breathe in, breathe out

      Рука Му Цина дрогнула, оставив на белоснежном холсте кривое пятно. Оно уродливо портило натянутую ткань и казалось позорным клеймом его слабости, колючей и раздражающей, как стебли крапивы. Ему сегодня совсем не везло: линии выходили слишком резкими и отрывистыми, собирались жирным слоем там, где должно было быть совсем тонко, и словно смеялись ему в лицо, говоря о вещах, о которых сам он предпочитал не думать. Потому что если начнёт, то уже не остановится.       Сидящий на стуле Фэн Синь выглядел скучающим и отстранённым, витающим где-то в посеревших облаках — наверняка скоро начнётся дождь. Его пальцы нервно стучали по обтянутым джинсами коленям, а гладкая смуглая грудь завлекающе блестела в желтоватом отблеске лампы. Она была крепкой, как и весь остальной торс, и Му Цин старался не смотреть, рисуя больше наугад, чем с натуры, — мельком поднимал глаза, спешно ловил нужные черты и снова возвращался к мольберту.       Попросить Фэн Синя попозировать оказалось плохой идеей.       Его натурщик из параллельной группы пару дней назад подхватил простуду и сегодня утром огорчил новостью о том, что в этот раз у него прийти не получится. Му Цин всё понимал и не сердился. Пожелал ему скорейшего выздоровления, предложил свою помощь в покупке необходимых лекарств, если понадобится, и заблокировал телефон. Но не смог обойтись без огорчённого вздоха. Работу нужно было сдавать через неделю, а у него, кроме жалких набросков, по-прежнему ничего не было. И нужно было думать, как выкручиваться.       Искать натурщиков почему-то всегда было сложно, все стеснялись и жаловались на быстро затекающие мышцы. А если прибавить к этому ещё и его репутацию обладателя самого острого языка на всём потоке, то эта задача и вовсе начинала казаться непосильной. Поэтому каждый раз, получая новое задание, он был рад, что ещё в начале учебного года успел отхватить себе улыбчивого студента по обмену. Тот приехал из Америки, совершенно не говорил по-китайски и, в общем-то, был готов на всё за тарелку лапши.       Теперь же Му Цин начинал паниковать. Обратиться было не к кому, Се Лянь сегодня даже не появился на занятиях, а остальные одногруппники вряд ли бы пришли на помощь, даже видя, как его убивают, поэтому подходить к ним было бесполезно. Как и писать в чат потока — там вообще отвечали только на просьбы Цинсюаня, и он вполне понимал, почему. Оставался один вариант. Не самый приятный и желаемый, но всё же относительно надёжный — Фэн Синь хоть и ворчал на него, но в помощи не отказывал.       Найти его было легко, даже не пришлось писать сообщение, думая, как построить его максимально непринуждённо. Он тренировал броски на баскетбольной площадке, сверкая мокрой от пота спиной и не менее влажной поясницей. Футболки на нём уже не было, и Му Цин, покраснев, отвёл взгляд. Он чувствовал себя неловко, даже хотел плюнуть на всё и сбежать, но не успел, позорно задумавшись о том, насколько твёрдыми и сильными выглядели эти плечи. Фэн Синь его заметил. Удивлённо нахмурился, вытер пот ладонью и направился в его сторону, даже не думая о том, что для начала не мешало бы натянуть на себя что-нибудь.       Му Цин ожидал, что его придётся уговаривать. Даже припас несколько колких словечек, готовясь к долгому разговору, но Фэн Синь лишь неопределённо дёрнул плечами и сказал, что ему несложно, вот только он не уверен, что у него получится, — прежде он таким не занимался. А потом, увидев его удивлённо приподнятые брови, с ухмылкой добавил, что с него обед. И Му Цин был готов возмутиться, даже вспылить, снова ввязавшись в перепалку, но понимал, что иначе рискует остаться без проекта, а вместе с тем — и без хорошего балла за семестр, который медленно близился к концу, искушая грядущим летом. К тому же было бы глупо просить его потратить несколько часов своей жизни просто так, поэтому обед показался ему весьма разумной платой.       Пожалеть о своём решении ему пришлось сразу же. Фэн Синь принял душ, высушил волосы и поднялся к нему в мастерскую, где обычно занимались скульптурой, но по суматошным вторникам это было единственное свободное помещение с хорошим освещением на всём факультете. К счастью, Му Цину было без разницы, где работать. Главное — свет. Остальное — лишь мелкие пустяки, на которые жаловаться будут сущие глупцы.       И всё бы ничего, но он совершенно позабыл о том, что рисовать Фэн Синя придётся полуобнажённым — таковы требования, ему нужно было показать, насколько хорошо он освоил анатомию. А с полуобнажённым Фэн Синем у него, в общем-то, были небольшие проблемы. Или большие?       Объяснить всё это было сложно, он и не пытался, понимая, что совсем погрязнет в том, в чём погрязать отнюдь не хотелось. Проще было молчать об этом даже наедине с самим собой, чтобы не разжигать танцующее пламя, обжигающее и метающее горячие искры.       Мысли о том, каким же чертовски привлекательным был этот сукин сын Фэн Синь, душили хуже любой виселицы. Оставляли следы не на шее, а внутри, где-то около сердца, рвано царапая когтистой лапой его прочную броню, что уже который месяц готова была посыпаться треснувшими осколками. Его это раздражало. Он бесился и изводил себя терзаниями, но поделать всё равно ничего не мог — Фэн Синь был слишком красивым. И слишком в его вкусе. Настолько, что смотреть на эти крепкие руки и широкие плечи больше не было сил. А ему ведь ещё идти с ним обедать, в самом-то деле.       — На сегодня всё, — Му Цин, совсем разозлившись на самого себя, отшвырнул кисть на стол; ничего не получалось, и это раздражало его ещё больше, чем собственное тело, которое предательски реагировало на Фэн Синя не так, как должно было, — спасибо. У тебя получится завтра после двух?       — Да, — Фэн Синь кивнул в ответ и поспешил подняться, но тут же застыл на месте — затёкшие мышцы неприятно покалывало, — справишься?       — За кого ты меня держишь?       — Прости, — он фыркнул, потянувшись за футболкой, — совсем забыл, что ты не умеешь разговаривать по-человечески.       — Завтра я закончу все заготовки, для остального ты мне не понадобишься.       — Вот так бы и сразу.       Му Цину хотелось развернуться и уйти, чтобы щёки наконец перестали краснеть, руки — дрожать, а живот — скручиваться спазмом возбуждения. Но чёртов Фэн Синь попросил его заплатить за обед, поэтому выхода не было, пришлось идти, спешно собрав все свои вещи.       В кафе неподалёку от кампуса было многолюдно, но спокойно, уставшие после занятий студенты хотели есть и сил на громкие разговоры не тратили. Они сели за освободившийся столик у окна, заказали лапшу и на этом, в общем-то, всё. Разговор не клеился, что вполне объяснимо, они ведь не были друзьями, их даже приятелями можно было назвать с натяжкой. Они и не общались бы вовсе, если бы не Се Лянь, который одинаково ценил обоих и уже второй год тщетно надеялся, что они смогут хоть немного поладить. Впервые эта тишина начинала напрягать. Му Цин отстранённо смотрел в окно, стараясь не бегать взглядом к выглядывающим из-под закатанных рукавов предплечьям, что были испещрены венами и выглядели маняще гладкими, а Фэн Синь без особого интереса выискивал что-то в телефоне, всем своим видом показывая, насколько сильно его не волновало происходящее. И, наверное, кому-нибудь из них стоило быть умнее, разрушить тишину да сказать хоть что-нибудь, но никто по-прежнему не решался. Му Цин был до неприличия гордым, а Фэн Синь не знал, сможет ли вообще у них завязаться разговор. Они были слишком разными. И слишком падкими на перебранки.       Запах лапши и травяного чая немного успокаивал, отрезвлял совсем спутавшиеся мысли, позволяя хоть немного отвлечься. Му Цин был рад, что теперь у него появился повод отвернуться от осточертевшего окна, за которым не происходило ничего интересного, — мелкие капли только начавшегося дождя и прячущиеся под навесами прохожие, какая скука. Он взялся за палочки, но есть не торопился — не было аппетита. Зато Фэн Синь уплетал быстро, будто бы и вовсе позабыв о его присутствии, Му Цин даже не удержался от смешка. Спорт сжигал слишком много калорий и старательно высасывал всю энергию, поэтому ел Фэн Синь всегда с аппетитом последнего голодающего, который еду не увидит в ближайшие пару месяцев.       — Не подавись, — зачем-то выпалил он, засмотревшись, как дёргается при глотании выступающий кадык, — ешь, как загнанная лошадь.       — Спасибо за заботу, — Фэн Синь хмыкнул и снова подцепил палочками лапшу. — А ты вот что-то есть не торопишься, на диету сел?       — Нет. Просто твоё лицо аппетит портит.       Му Цин, конечно же, безбожно врал. Лицо Фэн Синя отвлекало, вот только совсем в другом смысле, слишком смелом и пошлом даже для него.       — Прости, — искренности в этом ответе не было никакой, — если не будешь есть — отдай мне.       И Му Цин, возможно, так и сделал бы, потому что есть ему и правда не хотелось, он после пар перекусил в столовой, но теперь, когда Фэн Синь предложил это самостоятельно, уступать ему не было никакого желания. Он презрительно буркнул короткое «не дождёшься» и всё-таки взялся за еду, опустив взгляд с кадыка и слишком завораживающе выступающих ключиц на тарелку.       На следующий день ему казалось, что он был готов: ночью сбросил всё напряжение в душе, вернулся мыслями к горящему дедлайну и попытался вбить себе в голову, что ни подтянутые икры, ни рельефный пресс с ума его сводить не должны, он прежде всего идёт работать, а не слишком откровенно сглатывать вязкую слюну. Но всё оказалось тщетно. Стоило Фэн Синю стянуть с себя худи и — боги — слегка приспустить джинсы, чтобы были видны косые мышцы, как колени враз подкосились, пальцы задрожали, а в паху снова начало тяжелеть. Это был провал.       Теперь всё было ещё хуже, руки не просто не слушались, они совсем отказывались держать кисть твёрдой хваткой, из-за чего та несколько раз падала то на пол, то на стоящий рядом стол, пачкая и разбрызгивая краску. Радовало, что он был предусмотрительным, — всегда застилал всё вокруг клеёнкой, иначе пришлось бы получать по голове от преподавателей и оттирать всё специальным раствором, а приятного в этом было мало. Особенно со стояком.       Фэн Синь не сразу заподозрил неладное. Снова сел на стул, повторяя вчерашнюю позицию: рука на спинке, бёдра у самого края, а ноги слегка расставлены в стороны. Выглядел он как очередной футболист с обложки журнала о спорте, может быть, даже лучше, и Му Цин снова краснел, видя эти расслабленные мышцы и сосредоточенное, вечно хмурое лицо, которое сейчас почему-то казалось ему вполне подходящим к образу горячего парня в спущенных джинсах, что хвастается результатом своих походов в спортзал (по его мнению, все парни с обложек выглядели именно так). И в горле становилось совсем сухо, когда он, потеряв последний стыд, представил на этих коленях себя. Или между ними — прямо напротив ширинки.       Вот же чёрт.       — Му Цин? — голос Фэн Синя звучал настороженно. — Всё в порядке?       В порядке? Да он издевается, не иначе.       — Я… — Му Цин с трудом сглотнул слишком тяжёлый ком в горле и снова попытался вернуться взглядом к холсту, на котором не было ничего, кроме нелепой мазни, — в порядке. Всё хорошо.       Наверное, врать всё же не стоило. Лучше было сказать, что он плохо себя чувствует, и попросить на сегодня закончить, чтобы он успел заглянуть в медпункт за таблетками, а на самом деле — добежал бы до ближайшего туалета, где, думая о том, как чертовски хорошо в его голове выглядит Фэн Синь с ним же на своих коленях, позволил себе кончить. А потом умылся бы холодной водой и снова вернулся к привычному самобичеванию, повторяя как мантру, что Фэн Синь тот ещё идиот и балбес, хотеть его — последнее дело. Потому что Фэн Синь дураком отнюдь не был, он всё видел и всё понимал. И вид трясущегося Му Цина, у которого из рук валились кисти, ему спокойствия не внушал.       — Что случилось?       Фэн Синь всё-таки не выдержал и поднялся, слегка скрипнув ножками стула. Он выглядел действительно обеспокоенным, в его глазах плескалась, спешно разливаясь, тревога, а лицо утратило былую хмурость — было растерянным и взволнованным.       Осознавать, что Фэн Синь переживал о его самочувствии, было приятно. Но на этом всё приятное и заканчивалось, потому что Фэн Синь, так и не дождавшись ответа, направился к нему.       — Если что-то не так, то… — он запнулся, подойдя ближе; ресницы дрогнули, зрачки расширились, а кадык медленно дёрнулся, — оу.       — Твою мать, — Му Цин начинал сгорать от стыда, хотелось запустить в Фэн Синя чем-нибудь тяжёлым, хлопнуть дверью и убежать; не имело значения, куда именно, лишь бы подальше от него, его крепких — он был уверен — рук и этого странного взгляда, — я же сказал, что всё в порядке.       Фэн Синь смотрел на его стояк долго, будто размышлял о чём-то, перекатывая в своей голове спутанный клубок мыслей. А потом дёрнул подбородком и всё же посмотрел на его лицо, но не смог удержаться от смеха — Му Цин был жутко красным и смущённым.       — Да брось, с кем не бывает. Молодой организм, все дела.       Он знал, что Фэн Синь был смущён не меньше. Что он лишь умело блефовал, пользуясь преимуществом своего положения, чтобы скрыть и не выдать своей собственной растерянности. Потому что щёки его тоже постепенно начинали пылать, а мышцы, по-прежнему ничем не скрытые, казались совсем напряжёнными, словно он готовился к прыжку или изо всех сил старался удержать самого себя в руках.       — Расскажешь кому-нибудь — убью.       — Ты настолько хренового обо мне мнения? — Фэн Синь казался действительно задетым.       Наверное, Му Цину стоило попросить прощения, потому что Фэн Синь хоть и был идиотом, но до подобного действительно никогда не опустился бы. Может быть, даже сказать что-нибудь ещё, что-то о том, что, несмотря на все их ссоры и перепалки, плохим он его вовсе не считает, даже наоборот — знает, что Фэн Синь надёжен и никогда в беде не оставит. Но его мозг совершенно поплыл, утопленный волной обжигающего возбуждения, и ни язык, ни тело больше ему не принадлежали. Он мог лишь тяжело дышать и продолжать краснеть, чувствуя на себе цепкий взгляд.       — Чёрт.       Голос Фэн Синя отчего-то начинал хрипеть и срываться. Он сжал волосы у корней, отрезвляя себя болью, и тихо рыкнул, явно терпя сокрушительное поражение.       — Давай, — он двинулся вперёд, и Му Цин вскрикнул, вжавшись бёдрами в заваленный хламом стол, что скрипнул деревянными ножками, проехавшись по полу от сильного напора, — иди сюда. Я помогу.       Му Цину казалось, что он совсем сошёл с ума, что мир перевернулся с ног на голову, путая светлое небо с твёрдой землёй, и что он безвозвратно застрял в своём собственном сне, где всё вокруг превратилось в сплошную фантазию, и ему оставалось только отдаться ей всласть, потому что хотелось до безумия, да и бежать было некуда — он заперт здесь наедине со своими демонами.       Думать о том, что всё это происходило на самом деле, казалось слишком смелым и отчаянным. Ведь не мог же Фэн Синь на самом деле смотреть на него так жадно и так голодно. Не мог подойти совсем близко — боги, они ведь никогда не приближались друг к другу, всегда оставаясь на дистанции, — да настолько, что его сбитое дыхание щекотало щёки и шею, а жар горячей кожи ощущался даже сквозь рубашку. Не мог водить дрожащими от волнения ладонями по бокам и пытливо заглядывать в глаза, стараясь найти в них немое согласие. Он не мог.       — Му Цин?       Молить не останавливаться и продолжать скользить пальцами ниже было стыдно, как и вообще молить Фэн Синя хоть о чём-нибудь, стоя перед ним с набухшей ширинкой, разведёнными ногами и потерянным в жажде удовлетворения взглядом. Поэтому он, ухватившись за последние нити разума, что ещё не успели оторваться, продолжил молчать, подталкивая к действиям лишь опущенной на чужое плечо головой. Горячее, крепкое и гладкое, именно такое, каким Му Цин его и представлял.       Вау — иначе и не скажешь.       Фэн Синь действовал отчасти робко и несмело, содрогался ладонями, тяжело дыша. Му Цин понимал — он боялся. Это было вполне объяснимо, не каждый же день ему приходилось дрочить кому-то в мастерской университета. И не просто кому-то, а человеку, который раздражал его до зубного скрежета. Хотя теперь Му Цин был в этом не уверен.       Он облегчённо выдохнул, когда давящая на член пуговица была расстёгнута. Даже тихо проскулил, сжав руками локти Фэн Синя. И от своей откровенной слабости вдруг стало совсем противно, он чувствовал себя безвольной куклой или жаждущим чьего-то члена сексоголиком, чем гордиться было никак нельзя, но и поделать с собой он ничего не мог. Лишь сильнее жался к чужому телу, сходя с ума от едва ощутимых прикосновений.       Фэн Синь на его терзания внимания не обращал, он усердно боролся со своими собственными тараканами, пытаясь понять, насколько адекватным и правильным вообще можно было считать происходящее. Он касался бегло и невесомо, будто на пробу. Водил пальцами по влажной от испарины пояснице, гладил живот и сжимал под сосками, но до них самих не дотрагивался — знал, что сейчас это будет слишком. А когда наконец дошёл до резинки белья, неуверенно замер, выдыхая прямо на ухо Му Цину. Посылая электрический ток по всему телу, острый и выворачивающий, как самый настоящий удар молнии.       — Давай.       Му Цину потребовалось собрать в кулак всю свою волю (и все выбившиеся из пучка волосы Фэн Синя), чтобы сказать хоть что-нибудь, дав понять, что он не против и жаждет получить всё, что ему готовы были дать.       В комнате стало совсем душно, не спасало даже открытое окно. Их дыхание словно жгло воздух, искрясь и пылая, разве что не струилось клубами пропахшего гарью дыма. Но было хорошо. Ощущалось правильно и приятно, хотя они ещё даже не начали, лишь покрылись потом от напряжения и гудящего роя собственных мыслей.       Фэн Синь скользнул под бельё неожиданно. Прошёлся пальцами по лобку и стянул его ниже, чтобы не мешало. Он попытался немного отодвинуться — так было бы удобнее, — но Му Цин не позволил. Сжал в ладонях его плечи, оставляя на них красные следы, и сильнее приник к его телу. Потому что краснел и хныкал, как в первый раз, и показывать своё совсем потерянное лицо было стыдно — не хотелось подбросить Фэн Синю ещё один повод для шуток и издёвок.       — Расслабься, — его ухо тепло пощекотало дыханием и случайным касанием пересохших губ, — ты так никогда не кончишь.       И Му Цин был бы рад, но всё вокруг ощущалось ужасно давящим: слишком тяжёлый воздух, слишком твёрдое тело под ладонями, слишком тревожные мысли. Фэн Синь дрочил ему, сжимая кулак крепко и плотно, а он не мог перестать думать о том, что будет дальше. Как ему отрываться и смотреть ему в глаза, как уходить, когда хочется большего, как снова возвращаться в универ, каждый день натыкаясь на него то в столовой, то в коридорах. Как заканчивать проект, браться за который теперь совсем не хотелось, потому что каждая линия на холсте и каждый поспешный набросок теперь будут напоминать ему о том, что здесь произошло. О том, что руки у Фэн Синя сильные и умелые, а впиваться в его спину ногтями — очень приятно, как и чувствовать своим телом его обнажённую грудь.       Он старался держать себя в руках и не позволять себе ничего громче рваных выдохов, но каждый раз терпел поражение, потому что, в общем-то, он всегда был довольно громким и несдержанным. Фэн Синь усмехался, он знал это. Чувствовал всеми внутренностями и жалел, что не может сейчас заехать кулаком по этой самодовольной роже, потому что всё, что он сейчас мог, — только глушить свои стоны чужим плечом и думать о том, как хорошо ощущаются касания большого пальца к уздечке.       Расслабиться и кончить у него всё-таки получилось, Фэн Синь и правда хорошо постарался. Он громко вскрикнул, прихватил зубами кожу над ключицей и зажмурился, чувствуя томную пульсацию в паху. Было хорошо и приятно, голова наконец-то очистилась от волнующих мыслей, а напряжённое тело обмякло, дав подхватить себя уверенной хваткой. Вот только продлилось это всё недолго. Дурман от оргазма начинал быстро спадать, и он, вдохнув полной грудью чужой терпкий запах, с ужасом для себя осознал произошедшее. Превосходно, что тут ещё сказать.       — Пиздец, — он тихо выругался и отстранился, замечая краем глаза, как Фэн Синь вытирал руку испачканной краской тряпкой.       — Теперь всё в порядке?       Нужно было ответить. Нужно было поднять на него взгляд, заглянуть прямо в глаза и сказать хоть что-нибудь, чтобы не молчать и не оставлять между ними тяжёлый груз недосказанности. Но Му Цин позорно сбежал, осознав, что, наверное, всю свою жизнь он был жалким трусом, — заправил штаны, подхватил свои вещи и выбежал за дверь. И нёсся с такой скоростью, что едва не сбил замешкавшихся в коридоре первокурсников.       Фэн Синь пытался его остановить, даже кричал что-то вслед и просил не уходить, подождать и остыть, чтобы они поговорили, но говорить Му Цин не хотел. Он хотел добежать до первого попавшегося моста и сброситься с него к чертям собачьим, чтобы ледяная вода сожрала его всё ещё горящее огнём тело и больше никогда не отдавала обратно.       И он ненавидел себя за эту слабость, но поделать ничего не мог. К такому он оказался попросту не готов.       Му Цин вряд ли вспомнит, как сумел добраться домой. Он долго петлял абсолютно чужими дорогами, проходил по парковым аллеям и даже засмотрелся на расправляющих в воздухе крылья птиц, что парили над головой и неслись ввысь, всё сильнее отдаляясь от земли. Зато вспомнит свой стояк, который появился снова, стоило ему только вспомнить о Фэн Сине и о том, что с ним делали его руки. Его бренное тело оказалось самым большим предателем. И поделать с этим он ничего не мог, разве что поддаться и позволить себе утонуть ещё раз.       Он был один, но всё равно сгорал от пробирающего до костей стыда, до чего докатился — трахает себя пальцами, думая о Фэн Сине. И о его пальцах (и не только пальцах).       Согретая смазка делала скольжение мягким и плавным, он без труда входил внутрь, давя там, где нужно. Когда он кончил во второй раз, сил больше не осталось. Ни на душ, ни на самобичевание — он отключился, даже не вытерев себя простынёй, хоть и терпеть не мог засохшую сперму.       Он надеялся, что утром, дав отдохнуть голове и телу, сможет понять, что делать со всем случившимся безобразием дальше, но ни утром, ни вечером легче не стало. Фэн Синь обрывал его телефон звонками и сообщениями, но ответа так и не дождался — Му Цин по-прежнему не знал, какое решение будет правильным, поэтому не давал себе даже думать о том, чтобы ему ответить. К разговору нужно быть готовым, а он сейчас не был готов даже в глаза ему заглянуть, что тут говорить о большем.       Проект пришлось заканчивать впопыхах и без натурщика — на качестве это всё-таки сказывалось, но не критично, поэтому, дав себе время на работу и отдых от Фэн Синя, он смог управиться ровно ко дню сдачи. Ну и пусть, что для этого пришлось пропустить занятия, не исключат же его, в самом-то деле.       Возвращаясь в универ, он вполне ожидаемо нервничал. На хорошую оценку и так уже можно было не рассчитывать, а теперь была ещё и пугающая вероятность столкнуться где-нибудь с Фэн Синем, который наверняка не даст ему уйти просто так.       Му Цин знал, о чём он хочет поговорить, не дурак ведь.       Они оба, как оказалось, хотели друг друга до зубного скрежета, но оба были теми ещё тупицами, что за напускной неприязнью и раздражением не замечали чего-то большего. Но принять всё это оказалось слишком сложно. Он убегал от своих желаний долгих два года, разве возможно свыкнуться с этим так просто? Отпустить и дать себе дышать свободно?       — Долго ещё будешь бегать? — голос Фэн Синя звучал твёрдо, но не требовательно — в нём не было ни злости, ни недовольства.       Му Цин вздрогнул от неожиданности. Он успел тщетно обрадоваться, что за весь день так и не попался ему на глаза, но слишком поторопился — Фэн Синь поджидал его у входа в мастерскую. Знал ведь, что он каждый день приходит сюда рисовать.       Он открыл рот и хотел что-то сказать. Что именно — и сам не знал, лишь бы не молчать и не выглядеть в его глазах глупо или нерешительно, но ему не дали. Обхватили за талию, притянули ближе, позволив с шелестом рассыпаться зажатым в пальцах листам, и поцеловали. Глубоко и напористо, не давая и малейшей возможности усомниться.       А Му Цин и не сомневался. Не сейчас — у него ещё будет время.