь все кошмары и ужасы из прошлого. Этому «Никому» ты приоткрываешь свою совершенно истерзанную войной душу. Он знает сейчас о тебе и о твоих страданиях гораздо больше, чем боевые друзья, с которыми ты шла на смерть. Просто потому, что среди отчаянья, среди фальшивых улыбок и притворства о том, что «всё было хорошо», существует один единственный настоящий «Никто». Тот, который не делает вид, что ему есть до тебя дело. Тот, кто открыто ненавидит, открыто угрожает и открыто просит о помощи. Тот самый «Никто». И с этим «Никем» ты делишь пополам свой страх и свою боль, пусть ты пока ещё не можешь себе в этом признаться. Потому что однажды его не станет в твоей жизни, а вместе с ним уйдет всё то, что он знает. Ведь именно так и поступают с «Никем». Его ведь просто не существует, правда? Ты никогда не говорила с ним, не открывалась ему, не доверяла то, что не готова была принять сама.       А ещё этот «Никто» сделает сейчас то, чего вы оба до изнеможения хотели всё это время.       — Я тебе совсем никто, Грейнджер! — Драко подходит ближе, берёт её лицо в свои ладони.       Она несколько секунд пытается прятать взгляд, даже старается отстраниться.       — Я тебе никто, Грейнджер. Чего бояться того, кто тебе никто?       — Я не боюсь тебя! — она смешно вздёргивает нос. — Ещё не хватало бояться тебя…       — Тогда делай то, что хочешь… ты ведь хочешь этого?       И почему-то ему было до ужаса важно услышать, что она ответит. Будто сейчас возле его горла вновь появилась её палочка, упираясь тупым древком в мягкую ткань кожи, под которой пульсировала артерия, разгоняя бешено кровь по его бесконечно уставшему и замученному чёрной магией телу. И сейчас от решения Гермионы, от одного её короткого слова вновь зависит, будет ли он жить.       …Секунда, две, три… Драко всё ещё стоит рядом, его руки обнимают её. Он так близко: нужно только немного потянуться, и Гермиона почувствует горький привкус его губ, таких желанных.       Она заставила его ждать. Заставила думать, что не выполнит обещание. Просто потому что не знала, как заговорить. Потому что после того, что произошло, заговорить первой было страшно — вдруг он сделает вид, что ничего не было? Вдруг оттолкнёт или снова попытается унизить, как обычно? Гермионе было так хорошо в ту короткую встречу в библиотеке, что она страшилась разрушить эти воспоминания, нарвавшись на его холодный взгляд и презренное: «грязнокровка». А Малфой трактовал её поведение по-своему. Обиделся и приревновал. Как бы смешно это не звучало, но Гермиона была уверена в том, что половина действий Драко сегодня перед лекцией была вызвана именно ревностью… Гермиона стеснялась заговорить первой и чуть не испортила то, что хотела бы сохранить. И сейчас гриффиндорская решимость боролась в ней с простой женской гордостью. Ведь её так воспитывали — не делать первый шаг, быть леди в глазах парней…       К чёрту это всё! Да что они все знают о том, чего на самом деле хочет Гермиона Грейнджер? Особенно в объятиях парня, которого она должна сторониться, но к которому тянет, будто они связаны заклятием?       — Тогда делай то, что хочешь… ты ведь хочешь этого?       — Хочу…       И в этот миг она, набравшись решимости, сама подаётся вперёд, поднимаясь на цыпочки, аккуратно касается его щеки, уголка губ. Замирает на секунду, будто ожидая разрешения. И не давая ему возможности поцеловать её первым, делает это сама.       Её губы такие долгожданные. И каждое её прикосновение от скромного касания к его щеке до поцелуя в губы приносит ощущение блаженства. В этот момент на задний план уходит всё: боль в руке под повязкой, волнение за свою семью, злость на Грейнджер за её поведение с другими парнями. Это всё сейчас совершенно не важно. Важно только то, что здесь и сейчас! Сейчас она с ним, пускай в другое время была с кем-то ещё. Пускай её хочет половина магической Англии — после победы она стала символом. Да что там, пусть её хочет хоть весь мир! Ему плевать! Сейчас она с ним. И Гермиона сама целует его, и что-то шепчет на выдохе, когда он дотрагивается до её шеи. Когда его руки комкают и сминают её форменную рубашку, когда касаются её горячего тела. Движения неуверенные (будто он ждёт разрешения) но до безумия приятные.       Мир вокруг плывёт и улетает. На мгновение в голове Гермионы снова карусель в детском парке и ощущение счастья вокруг. Он не пустой, этот чёртов мир. В нём есть он! Он, чьи губы приносят несказанное наслаждение. Чьи прикосновения не дают возможности остановить всё это безумие. Он, чьи руки сейчас так требовательно и решительно раздевают её. Рубашка трещит на пуговицах, Гермиона не успевает даже толком вдохнуть, не то, что сделать или сказать что-то. И уже через мгновение она сама, набравшись решимости, пропускает ладонь под рубашку Драко, неумело вытягивая из-под ремня брюк. Ладонь холодная, касания обжигают, и, как во сне, вызывают в нём всё то же тугое ощущение. Его затягивают, как пружину, не давая возможности распрямиться. Её грудь под его руками, он ласкает и дразнит её, и вот уже дышать нечем им обоим…       — Стой… — шепчет она невнятно, перехватывая его ладони. — Стой, Малфой! Так нельзя, стой…       Он не сразу понимает, что она говорит. Руки по инерции ищут путь назад, туда, где только что пульсировало её сердце под тонким слоем горячей кожи. Он хватает её губы, пытаясь задушить поцелуем, сделать так, чтобы она заткнулась…       — Стой! — громче говорит она, отталкиваясь от его плечей руками. Глаза горят, волосы растрёпаны, щёки пылают. Пытается застегнуть рубашку, понимает, что не выходит, и кутается в мантию. — Так нельзя… — повторяет она. — Мы ведь правда никто друг другу… Это неправильно!!!       Драко видит за секунду подступающую к глазам панику. Ту самую, которая была с ней в библиотеке. Он не допустит снова всего этого ужаса. Неужели каждый их поцелуй будет оканчиваться этим? Что за бред?       — Грейнджер! — предупреждающе твёрдо говорит он. — Что случилось?       — Малфой, прости, я не… не могу так…       — Как так? Я не зову тебя на войну, я просто хочу тебя.       — Вот именно… Так нельзя!       Он несколько секунд молча дышит, пытаясь понять, что, чёрт возьми, происходит. Что это? Пуританское воспитание? Предрассудки? Другой парень?       — Что случилось, Грейнджер…? — уже рычит он. — Ты только что сама раздевала меня, почему теперь нельзя?       — Я не хочу… так… это должно быть… иначе… «особенно», что ли… — как-то очень невнятно бормочет Гермиона, всё ещё пытаясь справиться с непослушными пуговицами рубашки.       — Уходи, Малфой… Нам и правда нельзя… Ты не мой парень. Ты ведь мне действительно никто. А это неправильно… это ведь должно быть с тем… Ну… Уходи!       Ответ очевиден, он рождается в голове сам собой, но Драко не сразу осознаёт это…       Ни один из ухажеров Грейнджер никогда не обнимал её на людях — она не позволяла. Драко ни разу не видел откровенных сцен или поцелуев, даже с мерзким Уизли… Никто не был с ней так близко, как был только что Драко… Никто!       И неуверенные её жесты. И то, как она робко целовала его.       — Я у тебя что, первый? — как-то хрипло спрашивает Драко, ещё не до конца веря в это.       — Угу, — Гермиона кивает, пряча раскрасневшиеся щёки в складках одежды и пытаясь запахнуть мантию, укрывая от него то, что только что пренадлежало всецело ему. — Уходи, Малфой!