Просто подчиняйся

      Каждому человеку обидно проигрывать. Как бы сам себя не убеждал, что один проигрыш ничего не решает, что это будет даже хорошо, пиар и толчок под зад, а всё равно на плече после разгромного счёта сидел постаревший гамаюн и ненавистно впивался когтистыми лапами в шею, поддушивая и до животной боли царапая. Это поганое чувство Мирон знал — к нему даже не привыкать было. Просто баттл отгремел всего ничего назад и закончился уж слишком однозначно плохо, так что задело. Но не надолго. Через денёк уляжется и проще станет, а через недельку он и не вспомнит тех острых ненавистных чувств, которые испытывал сейчас.       В руке болтался сладко-горький коньяк. Дешманский по всей видимости — слишком уж паршивым на язык он был. Чувствовалась химоза и искусственная отдушинка. За такой даже пятихатку отдавать западло, но Мирон всё равно допил эту гадость, оставив нерастаявший лёд на дне снифтера с янтарной каплей, и с резким выдохом поморщился.       От одного шота одуреть он не успел, скорее просто слегка успокоиться и остудить горячую голову. Приём удался. Мирон встал, потянулся, заломав за спину руки, и довольно сожмурился на прокатившийся треск спинных суставов. Засиделся он в этом месте, пора уже было сваливать. Посидев здесь и попив с остальными, он доказал, что проигрыш его ни капли не парит. Спектакль сработал и никем не посчитался за цирк.       Недалеко раздался громкий гогот, принадлежавший явно двухметровому лосяре, а точнее Славе — бывшему оппоненту. Никакой ненависти к нему уже не было, только снисхождение — правильные эмоции. Кем бы Слава ни был, сверкая оголённым запястьем и такой же пустой щиколоткой, он всё равно должен знать своё место. Мирон ставил куда надо даже выёбистых доминантов, так что неопределившегося щегла тоже будет не проблемой выкинуть в один из гробиков за спиной. Разгорячился.       Под алкоголем порой сильно хотелось кого-то связать и заставить волочаться по полу. Тело начало приятно потряхивать от подобных мыслей и по позвоночнику прошла волна сладких мурашек. Печалило, что дома его не ждал, сидя на коленях у дверей и покорно опустив голову, сабмиссив. Хотя для постоянки Мирон всё же никого себе не искал и не хотел. Просто, когда ударяет в голову желанием подчинять, лучше это делать на тех, кто этого хочет, чтобы потом не было разных неприятных инцидентов, а у одноразовых сабов не находились неожиданно доминанты, только и ждущие устроить какую-нибудь пустяковую склоку. Пару раз откат от чужих игр прилетал Мирону по морде, поэтому он старался не подкатывать свои яйца к первым попавшимся нижним, даже если те весьма однозначно строили ему глазки. Пиздёж и провокация. Некоторые хотели этим добиться не чужого внимания, а напроситься на взбучку от своего дома. Мирон им всем мысленно желал удачи. Что-что, а выдавать наказания ему крайне заходило.       Он преодолел бар и в последний момент свернул в туалет. Напоследок нужно было отлить, а потом уже гнать домой и заваливаться спать. После опорожнения Мирон мыл руки, стараясь не задевать чёрный браслет на руке. Кожа очень быстро мокла и потом долго приходилось гонять в мокром шнурке. Шириной где-то с мизинец, без всяких застёжек и какой-либо возможности снять. Его даже перерезать было нельзя, на огонь он тоже реагировал стойко. Хули, против природы не попрёшь. Мирон любил поправлять браслет на руке, порой это вселяло в него уверенности, а порой сохраняло нервы.       В комнату зашёл безбраслетный мальчик. В свои двадцать пять лет это было до одури странным. Среди тусовки не затихали споры, кем же в итоге станет это чудо природы, которое толком себя нигде не проявило. Доминант из него хуёвенький, да и на сабмиссива как-то не тянет. Мирон здраво полагал, что если Славе не в кайф подчинять, то он просто не встретил ещё того человека, который его поставит на колени. Поэтому Славу он считал сабмиссивым, несмотря на то, что браслета у того не было ни на запястье, ни на щиколотке.       — Мирон Яныч! Я думал ты уехал, — зашкодился Слава в широченной улыбке. Мирон видел, что он пил только пиво, а на такой размерчик пивка для потери башки нужно было дохуя, поэтому сейчас Слава предстал перед ним вполне себе вменяемым.       А раз так — это бесило. И исковерканное имя, и глумливая речь, и фамильярное обращение, и скрытая подъёбка.       — Собирался, — ровно ответил ему Мирон и закрыл кран. Стряхнул воду с рук в раковину и обернулся, чтобы вырвать одноразовое полотенце.       — Да? А чего так рано? Доминантное эго не позволяет остаться подольше?       Договоришься ведь, холодно подумал про себя Мирон и повернулся к нему с унижающим до высоты плинтуса взглядом. Слава поёжился и слегка отступил, но вскоре вновь выгнул грудь колесом и склонил с кривой широкой улыбкой голову. С норовом, но саб. Мирон не преминул ему об этом сказать.       — Куда сабу знать о доминантном эго, — протянул он легко и с тем до брызжущего сока из пасти змеи — ядовито.       — Я не саб, — ощетинился Слава. — У меня нет браслета, если ты не заметил. Так что не пизди не по фактам.       — Это тут делаешь только ты, — закатил глаза Мирон и сделал к нему короткий шаг. Между ними всё ещё было метра два-два-с-половиной, самое обыкновенное расстояние между подчиняющим и подчиняемым. — Я же сужу по тому, что вижу. Ты, Славочка, саб. Ретивый, непокорный, но блядский саб, что бы ты сам себе ни говорил.       — Нихуя я не говорил, — огрызнулся Слава. — Мне похуй, кем я окажусь: сабом или домом. Но пока что я никто из перечисленных, так что…       — На колени, — проговорил сквозь зубы Мирон, заставляя не только голосом, но и взглядом ловить дрожащими коленками холодный твёрдый кафель.       Слава не словил, но вздрогнул и застыл взглядом в глазах Мирона. Зацепился, как цепляется змея за чарующую музыку заклинателя-факира. Собрал как-то голос и без всякого запала отбил:       — Иди нахуй.       Слабо. Мирон холодно усмехнулся и сделал большой шаг к нему, чтобы дожать. Между ними осталось меньше метра. Расстояние оставалось допустимым для подчинения. Слава продолжал стоять и смотреть на него, не в силах просто взять, развернуться и уйти. В голубой радужке затопило тёмно-зелёным. Дурман сработал, хоть и плохо. Обычно хватало одного раза, чтобы саб подчинился, но здесь сложный случай — не-опре-де-лё-н-ность. Точнее слишком хуёвый характер для покладистого сабмиссива.       Пора добивать.       — Что тебе не ясно? На колени. Считаю до трёх, — с расстановкой, умеренной властностью, строгостью, напористостью и размеренностью проговорил он. Чтобы не выглядеть глупо или самоуверенно, а источать настоящее превосходство, которое многим домам даже и не снилось. Порой можно было перегнуть палку, а порой не дожать. В данном случае ошибаться было нельзя. Мирон и не собирался. Он всегда чувствовал себя уверенно, когда кого-то подчинял, потому что знал — рано или поздно, но за остановившимся взглядом и коленки встретятся с полом.       Счётчик Славу напряг. Больше бегать и юлить не получится — если он не отбитый на голову саб, это должен понимать.       — Раз.       Страх, испуг, непокорность, недоумение, непонимание, растерянность.       — Два.       Осознание, новый страх — уже другой. Страх потерять, страх, что выскользнет то, что хочется. А любому сабу известно, что хочется — найти того, кому можно будет безропотно подчиняться. Интерес, желание и…       Не успело прозвучать три, Мирон различил затопившую глаза покорность за долю секунды того, как Славины глаза уплыли вниз и прозвучал стук удара. Колени встретились с полом. Слава подчинился и покорно поднял взгляд — снизу-вверх — на подчинившего его. Взгляд был затуманен. Когда туман рассеется будет весёлая картина, и Мирону было очень жалко её пропускать, но он всё равно пошебуршил ему волосы, сказал:       — Молодец,       и ушёл. Тихо, быстро, словно его здесь и не было. А Слава так и остался стоять на коленях и смотреть в стену, в то место, где недавно были голубые с серым глаза, заставившие упасть на колени и не позволившие пискнуть недовольством.       Спустя минуту или даже две Слава схватился правой рукой за волосы и натянул их, осознавая и боль, и случившееся. Он сжал до густых тонких морщинок глаза и выдохнул. Упал на пол задницей, прислонившись спиной к двери кабинки. И вновь схватился за волосы, разглядывая чёрный браслет на своей левой щиколотке.       Левое — сторона сердца. Браслеты появляются на левой стороне, потому что передают внутреннее желание человека. Либо подчинять, либо подчиняться. На запястье — подчинять. На щиколотке — подчиняться.       Теперь и у него был браслет. Слава проматерился сквозь зубы, быстро встал и столкнулся в дверях с какими-то парнями со Слова, но болтать с ними не было никакого настроения и желания. Он стремительно покидал бар, лишь краем уха зацепив, что парни, с которыми он только что столкнулся, завели громкий разговор и закричали: «хули ты так долго?»       Браслет на ноге очень даже ощущался. Ванька говорил, что практически не заметил, когда получил свой и вообще никогда его не чувствовал, но Слава с каждым шагом всё жгучее ощущал непонятную несгораемою и неразрезаемую кожу находящуюся чуть выше щиколотки. Оказавшись дома, он переоделся, почистил зубы и завалился на диван с телефоном, не в силах ни лечь спать, ни заняться чем-нибудь другим, и отбил своим, что дома, но трубку брать не стал. Сидел, сгорбившись и утыкаясь спиной в высокий подлокотник, крепко обнимал руками подушку с коленями и смотрел вперёд.       Вот чего хотелось. Подчиняться. Продолжать сидеть перед ним на грязном кафеле, смотреть во властные глаза и внутренне скулить, прося о чём-нибудь стыдном и таком приятном. Слава раньше не понимал, почему сабмиссивы могли спокойно упасть перед доминантом на колени в любом месте и в любое время, не понимал прелести шумных открытых экшенов, где любой дом мог подойти к любому сабу, пробасить своё любимое «на колени» и тем самым найти себе пару на вечер. А может быть и не на вечер. В любом случае Слава раньше не понимал, но принимал подобные вещи. Это было частью их мира. Но когда Мирон приказал ему встать на колени, ноги сами задрожали и раньше мозга решили, что счётчик до тройки доводить нельзя. И он бы это сделал в любом другом месте. Не только в туалете кафешки, но и даже на баттловой площадке. Вообще без разницы. Главное — подчиниться. На остальное насрать с высокой колокольни.       — Господи, солнышко ты наше победившее, что случилось? Что свалил так рано? — мягонько сказал Ванька, быстро образовываясь рядом и укладывая свои острые локти на спинку дивана, а свою пьяную морду на подставку из ладошек, которые идеально легли на его круглые довольные щёчки.       Прозвучал щелчок закрывающейся двери и вскоре в зал вошёл Андрей и встал у торца дивана, задумчиво склонив голову в бок.       — Свалил и свалил, — пробурчал Слава, скрывая лицо в подушке. Ему было так стыдно, словно он потерял девственность с каким-то плохим мальчиком в грязном падике и сейчас родители будут на него ругаться. Странное чувство. Унижение напополам с окрылённостью.       — Оу-у-у. Не, ну так не пойдёт. Говори, что стряслось.       Ваня был пьяным, поэтому полностью серьёзные нотки голосу придать не сумел. Андрей тихо угукнул. Сам он был приблизительно в той же кондиции.       Слава на это не отреагировал. Сперва. А потом вздохнул и потянул штанину на бедре вверх. Она задралась и за серым хлопковым образовался чёрный кожаный. Ваня его сперва не понял, всё же уставился на его ноги, похлопал молча глазами с полминуты, а потом постарался одновременно и закричать, и засвистеть, и захлопать и чего только не сделать. Андрей только сдержанно хмыкнул.       — Пиздец ты конечно! — воскликнул Ваня. — Рассказывай давай! Чё случилось? Не просто так же браслетик у тебя появился. Давай, давай, хватит в подушке прятаться! — он даже перевалился через диван, с трудом оставаясь мысочками на полу, и стал отдирать от Славы его защитную подушку.       Слава прижал её только ещё ближе к себе и фыркнул. Спустя короткую паузу рассказал, как весело сходил в туалет и кого там встретил. Ваня охренел от информации, что подчинивший Славу человек — Мирон.       — Да низкий, щуплый, на баттле вообще не собранным был, какой из него доминант? Ещё в рубашечке этой пижонской. Розовенькой.       Рубашка рубашкой, но вот его глаза и голос Слава никак по-другому, кроме как доминантным, назвать не мог. Уверенный и дерзкий. «Я знаю, что ты встанешь передо мной на колени» и дальше таймер. Таймер, который сказал: «и знаю когда». У Славы сжались пальцы ног и руки сильнее обхватили подушку. Грудь тяжело вздымалась. Хотелось одного. И Ваня понимал чего, и Андрей. Только вот Андрей сразу открестился. Слава и не претендовал — доминант из Андрея хуёвенький. Падать перед ним на колени совсем не хотелось, да и слушаться его тоже. В голове набатом бил только один голос, которого хотелось на данный момент слушаться.       — Это пройдёт, — сказал ободряюще Ваня, похлопав его по плечу.       Ломка по подчинению, огненное желание отдать себя, получить желанную боль, желанное унижение и наказание. Хоть лечь пластом у его ног, хоть вытерпеть порку плетью, хоть остаться на целый день беспомощно связанным. Всего хотелось. Тело ломало. Голова подбрасывала в памяти железные нотки Мироновского голоса, его татуированные руки, его скрытый за штанами и под рубашкой член. Хотя обычного звериного секса хотелось в разы меньше, чем сладкой порки и стройных приказов.       — Найди себе хорошего доминанта или Мирона этого попроси.       Поумоляй скорее. Слава почему-то не верил, что сможет легко отделаться. Ему точно придётся поломать себя ещё раз и ломать до тех пор, пока он не ощутит блаженное опустошение от достигнутой цели. Если достигнет её.       Следующим утром он валялся на всё том же диване и сверлил взглядом телефон. Одеяло, под которым он беспокойно спал эту ночь, наполовину свисало на пол. Андрей закинул его конец обратно на диван и прошёлся вслед за Ваней на кухню. Из зала в кухню вела арка, а не дверь, притом весьма широкая, поэтому из каждой комнаты можно было увидеть кусок другой. Диван отлично просматривался со стола, за который приземлился Ваня с жадностью уставившись на Славу.       — Когда напишешь? — полюбопытствовал он.       Пальцы и без того чесались. Слава обнял подушку, упал, вбившись макушкой в спинку, и, сделав глубокий вдох-выдох с закрытыми глазами, всё же разблокировал телефон и зашёл в инстаграм. Пара действий — и вот уже страничка с знакомой рожей, а рядом синий кружочек с белой галочкой. Он, настоящий, всамделишный. Палец тыкнул на директ.       Встал вопрос — чё писать-то? Можно рубить с плеча, но до такого Слава ещё не дошёл. Он хотел всё порешать мирненько, без доминантно-сабмиссивных заморочек. Только, видимо, забыл, кто его и при каких обстоятельствах ставил на колени.       На одинокое «Мирон» и с тем до одури потерянное и просящее, ему пришло отчасти язвительное:       «Привет, Славочка. Чего пишешь?»       Слава сразу же попытался исправить его:       «Я Слава», потому что то искажение имени ему никогда не нравилось. Но Мирон это проигнорировал.       «Ну раз ничего, тогда пока».       И знал ведь чем крыть. Сердце больно скакнуло и завопило во всю мочь мозгу, что тот дебил ебаный и чтобы он только посмел, что неправильное написать. Слава вслух пропищал и сожмурился.       «Нет», отписал он быстро, «погоди». «Можешь», а дальше рука дрогнула и написать не получилось. Нужно было взять передышку. Да и Мирон молчал. До поры до времени.       «Что я могу?», поинтересовался тот. «Я много чего могу», отослал после с явной лёгкой усмешкой. А потом резко и болезненно добил: «Через пять минут не задашь свой вопрос — заблокирую».       Слава громко пискнул и бросил телефон в противоположный угол дивана, обхватил одеяло и начал себя и бить им, и душить. Ломало. Нормально поговорить не получалось. Мирон опять ставил таймер. И убирал переминания. Либо осмелься, либо вали в игнор. Больно, горько, дерёт.       — Что там? — спросил с кухни Ваня. Слава коротко обрисовал ему ситуацию. — Ага… Ну время-то идёт. Напиши ему просто: «отдоминируй меня» и всё. Просто и по делу.       Слава знал, что нужно было писать и без Ваниной помощи, просто не мог себя заставить это сделать. Другие варианты он отмёл сразу. Сказать: «побудь моим домом» — по-детски. «Проведи со мной экшн» — тоже почему-то не хотелось, хотя вариант не был таким плохим. «Выпори меня» — и только? «Подчини меня» — уже. «Встретимся?» — зачем же? На это точно последовал бы глумливый ответ в подобном стиле. «Помоги мне» — слишком жалостливо. «Приручи меня» — гав-гав-блять. Да и все другие возможные варианты — нет. Тот, что сказал Ваня, был беспроигрышный и бескомпромиссный. Его использовали чаще всего для одноразовых экшенов, которые могли и повториться.       Не прошло и четырёх минут, как Слава отправил:       «Отдоминируй меня»       Ответ не заставил себя ждать.       «А где пожалуйста?))) О таком, Славочка, просить надо», и не успел Слава написать на это ответ, хотя и не рвался, потому что его опять затопил стыд, как пришло неутешительное продолжение. «Пришли голосовую, где просишь об этом. И умоляешь. Срок — две минуты».       Поджав губы, Слава швырнул телефон в противоположный угол дивана и вскоре нырнул обратно к нему. Две минуты — маленький срок. Не успел Ваня поинтересоваться, что там пришло на этот раз, Слава нажал на микрофон и проскулил: «Мирон…», сделал паузу, чтобы собраться с силами. Тело ломало, так он ещё себя ломал, чтобы его потом доломал другой человек. Сплошная ломка. «пожалуйста, отдоминируй меня… умоляю».       Телефон полетел в подушку. Слава упал где-то рядом с ним без сил и с красными ушами. Как же быстро. Как же быстро он не мог за собой следить. Ваня вот тоже был сабмиссивым, но его так не ломало. Хотя, оно и понятное дело — он с опытом. У него были уже домы, которые посбивали с него спесь и убрали любое подобие ломки. До следующей он может пару лет спокойно себе существовать. А Славу накрыло как подростка, потому что он сейчас им и был. Обычно браслетик появляется от двенадцати до семнадцати лет. Потом уже крайне редко, потому что все и так с браслетами. А он был без. До вчерашнего дня. И уже ломает, как впервые.       Не как. Впервые. Первый раз самый неловкий и самый стыдный, зато потом на это будет уже по большому хую. Так по крайней мере говорил Ваня.       Пиликнуло оповещение. Слава вздрогнул и быстро разблокировал телефон, не бросая даже косого взгляда в ухмыляющегося до ушей Ваню.       «Молодец. Хорошо просишь. Я сегодня свободный. Ты как? Если да, я скину свой адрес»       Слава с почти успокоившимся сердцем написал, что свободен.       «Хорошо. Скинь мне, когда будешь выезжать, приблизительное время поездки»       — Вань, я…       — Сначала завтрак, — перебил Андрей.       Спорить с ним Слава не стал, он знал, что это не особо хорошо заканчивалось. К тому же Андрей старался, готовил, поэтому кидать его было бы просто не по-дружески и не то, чтобы по-человечески. Да и позавтракать действительно надо было. Маловероятно, что Мирон у себя угостит чаем с яичницей, прежде чем отправить в комнату для экшенов. Если такая у него, конечно же, есть. Хотя должна быть. Он сильный доминант, а таким обычно всего мало. У него должны быть и верёвки, и цепи, и кандалы, и кляпы, и игрушки, и ошейники, и плети со шлёпалками… У Славы по всему телу пробежала приятная дрожь от предвкушения. Он сожмурился, а когда открыл глаза перед ним уже стояла тарелка с тремя растёкшимися яйцами с кусочками колбаски под белой плёночкой. А рядом горячий чай. От всего шёл пар. Ваня пихнул его под столом и одарил лукавым взглядом.       — Ты явно сейчас не о тех яйцах подумал.       Слава подавился воздухом и пихнул его ногой в ответ. Андрей только громко и очень трагично выдохнул, переведя взгляд на вставшее среди чистого, но всё равно отчего-то серого неба, яркое солнце. Он, казалось бы, жалел, что кантуется среди двух сабов-долбаёбов. Хотя, к ним он уже привык.       Когда ломает, думать можно только об одном — о том, что прекратит эту ломку. В данном случае это отлично сделает Мирон. Его командный голос и желание повалять кого-то у своих ног. Слава не то, что согласен быть этим кем-то у его ног, но и до пизды этого хочет. Именно его, потому что он сильный, потому что уже подчинил и потому что выбора особо и нет. К первому встречному с этим не полезешь, а пока найдёшь того человека, перед которым так же самозабвенно потянет вставать на колени, ломка уже в последнюю стадию перейдёт. Когда сам себя начинаешь связывать, душить и смешивать с говном, лишь бы только отпустило. Слава читал и видел порой подобное, хотя у взрослых людей такое случалось редко. Каждый мог себя нормально сдерживать, чай целибат не соблюдал и чистыми мыслями не отличался. Даже Ванька порой от скуки падал какому-нибудь доминанту в ноги, проводил с ним одну весёлую ночь, и возвращался домой с красной спиной, следом от ошейника и блаженной улыбкой. А Ванька был строптивым сабом, не каждый второй мог произвести на него мало-мальское впечатление.       Водитель в такси Славу не узнал. Грузный мужчина нерусской наружности только и делал, что болтал о том, какие везде стоят ужасные пробки и какой постоянный дождь идёт в здешних местах. В Питер он приехал недавно, сразу становилось понятно. Слава ему в ленивой манере отвечал, что дожди — это ещё ладно. Залупа, когда приходится к холоду привыкать. Дождик польёт пару минут и успокоится, после него появляется странный приятный запах, знакомый каждому и некоторыми очень восхваляемый. А вот по морозу мало кто сохнет, всё тело дрожит и ищет, как бы согреться. Вечные слои одежды, под которыми преет кожа и в которых неудобно передвигаться, а пока их наденешь столько времени пройдёт. Слава родом из холодных мест, так что за базар шарил. Неплохо в итоге поболтал с водилой, отпустило даже немного от первой ломки. Но стоило выйти из машины на улицу и встать перед невысоким домом — прям у шумной дороги, — так сразу же по телу прошла дрожь осознания и предвкушения.       Райончик не богатый, но и не нищанский, не то, чтобы загруженный машинами и шумом, но и не полностью безлюдный. Слава потоптался у подъезда, опять не решаясь писать Мирону с просьбой скинуть код от домофона. Но тот так и написал: «приедешь — напишешь, скину код от подъезда». Пальцы так и не успевают ничего напечатать. Дверь подъезда открывается и из него выходит какая-то статная бабушка со строгим седым пучком волос. Слава цепляется глазом за браслет у неё на руке и пропускает её в сторону, смотря, как перед ним захлопывается дверь. Ногам заходить страшнее, чем пальцам печатать. Не зря же Мирон просил написать по приезде.       «Я у подъезда, скинешь код?»       К подъезду подошёл какой-то мужик лет пятидесяти. Набрал код — Слава запомнил каждую цифру, — и бодренько вошёл внутрь. Теперь нет никаких проблем попасть в подъезд. Никаких. Кроме одной. Слава стоит возле железной двери пять минут, прежде чем Мирон решает ответить. Прилетают уже знакомые цифры.       Этаж пятый. Лифта нет, да и не надо. Размашистым шагом через ступеньку путь преодолевается весьма быстро. И дальше тупик. Какая квартира? Мирон не скинул. Он всё скидывает последовательно, словно это не обычный поход в гости, а ёбаный квест. И каждый раз нужно выжидать временем. На этот раз три минуты. Через них ответа так и не приходит, но открывается одна из дверей. На грязный свет выглядывает лицо Мирона. Жёсткое, но довольное.       — Привет, Слава, — мягко говорит он и пропускает в квартиру. Светлую и простую, даже аккуратную в каком-то смысле. Справа кухня — без дверей или арки, обычный проход. Впереди две комнаты, перед ними туалет.       Короткий экскурс Слава слушает излишне внимательно, без сил сопротивляться утягивающему голосу. Всё милейшее представление вдруг в раз закончилось. Мирон встал перед Славой меньше, чем в метре и приказал своё любимое:       — На колени.       Колени предательски и с огромнейшей покорностью в короткий срок встретились с полом. Руки опали по бокам, голова поднялась вверх, к подчинившему его во второй раз человеку.       Встать на колени, а точнее упасть, по приказу — жест подчинения. Саб зачастую беспрекословно исполняет приказы подчинившего его человека. Не раздумывая и не стыдясь. Отчасти. В первый раз стыдно было всем.       Второй раз стоять перед ним на коленях — было правильно и трепетно. Перехватывало дух и болезненно выворачивало, потому что ломка до сих пор не отпустила. Только притупилась.       Мирон достал из кармана реквизит: красный ошейник с тупыми круглыми маленькими шипами. Кожа искусственная, блестит на свету, переливается. Почти латекс, но более приятный на вид и не такой развратный. Зато больше похожий на обычный собачий. Возможно даже, что в собачьем отделе и брался. Никого подобным не удивить. Доминанты закупались порой в самых абсурдных местах и никто этому не возражал, некоторые даже делились интересным опытом. Так как голова у Славы была приподнята, Мирон не просил её задрать и спокойно закрепил на шее ошейник и поправил его. Когда его руки перестали кончиками пальцев прикасаться к коже, а ошейник ощущался очень явственно, сильно поджались яйца и по спине прошла волна мурашек, подняв за собой волосы на затылке.       — Сейчас ты встаёшь, идёшь за мной в комнату, там раздеваешься и встаёшь на колени, ожидая меня, — сдиктовал Мирон и, не дожидаясь ответа, отвернулся и бодрым важным шагом направился в правую комнату.       В ней не сказать, что всё было обустроено для сессий, даже подвеса не было, разве что только квадратный тёмный мат возле одной из стен. Но по центру комнаты стояло бордовое одинокое кресло, а вдоль стены находился шкаф, за стеклом которого висели разные девайсы для битья, заставляя затаить дыхание при одном только своём виде. Эстетично, красиво и понятно. Плеть, кнут, паддл, стек — всё висело словно это была коллекция из дорогого журнала для доминантов. Цвета чёрные, самые распространённые и привычные. Закрытые ящички тоже должны были содержать в себе немало предметов. В углу Слава заметил небольшой лоток, в который по его памяти насыпали горох, гречу или другую крупу. Саб должен был стоять на коленях определённое время на этой крупе — это наказание. Не особо приятное физическое, но сильно цепляющее что-то внутреннее у определённой части нижних.       Раздевшись и более-менее аккуратно сложив одежду на полу рядом с дверью, Слава встал на колени. На этот раз именно встал, а не бездумно на них упал, поэтому они не отозвались резкой болью. Мирон лениво бродил по комнате и что-то прикидывал у себя в голове. Достал такой же красный поводок, видимо, он шёл в комплекте с ошейником, порылся в ящичках и выудил оттуда хвост с чёрной анальной пробкой. У него было полным полно времени подготовиться, но он делал это именно сейчас, намеренно медленно и на глазах у затаившего дыхание Славы.       Мирон капнул гелем на анальную пробку, растёр его и подошёл к Славе. Встал перед ним, смотря и с вызовом и с подчинением любых несогласных тому, что вскоре произойдёт, фибр души. Слава не знал, как ему следовало отнестись к ошейнику или пробке, он только смотрел за этим со стороны и с покорностью принимал это в свою сторону.       — Руки на пол, нагнись. Зад к верху.       Скомандовал Мирон, не увидев никаких колебаний в Славином лице, и обошёл его. Пробка была маленькой и круглой, на простату давила не очень эффектно, но всё же доставала до неё. Слава поёжился, когда принял её в себя. На пол свесился серый с чёрными полосами пушистый хвост.       — Сядь ровно. Ладони на колени, смотри прямо.       Поза прилежного сабмиссива. Слава постарался её идеально выполнить. Разогнул спину, сделав осанку ровной, положил большие ладони на колени, жопой сел на пятки, пропустив между ними хвост. В паху щекотало.       Мирон прицепил к ошейнику поводок и тепло похлопал Славу по щеке. Потом взял за стеклянной дверцей шкафа многохвостую плеть, полностью чёрную, и сел в кресло, широко расставив ноги. Слава был от него в трёх с половиной метрах.       — Красивая картина, Слава. Ты наконец на своём законном месте. Передо мной на коленях.       Несмотря на явно глумливый голос, Слава чувствовал, что возбуждался. Его унижали. Его унижал человек, которого вчера он унизил на баттле — победил всухую. Ответочка била по щеке плетью, хотя та спокойно гладила хвостами тыльную сторону ладони Мирона, который на автомате игрался с ней. Слава видел это только краем глаза, потому что сидел к креслу не передом, а повёрнутым скорее в бок, так что взгляд останавливался на углу шкафа и покойно висевшем в нём кнутом.       — А теперь давай поиграем в хорошего щеночка. Лежать.       Как собаке. Ещё один удар по самолюбию, ещё одно унижение. Слава сглотнул и исполнил приказ. Лёг на живот, нелепо протянув вперёд руки и вытянув ноги, хвост ощутимо надавил изнутри при передвижении. Перед глазами лёг конец красного поводка.       — Кувырок.       Слава оттолкнулся ладонями, сделав кувырок в сторону и вновь приземляясь на живот. Поводок немного обмотался вокруг шеи. Сейчас даже собственная чистоплотность отошла на второй план. Если бы в комнате пол был покрыт слоем пыли — всё равно он бы сделал все эти долбанные команды. С щенячьим восторгом и поджимающимися яйцами.       — В обратную сторону, — почти с ленцой проговорил Мирон. Впрочем, Слава чувствовал его неотрывный от себя взгляд. — Сядь, лицом ко мне. На колени.       Обычно, когда говорят «на колени» — это означает встать. То есть бёдра к икрам должны быть под прямым углом. Но здесь было чёткое "сядь", значит, как недавно, нужно было упереться пятками в задницу, и вновь остро почувстовать анальную пробку, которая напоминала про хвост позади.       «Ты собачка, Слава. И выполняешь все мои приказы», читалось в глазах Мирона. Слава с дрожащим сердцем с этим соглашался. Он поставил руки на пол, между бёдер и слегка склонил голову. Сидел не ровно, не как хороший сабмиссив, а как послушная собака.       Мирон вслух не похвалил, но его тон хоть и оставался, приобрёл тёплые вызывающие мурашки нотки.       — Ко мне, — сказал он и похлопал себя по бедру.       Слава заперебирал на коленях, виляя как старая кляча задом, и вскоре сел возле его ног, оказавшись подбородком над креслом, останавливая взгляд на очертившихся по середине спортивках Мирона. Почти нежное прикосновение к подбородку. Мирон обхватил Славин подбородок пальцами и поднял на себя.       — Рано ещё тебе туда смотреть, — проворковал с расстановкой голоса он. Нежно, играюще и непререкаемо. — Ты такой послушный мальчик. Хорошие собаки лижут ноги своим хозяевам, правда ведь?       Сейчас он не приказывал. Прямо. А косвенно — да. Слава слегка отполз и лёг на живот, оказавшись на уровне ступней Мирона. Чистые на вид, без резкого неприятного запаха, хотя, Слава даже если бы ноги Мирона были в ужасающем состоянии, всё равно лизнул бы их, потому что повиновение исключает отвращение. Оттого многие сабы и позволяют на себя кончать, ссать и чуть ли не срать тем, кому подчинились, хотя последнее уже не настолько частое явление. "Копрофильников" в мире небольшой процент. Зато размазывать по телу еду и сливки каждый рад. Слава провёл размашисто языком по верху ступни. Мирон её поднял, ткнувшись большим пальцем в рот. Слава с готовностью обхватил его губами и стал обсасывать. Его, под ним, рядом с ним, потом стал двигать головой, словно во рту у него был член, а не чья-то нога. Чистенькая, красивенькая, аккуратненькая, с родимым пятнышком и торчащей в эстетическом оргазме косточкой щиколотки. Короткий ноготь толком не царапал язык.       — Хватит, — бросил Мирон голосом, каким царь приказывает придворному шуту пойти прочь.       Слава прекратил, но обратно не сел, продолжая лежать у его ног и даже осмелившись положить на одну ступню свой подбородок. Мирон с этого ракурса еле виднелся. Он был где-то сверху, восседал. Одни коленки разве что торчали, и несколько спадающих с них хвостов плети. А так он был недосягаем.       И вдруг встал, оказавшись ещё выше. Здесь не на голову, не на две и не три. Слава поравнялся с плинтусом, Мирон оставался со своими ста восьмьюдесятью и презрительно глядел сверху-вниз. Что вдалбливало в пол ещё сильнее. Ты покорная сучка у ног хозяина, скули и виляй хвостом, когда надо.       — Залезай на диван, высоко выпячивай зад.       Время для плётки. Слава поднялся на четвереньки и забрался на кресло. Оно было недостаточно широким и длинным, чтобы в нём получилось удобно устроиться. Пришлось сильно гнуть спину, становиться боком в стрёмную раскорячку, опираясь во многом на подлокотник. Задница запульсировала так, словно по ней уже не раз ударили. Но не было ещё даже взмаха. Слава опустил голову, встретившись виском со спинкой кресла и приготовившись к удару.       — Ты собака. Собаки не стонут, а скулят. Держи на заметке.       После этих слов Мирон ударил. Звонко, хлёстко, больновато. Слава сдержал скулёж и громко выдохнул. Мирон стал ходить то слева, то справа, стараясь бить ровные горизонтальные линии. Плеть звонко рассекала воздух. Множество острых кожаных полосочек с размаху врезались в мягкую задницу раз за разом, заставляя её краснеть и наливаться соответствующими ударам следами. Слава не стонал, а поскуливал на каждый удар, крепче хватаясь одной рукой за бортик кресла, а другой за спинку. Удары приходились не всегда строго на ягодицы, порой они спускались ниже по бёдрам. Почти каждый раз плеть ненароком задевала хвост, пробка которого сразу давала о себе знать.       Порка длилась чуть ли не десять минут, за которые Слава перестал себя полностью контролировать и протяжно скулил уже на любое касание к ягодицам, стараясь удержаться на кресле со своими шатающимися конечностями. Плеть перестала бить и стала нежно оглаживать покрасневшие, а где и ставшие более тёмными, участки.       — Слезай.       Слава неловко перевернулся и чуть ли не упал на пол. Руки его плохо держали. Он немного отполз от кресла, не совсем осознавая, что происходит. Спереди промелькнула тень и вскоре Мирон дёрнул его за ошейник на себя. Слава дёрнулся к нему, упал обессиленно пылающей жопой на пятки и застонал, вовремя перекрывая стон скулежом. Поднял взгляд вверх. Мирон смотрел на него свысока покровительственно и сурово. Слава стушевался под его взглядом и вздрогнул, спрятал шею в плечи.       Без лишних слов Мирон отвернулся и дёрнул за поводок. Слава стал перебирать ногами, идя следом за ним на коленях. Так они сделали круг по комнате. Хвост при каждом собачьем шаге болтался между бёдер, щекоча их и постоянно напоминая о недавней порке. Задница так и не переставала полыхать. Слава безвольно остановился вслед за своим хозяином и мешком картошки упал на пол, от тычка в бок. Он лёг на спину, рассеянно глядя вверх. Пол был холодным. Голова Мирона перекрывала свет и казалась очень тёмной.       — Полай.       Не было сил даже не смущение. Слава хрипло затявкал, за что получил плёткой по бедру.       — Громче.       Из щемящей груди с трудом выходили громкие собачьи крики, лай мелкой псинки. Плеть любовно огладила живот и недавний удар, сделанный в качестве показания недовольства и наказания. Мирон присел рядом, упёр одну руку рядом с правым Славиным боком, другой грубо схватился за его член. Славу резко выгнуло, он замычал, перемижая стон со скулежом.       — Тебя выебать или тебе подрочить? — спросил Мирон на удивление миролюбиво, но жадно и голодно.       Слава бросил секундный взгляд ему на пах — стояло у него железно. Ему нравилось кидать команды и бить, наказывать и поощрять, управлять. А Славе нравилось, когда это делали с ним, когда его ставили ниже собаки, когда пороли и заставляли лаять. Он подчинялся самозабвенно и без мысли на заднюю. Его наконец покорили. Приручили. Подчинили.       В затуманенных мозгах раздалось лишь одно сопротивление — выебать будет непросто. Это будет больно и грязно, для этого нужна подготовка, а лучше бритьё волос вокруг сфинктера и клизма, чтобы можно было спокойно заниматься любыми извращениями.       — Подрочить, — впервые подал голос Слава, отвечая своему хозяину человеческим языком. Он бы мог это и пролаять, но Мирон его вряд ли понял бы. Ответ ему явно не особо зашёл, но спорить с ним Мирон не стал, сделал несколько резких грубых фрикций и вскоре из Славы исторгнулось горячее белое семя, оно попало почти ровно на живот и стало медленно стекать из головки члена. Мирон надавил на неё большим пальцем, вызвав излишне человеческий протяжный стон, а потом ещё сжал снизу яйца, будто бы оценивая, насколько удобно они лежат в руке.       Славины плечи были между ногами Мирона. Он уже расстегнул ширинку и додрачивал себе, готовясь спустить прямо ему на лицо. Слава, будь он ближе на полметра, облизал бы член своего хозяина и помог бы ему кончить, но он мог только щурясь смотреть, ожидая, когда же будет последний раз, последний взмах рукой, после которого на него брызнет. Белое семя стрельнуло в область щеки под глазом, вторая струйка попала на кончик носа, третья, самая мелкая, на подбородок. Мирон сел на колени, оседлав его грудь, и вытер всё его лицо большим пальцем, засовывая сперму промеж Славиных податливо открытых губ. В конце Слава засосал палец Мирона, надавливая языком на его нежную подушечку. Мирон вытащил палец, похлопал Славу по щеке, а потом и погладил по ней. Довольно ласково.       Следующие несколько минут Мирон молча снимал с него ошейник и вытаскивал хвост, потом также без слов пошёл в ванную промывать пробку с мылом. Когда он вернулся Слава всё так же безвольно лежал на полу, прикрыв глаза и глубоко дыша. Экшен его вымотал. Сабы зачастую мало что делали, толком не двигались и не тратили силы на удары или доведение до оргазма, но всё равно уставали больше доминантов. Они тратили другие силы. Получали другие эмоции. Приятные, но выжимающие их, как тряпку.       — Вставай, в спальне ляжешь, — сказал Мирон, присев рядом с ним на корточки.       Слава проморгался и поспешил исполнить приказ, только на этот раз поднялся с его помощью, принял протянутую руку. Экшен закончился, а желание подчиняться осталось, хоть уже от него не так пидорасило, как раньше.       Спальня у Мирона была такой же, как и остальной дом. Без излишеств, простая и удобная, но в чём-то до одури эстетичная. В ней был балкон с устроенным там местом, чтобы посидеть и почитать книжку. Слава не стал особо всматриваться, завалился на одну половину кровати — ближе к балкону, и расслабился всем телом, уходя в нирвану-послевкусия. Мирон положил на комод его вещи всё в той же аккуратной стопочке, даже слегка подровняв её, потом поразмыслил с минуту, стоя и разглядывая свою кровать, достал из верхнего ящичка комода пачку сигарет, одну сразу выудил и пригубил. Кинул пачку обратно, взял зажигалку и ушёл в другую комнату, из которой принёс два коротких мотка хлопчатобумажной белой верёвки. Один с задумчивым видом повязал Славе на запястьях, невозмутимо и крайне бесцеремонно. А с тем очень по-хозяйски распоряжаясь его телом. Завязывал он сосредоточенно и с тем на чистом автопилоте, удерживая в губах фильтр сигареты, и в двух пальцах зажигалку. Второй моток ушёл на щиколотки. Перед тем, как уйти на балкон, Мирон прикурил сигарету, кинул зажигалку в карман спортивок и, накинув на Славу одеяло, выдохнул напоследок терпкий дым ему в лицо.       Слава фыркнул и спрятал нос в подушке. Когда скрипнула балконная дверь, он проверил насколько надёжно связан — самому так просто не развязать, но верёвка не давит и даже сдерживает на первый вид слабовато. Только расцепить ни запястья, ни щиколотки было нельзя. И развязать тоже. Разве что только на ногах, странно при этом выгнувшись. Слава об этом думал отстранённо и с лёгким смешком. Он всё равно не стал бы претворять подобные мысли в жизни. Он устал, получил что хотел и продолжал наслаждаться осадочной болью от выпоротой задницы, так что слабый бондаж ему даже понравился. Он прижал руки к груди, посильнее нырнув в щедро предложенное одеяло, и прижал к сложенным пальцам подбородок, прикрыв глаза, чтобы полностью уплыть в тёплую дрёму.       Не в сон, не в сабспейс, а в дрёму. Приятное и нежное, накрывающее духовным пледом. Несмотря на свою напускную холодность Мирон был весьма деликатным и в каких-то моментах даже нежным. Его «подчинить» было именно тем, чего требовало существо Славы и на самом деле нигде не выходило за нормы допустимого. Мирон над ним не издевался по-серьёзному, он его именно подчинял, как и делает хороший дом. И сильный. Раньше Слава никогда не вставал на колени, хотя порой подобная мысль проскальзывала у него в голове. Но в тот вечер в туалете…       «На колени» — ему это говорили не раз, не два, а во много раз больше. Сабмиссивы просили его покомандовать, доминанты пытались подчинить, а всё равно выходило мимо. И вот тогда он упал. Встретился коленями с полом. Это было больно и пиздец как сладко. Это было его, он этого хотел и получил наконец то, чего хотел. Расслабленным и унесённым в дрёму, Слава стал крутить тот вечер в голове, приближать черты Мирона, увеличивать звук его голоса, разделять его на составляющие. Набор из желания подчинить и уверенности, что это получится. Стойкая, непоколебимая уверенность, при которой колебаться должны именно колени. Они это и делали. Также в упоённую голову пришла мысль, что в том туалете они с Мироном были не одни. Компания, с которой Слава столкнулся в дверях, начала кому-то кричать, что-то в духе: «сколько можно в туалете торчать». Возможно, у них был третий лишний, который с интересом прислушивался к происходящему за дверью. Слава ощутил щекотку на груди и лёгкий стыд, который в принципе быстро пропал.       Сабмиссивы часто делают много постыдных вещей и через время они уже совсем не считают их таковыми. Что уж поделать, когда любой проходящий дом может сказать: «на колени». И тут уже всё зависит от силы доминанта и от покорности сабмиссива. В любом случае у доминантов есть негласный кодекс, который даже законом подкреплять не надо — без рук и другого физического воздействия, минимально на расстоянии вытянутой руки без запястья. Доминанты приказывают, не нагибают, не хватают за волосы и жмут к ногам, не играют своей силой, они просто приказывают. А сабмиссивы уже в зависимости от ситуации подчиняются или нет.       Мирон кодекс не нарушил. Он подчинил словами, держа руки строго в карманах. Но сделал это за два подхода. Некоторые считали это слабостью. От сильного дома сабмиссив должен сразу падать на колени — так они размышляли. Слава в это не вникал, но сейчас ему пришли подобные мысли и он с ними в корне не согласился. Первым «на колени» Мирон привлёк его внимание, заинтересовал и показал себя, а вторым уже добил. Порой нельзя получить всё за одну попытку. Кто знает, если бы доминанты, пытавшиеся подчинить Славу, были бы более настойчивым, не пришлось бы ему тогда так долго ходить неприкаянным.       Всё равно ведь тянуло к чему-то на подсознательном уровне. Непонимание выматывало. Мирон его забрал, поставив всё на свои места.       «Ты наконец на своём законном месте. Передо мной на коленях»       Появились даже силы на протест. Впрочем слабый. Слава возразил, что не перед ним на коленях, а вообще на коленях. И сразу в голове встал насмешливый взгляд Мирона и Слава с покорностью принял мысль: «Да, перед тобой».       Кровать сзади прогнулась, к нему прилёг со спины Мирон и обхватил Славу поперёк груди руками, удобно устраивая свой шнобель со щекой где-то у него на шее. Слава задышал в разы спокойнее и не смог больше ухватить ни одной мысли, они все в страхе разбежались и попрятались по углам. Теперь он перетекал в дрёму, неимоверно сильно похожую на сон. Одни картинки и чувство, что ты паришь где-то не совсем здесь, ещё не вернулся из своих ярких сновидений.       От груди Мирона и от его дыхания исходило обволакивающее чувство тепла, словно защитного купола. В этом куполе принимались все извращения и было уютно и надёжно. Мирон давал кров. Не в материальном смысле, а в духовном.       Прошло сколько-то времени. Слава очнулся от дрёмы, но продолжал так же разнеженно лежать. Мягкие верёвки совсем не давили. Он даже забыл про них, попробовал расцепить запястья и начал из-за этого ёрзать. Руки на груди, про которые он тоже успел забыть, сильно сжались и хриплый голос на ухо ленно пробормотал:       — Давай развяжу.       Слава повернулся к нему, посмотрел на его залеженное лицо, по-домашнему помятое и крайне милое от этого, смутился и протянул ему руки. Мирон протёр глаза и стал развязывать узел. Неспеша и перебирая пальцами так, словно играл на гуцине. Такой близкий, такой невероятный, со всеми своими доминантными заморочками и обычными человеческими заёбами. И с татуировками на каждом, кроме большого, пальце.       Хлопчатобумажная верёвка покинула запястья, Слава проследил за тем, как она соскальзывала, словно маленькая вёрткая змейка. Расцепил руки и задумчиво их оглядел. Раньше связывание не так ощущалось. Оно просто было и всё. Странно и непривычно. Сейчас было не странно, а правильно и даже успокаивающе. Ты сабмиссив, Славка, привыкай к новой роли.       — Ты знал, что я тебе напишу, — прошептал Слава, пока Мирон, откинув одеяло, возился с верёвкой на его ногах.       — Знал, — согласился Мирон. — И ждал этого. Ты долго тянул. Строптивый. Понятно почему так долго не мог получить свой браслет.       Его голос перекатывался ленно с низкими хриплыми нотками. Своё удовольствие от покорного связанного саба под боком он тоже получал. Слава наконец смог расцепить щиколотки.       — Почему тогда не предложил поехать? Я бы согласился.       — Ты бы и не спрашивал, — закатил глаза Мирон и вскоре улёгся обратно. — Я бы тебя в лес увёз, ты бы и глазом не моргнул. Когда сабмиссив подчиняется доминанту он ему полностью доверяет, и нужно настоящее чудо, чтобы саб вдруг сказал что-то против. Хотя некоторые и капризничают, но в большинстве своём они делают это нарочно, чтобы получить наказание.       — Так почему ты просто ушёл?       Мирон самодовольно улыбнулся и выглядело это отчасти страшно. Напоминало одновременно хищное звериное сосредоточение и безумство с самоуверенностью клоуна Оно.       — А потому что, Славочка, с сабом интересно поиграть, помучить его, выжать из него все соки и заставить скулить, как рожающую сучку. Чтобы даже крупицы воли не посмели проявиться, пока его подчиняет доминант. Уразумел?       — Это только у тебя такой загон или у всех верхних? — негромко поинтересовался Слава, завороженный подобной речью.       — Не у всех верхних, но порой встречается. Домы, как и сабы, бывают крайне разными. Кому-то больше по приколу бить, а кому-то подчинять морально. Кто-то тащится от шибари, а кому-то только дай волю что-то засунуть сабу в пизду или анус. У меня моральное превосходство стоит всё же на первом месте.       — Любишь унижать?       — Унижать, — кивнул Мирон. — Подчинять, выматывать, лишать возможности мыслить, ну и двигаться, командовать и видеть беспрекословное выполнение любого моего приказа. И ты прекрасно мне сегодня это всё показал. Из тебя такой послушный нижний, что тебя даже дрессировать как-нибудь не надо. Хотя это ведь был твой первый раз, первый нормальный экшен. Сабы обычно капризничают хуже детей в свой первый раз, а некоторые и потом. Ты идеальный пример послушания.       Мирон закончил важно и ласково свою похвалу, погладив большим пальцем Славу по щеке. Слава громко сглотнул, завороженно глядя в его глаза. Комплимент бил именно в сабмиссивную душёнку. Похвала верхнего нижнему. Одно из самых приятных чувств.       — Меня ломало, вот и слушался, — попробовал оправдаться он.       Мирон засмеялся. Вскоре сомкнув губы и содрагаясь уже беззвучно.       — Я про то и говорю, Славочка. Тебя ломало. Тебе хотелось, чтобы тебя отдоминировали. Каждый саб хочет чего-то своего. Кто-то только и мечтает о вибраторе в жопе, кому-то хочется быть полностью связанным верёвкой или скотчем. Столько разных хотелок сразу просыпается, а у тебя проснулась только одна — ты хотел подчинения над собой. Любого вида, лишь бы тебя подчиняли, лишь бы тебе приказывали. Люблю подобный тип, хотя вас зачастую не за что наказывать и приходится брать некоторые причины тупо из воздуха. Я люблю наказывать, а вы покорные до мозга костей.       — Я не покорный.       Опять смехотворное оправдание, но на этот раз Мирон только лукаво оглядел его с узкой улыбкой.       — Знаешь, это ещё одна причина, почему ты так долго созревал. Кому что нравится, тот на то и клюёт. Тебя могли хоть знатно выпороть, хоть связать до сабспейса, тебе было бы всё равно это до едрени фени. Тебе нужен был именно моральный толчок. По моей части как раз-таки. К тому же удачные обстоятельства.       — Удачные?       — Удачные, — подтвердил Мирон. — Туалет, в который в любой момент мог кто-то зайти. Победа на баттле. Ты весь такой гордый, высоко паришь, а тебя твой оппонент, то есть я, которого ты всухую раскатал, ставит на колени и ты не против, чтобы он это сделал. Ты хочешь унизиться, опуститься. Подчиниться. Хотел. И сделал это. Не буду скрывать, мне крайне приятно, что именно я поставил тебя на колени. Заодно отыгрался за баттл. Хотя это не особо важно было.       — И ты нарочно просил записать меня голосовую, зная, как меня ломает. И не давал полного адреса. По частям только. И мне пришлось ждать пять минут возле подъезда, хотя у меня было несколько возможностей зайти.       — Не было, — фыркнул Мирон и пояснил прежде, чем Слава попытался что-то сказать. — Ты бы не нарушил мой приказ, Слава. Я же тебе говорю, что твоя идеальная роль — подчиняться. Ты бы и час простоял на улице, ожидая меня. Хотя если бы ты пришёл раньше, я бы тебя за это наказал, — вздохнул он уже с нотками грусти.       За такое Слава даже хотел в чём-нибудь накосячить, но потом понял, наконец-то понял, что Мирон прав, и ему хочется делать всё точно так, как ему прикажут. Не думать, а просто подчиняться и без разницы, что с ним будут делать или где. Он уже подчинился доминанту, пусть тот и решает его судьбу.       — Я хотел, чтобы ты меня тогда выебал. Мне прям грустно стало, когда ты помрачнел из-за того, что я выбрал дрочку, — поделился Слава. — Просто тогда это было бы… слишком не кстати. К этому ведь надо подготавливаться там…       — Там? — спросил Мирон странным голосом.       Слава только поднял на него вопросительный взгляд, как увидел в его глазах смех и почувствовал между ног руку, средний палец которой в короткий срок ткнулся в сжатый сфинктер. Он растерялся и схватил Мирона за плечо, заливаясь краской и шумно дыша.       — Что ж, ты прав. По-хорошему я бы тебе сказал побрить там волосы и сделать клизму, растянуть тебя я могу и сам. Но хули нам на хорошее. Я люблю выжидать, но пока что не хочу.       — В каком смысле?       После этих слов Слава оказался на спине с прижатыми к кровати руками. Мирон упирался коленом ему в пах через одеяло. Не нежно, а чуть ли не до боли грубо. Задница успела остыть и затянуться. Несильные удары могли пропасть за час-два, а именно столько они и пролежали в обнимку, летая не то во снах, не то в реальности. Слава отвернул в сторону голову, прикусив губу, чтобы сдержать стон. Он же уже не был собакой, можно было и постонать как человек. Только лёгкая неловкость всё ещё сохранялась.       — Тобой покомандовать или хочешь намёк на обычный секс? — поинтересовался Мирон.       Вопрос звучал странно, потому что руки он так и не отпустил. Слава попробовал вырвать своё запястье, но сделать этого не получилось. И тогда он расслабился, покорившись обстоятельствам. Бросил косой взгляд из-под ресниц на Мирона и увидел усмешку в его глазах. Конечно же, вопрос был риторическим. Он просто в очередной раз ломал. Попробуй повыбирать из белого и белого. Видишь, какой выбор я тебе даю? Никакой? Ну и ладно, он тебе не нужен.       Это звучало как-то так, и Слава был согласен. Не нужен. Он покорно откинул голову на подушку и полностью осел на кровать. Даже хватка Мирона перестала ощущаться какой-то крепкой. Она просто была и всё.       — Быстро, — шумно выдохнул Мирон. — Какой же ты пла-астили-ино-вый, боже мой, я таю.       Он ловко с него слез и сдёрнул одеяло, из щели между матрасом и спинкой кровати достал пачку презервативов и небольшой тюбик смазки. Кинул рядом с собой.       — Задери ноги и раздвинь руками булки, — скомандовал Мирон, пока возился с коробкой и потом ещё фольгой презерватива. Славины щёки порозовели от такого приказа, но он незамедлительно его исполнил.       Ноги кверху, пальцы чуть ли не до белизны сжались, открывая вид на поросшее тёмными длинными волосами очко. Пальцы на ногах поджались.       — Стони как знаешь, не прикрывайся. У тебя был уже анальный секс? В любом случае слушай: не сжимайся — это плохо и для прямой кишки, она может пойти трещинами, и для тебя — будет больно. Расслабься и впускай меня. Я буду в презике, так что не бойся, не занесу тебе всякой заразы, разве что только вынесу из тебя немного говна, но это издержки. В остальном даю тебе вольность. До поры до времени, разумеется.       Разумеется. Слава был бы рад связанным рукам, потому что тогда ему не приходилось бы лежать в такой смущающей позиции. Но ему сейчас этого не давали. Значит, так и должно было быть.       Наконец ломка ушла и в груди разлилось тёплое чувство понимания — кто ты такой. Его растянут, его выебут, его выпорят, всё с ним сделают так, как надо. Не думай об этом. Просто подчиняйся.