За окном светло

Просыпаюсь в кровати. Свет из окна светит абсолютно обычно, не выдавая ничего подозрительного. Я уже начинаю сомневаться, что та иллюзия подействовала. Нет, ну правда, «Мадара» — я все ещё не могу поверить что Тоби — он — мог и ошибиться, хотя я не удивлюсь этому. Шаринган всегда был довольно… посредственный. Моё искусство явно лучше. Не могу поверить, как вообще согласился на эту иллюзию. Она же разрушится в ближайшее время…? Скидываю одеяло и становлюсь ступнями на холодный пол комнаты. Мурашки бегут по телу от низкой температуры. Никогда не любил холод. Встаю и оглядываюсь вокруг. Та же комната, то же окружение, те же ощущения и чувства и даже под ребром зачесалось невероятно правдиво. Так что не так? Пускай я не разбираюсь в гендзюцу так хорошо как эти Учихи, но понять, что реальность в Цукуеми может быть дополнена — вполне. Так, что… Мысли внезапно остановились и сделали кульбит вместе со звуком открывающейся двери. Точнее резко распахнувшейся. Оборачиваюсь, чтобы начать праведную тираду и… …замираю на месте. Сасори. Ты смотришь прямо на меня. С лёгким раздражением, резкостью в движениях и абсолютно бодрым видом. Определенно живым. Живым. Даже не сном и фантазией больного разума. Сердце делает кульбит, мозг отказывается слушаться, а лицо по-смешному вытягивается в неверии. Боже, это правда ты? Реальный ты? Я подхожу ближе пока ты с невероятной желчью начинаешь лекцию о том, что «заставлять людей ждать нельзя, особенно меня, если ты хочешь жить, а не страдать в конвульсиях от боли ближайшие шесть часов и…» Не дослушиваю, порываюсь вперёд и хватаю за ворот плаща. Дёргаю на себя, приобнимая второй рукой. Тело в руках чувствуется реально. Как и удар в живот, последующий позже. Пока откашливаюсь и отхожу, ко мне приходит осознание, что этот мир абсолютно не отличим от настоящего. Ничто не выдает подделки. Улыбка озаряет лицо и прерывает твое возмущение, когда карие глаза устремляются прямо на меня. Я буквально могу прочитать там вопрос «а не сошел ли ты с ума?» Если безумие выглядит так, то я не против сойти. Прикрываю глаза и качаю головой, отходя назад за плащом. Миссия, да? Я скучал по ним.

***

Небо озаряется тысячью звёзд. Облака перекрывают их свет, но лишь совсем немного. Я люблю небо. Именно поэтому сейчас лечу на птице обратно в башню Акацуки. В ночи никто не увидит, как мы пролетаем. А если и увидит, то внимания не обратит — кому интересна большая птица? Пусть и с двумя спутниками на ней. Ветер приятно дует в лицо и перебирает волосы. Ощущение свободы — вот, что лучше всего чувствуется в полете. Вокруг ничего кроме воздуха. Под ногами леса и реки. Над головой облака, к которым теперь я непозволительно близок. Хотя мог бы быть и вовсе в них, если бы не Сасори, который надумал себе всякого — как обычно — и почти ножом пригрозил мне лететь не так высоко. Не понимаю, почему он не любит летать. Хотя, не то, чтобы это волновало меня. Леплю мелкую птицу — помесь голубя и канарейки — и вскидываю результат вверх. Одна печать — и мелкая глина сама летит выше, чтобы взорваться и озарить светом все вокруг. Жар опаляет щеки. Вот оно — искусство. До жути красиво. Я предпочту игнорировать тот страдальческий вздох, который прозвучал сзади. Опять наверное думает, что взрывы — это не искусство. Что мимолетность — бред сумасшедшего. Я запускаю ещё одну птичку из вредности. Ничего ты не понимаешь в искусстве, данна. Взрыв оказывается больше и ближе. Опасно ближе. Он рассеивает облака и перекрывает свет звёзд, ослепляя в мгновение. Перекрывает даже эту кроваво-красную луну, похожую на Шаринган Учиха. Единственное различие этого мира от настоящего. Побочный эффект от Цукуеми? Смеюсь, когда сзади прилетает оплеуха по макушке. — Ну-ну, данна, никто же не пострадал, да? — Ты сейчас пострадаешь! А впрочем, какая разница, есть эта «луна» или нет. Главное, что я могу перекрыть её своим искусством, более ярким, чем этот отвратительно-красный цвет. Ухмыляюсь и оборачиваюсь на напарника. Он выглядит как настоящий ребенок, когда злится. Забавно. Главное, чтобы он об этом не узнал… Снова запускаю птицу в воздух и ещё до взрыва чувствую, как меня тянут назад за хвост. Рядом сверкает лезвие отравленного куная, когда я пригибаюсь. Это было близко. Все как раньше. Думаю, всё-таки эти Учихи могут делать что-то полезное. Подсечка заставляет упасть и приложиться головой о глину. Улыбка озаряет лицо, когда взрыв перекрывает ненавистную луну. Думаю, я счастлив.

***

Вечное Цукуеми… Катаю это слово на языке, смотря на глиняную птицу в руках. Что-то было не так. Но дело уже не в самой работе гендзюцу и Мадаре, нет. Что-то совсем не сходилось, не давало полную ясность мыслям, запутывалось глубоко в груди в нервный ком и отказывалось давать ответ. Что заставляло переспросить, приглядеться второй раз или и вовсе отойти на шаг. Это что-то пугало. Намек на догадку уплывал из-под пальцев, отказываясь задерживаться хоть на секунду. Сознание из спокойной реки превращалось в неконтролируемый поток, грозящийся прорваться наружу. Вот, дамба: ещё секунду, и берега заполнит вода, топя все живое под собой, в блаженную, мертвую тишину. Мотаю головой, проясняя мысли. Стало спокойнее. Но чувства шиноби твердили лишь одно: ловушка. Опасность. Боевая готовность. Но где? Где опасность и ловушка? Гендзюцу, от которого я так бежал, проклиная Учих? Невозможность поверить что все реально, что трава под ногами слегка мокрая, а воздух приятно чист? Что все желания сбылись и… Вот оно. Желания. Я чувствую, что хвастаюсь за тонкую нить. Нет, леску. Опасно тонкую и готовую порезать пальцы. Почему-то не хочу знать правду, но продолжаю тянуть на себя. Ещё немного. Чего я желал? Я желал побеждать врагов щелчком пальцев. Предаваться искусству. Быть правым во всех спорах. Уделать Учих. Чувствую, как леска режет пальцы, но поддается. Тревога в груди нарастает с каждым ударом сердца. В голове невольно возникает образ напарника — недовольного и вечно лохматого. Этот образ всплывает словно пузырь на поверхности воды, и когда он лопается, в сознании проясняется до жути ясно, кажется, с щелчком где-то внутри. Но почему же вместо всех моих желаний — здесь только ты? Леска соскочила с руки и исчезла в тумане.

***

Маленькая догадка, объявившая внутри, заставляет приглядеться получше. К желаниям, к окружению, к себе. Ощущение, словно предо мной лишь одна стена, которая огорождает от страшного ответа. Ударь под правильным углом во всю мощь лёгких — и она разрушится словно солома. А страшен ли ответ? «Ты все себе напридумывал, паршивец, включи голову и думай как ниндзя» — фраза, сказанная когда-то, до сих пор прочно теснится в голове. Сколько раз я послушался этим словам? Сглатываю и смотрю на руки. Рты на них лишь поджимают губы. Кажется, они тоже не знают ответа. Ни разу. Улыбаюсь косо, будто робот треугольником. Не стоит и начинать слушать. Сжимаю руку в кулак и встаю с насиженного места. Мысли, которых и так было не мало, лишь ещё больше наседают на голову. Но какими бы они ни были, скрытый смысл каждого абсолютно ясен: Что не так с этим миром? Сглатываю и оборачиваюсь в сторону, способный дать лишь один ответ: Не знаю. Чёрт. Невольно хмурюсь, замечая на горизонте слишком далёкую, но до ужаса знакомую точку. Данна. Эти рыжие — нет, красные, определенно красные-или рыжие? — волосы ни с кем не спутать, как не пытайся. Силуэт вдалеке маячит слишком медленно, так что я предпочитаю остаться на месте и ждать. Может, успею даже успокоиться до твоего прихода. С того дня, как все пошло наперекосяк, ты — единственное, о чем все мои мысли кричат единогласно: Что-то не так И как я не пытался уговорить себя, что все в порядке, что, может, я правда всё придумал — ничто во мне не верит такой очевидной лжи. Ты — загадка для меня. Ужасно сложная и разрушающая все мои планы, представления и всё-всё-всё. И меня пугает то, что я не могу понять тебя. Ты и до этого был невыносим. Всегда. В бою, в действиях, в диалогах и искусстве. Мешаешь все мои карты, не подходишь ни к какому куску пазла, но все ещё остаёшься невероятно подходящим, как что-то, что отказывались принимать под предлогом «ну видно же что не подходит», и оказавшимся лучше, чем что-либо недостающее. Неожиданно вписывающийся. Всегда удивительный. Не замечаю, как снова утопаю в мыслях. Но замечаю, как рыжий силуэт вдалеке перестал маячить перед глазами. Моргаю, чтобы прояснить зрение и отогнать мозговой штурм, вновь настигший. Все ещё никого. Ушел? Свернул в обратное направление? Скрылся? Или просто пошёл обратно в башню, просто чтобы не видеть меня? Ну, последнее имеет смысл. Сегодняшний утренний сюрприз в виде внезапно взорвавшейся деревянной части марионетки не был приятным. Ну, он был случайным. Хотя все ещё не понимаю, как я остался жив после такого. Но, может, это потому, что я вовремя убежал и скрылся. Может, извинюсь вечером. Внезапное ощущение присутствия за спиной заставляет инстинктивно дернуться и достать кунай за долю секунд, пока собственное тело прыгнуло на метр дальше, оборачиваясь к противнику лицом. Карие глаза смеряют меня лёгким презрением. Ах, Привет, мастер. Как погода? Не произношу ни слова, когда ты секунду спустя сокращаешь расстояние размеренным ходом. Медленно, шаг за шагом. Хотя я не чувствую кровожадности и намерения ударить. Это заставляет убрать кунай обратно в сумку и встать более расслабленно. Стою. Не двигаюсь, смотря на тебя. А ты лишь в ответ сверкаешь глазами, опасливо пряча руки в рукавах плаща. Слишком подозрительно. Мысли снова наседают. Что-то не так Я дёргаю бровью, всё ещё показывая, что не намереваюсь атаковать. Но стоять и выжидать эту тишину тоже не хочу. Поэтому и говорю первым: — Данн… — не договариваю. Твой голос перебивает. — Молчи. — раздражение такое ярое и показательное, что я не смею перечить. И послушно закрываю рот. Вижу, как ты мнешься, словно пытаешься решиться на то, о чем потом пожалеешь. Но что бы ты не хотел сделать, я могу сказать лишь одно: Делай. И мысль, словно прочтенная или сказанная вслух, сбывается. Потому что ты делаешь шаг. И ещё. И ещё. Пока не находишься непозволительно близко. Я чувствую, как сердце бьётся быстро-быстро, отбивая набатом прямо в голове. Я почти не слышу ничего вокруг, кроме «тудум-тудум». Ты поднимаешь руку. Она не держит куная, не сложена в печать и даже не намекает на то, что сейчас оттуда выскочит лезвие. Я замираю, пока ладонь не ложится прямо на мою щёку. Искусственная кожа на удивление тепла. Ты тянешь меня на себя и я делаю заветный, последний шаг, который нас разделяет. Это не похоже на объятия, скорее на то, как неловко вышло соприкосновение груди к груди. Я снова порываюсь положить руку на спину, скрытую под плащом. Ты позволяешь, зарываясь рукой с щеки в загривок. Я позволяю, ведя рукой от поясницы и останавливаясь между лопаток. Прижимаю к себе и прикрываю глаза. Отчего-то этот жест становится совсем абсурдным, как и вся поза, в которую я ввязался. Так странно. Даже интимно. Доверительно. Да, доверительно. Открыто. Но мысли не утихают, они кричат раз за разом: Что-то не так Что-то не так Что-то не так Резкое осознание, к которому пришли все многодневные размышления, поражает тело и разум. Я вижу тебя. Я слышу твой живой голос. Я ощущаю твое тело в своих руках. Но я не чувствую тебя. Что-то не так Я не могу дышать. Кажется, ответ пришел сам собой. Но лучше бы он не приходил.

***

Нет, не смей! Отстраняю тебя от себя с таким рывком, что это даже страшно. Нет. Не трогай меня. Порываюсь ударить. Сжать кулак и со всей силы впечать в кукольную скулу, но останавливаюсь, зная, что единственный, кто почувствует боль — это я. Ты — не он. Ты не мой Сасори. Ты не мой Сасори. Да. Эта улыбка, эта фальшь, эти движения — все не то! Не то! Я не могу поверить, что купился на это! Ты — фальшь! А я?! Я — фальшь? Нет. Смотрю на тебя. В твоих глазах непонимание. Ох, не делай вид, что ты не вкурсе! Тебя нет! Это Цукуеми, черт возьми, я сам желал этого! Да! Да, да! Я хотел чтобы ты был моим, моим Сасори! Навсегда! С этой вечной хмурой рожей, редкой нежностью и идиотской наставнической навязчивостью! Где?! Где ты?! Сасори! Сасо… Резкий, внезапный образ в голове прерывает все мысли. Как вспышка, что ослепляет на мгновение. Перед глазами лицо. Твое лицо. Полное боли, крови — твоей крови — и насмешки. Предсмертной насмешки. Образ не выходит из головы. Я хвастаюсь руками за голову, зарываюсь в волосы и тяну, тяну так сильно, что готов закричать — не от боли в голове, нет, а от несправедливости, от судьбы, от смерти, которая смеялась ему в лицо, а главное, главное, от… — Что с тобой? — голос выводит из наваждения (Или это была паническая атака?) так сильно и быстро, что я дергаюсь и вскакиваю, отскочив от Сасори… нет, не Сасори. Просто иллюзия напарника. Моего наставника. Моего друга. Моего любовника. Кусаю губы и отворачиваюсь, делая вид, что все в порядке. Нет. Ничерта не в порядке. Сжимаю кулаки, утыкаясь взглядом в траву, словно нашкодивший кот. А трава? Она реальная? А небо? Небо, что по ночам озаряется красно-черной луной, каждый день напоминая лишь одно: это неправда, это сон, сладкий сон, переросший в настоящий кошмар. Как я не замечал этого раньше? А я вообще реален? Глаза округляются от этой догадки, и я просыпаюсь лишь тогда, когда мне прилетает звонкая пощёчина. Я оборачиваюсь. Сасори смотрит на меня тем самым взглядом, но… Но всё же не тем. Что-то в нем отталкивает. Выдает подделку. Делает нереальным, как куклу. Куклу, что бесчувственнее всех марионеток, стоящих в комнате напарника. Ужас пробирает до пят. Отшатываюсь в шоке, отпихивая руку. Он меняется в лице. Наверное, думает, что я так шокирован из-за его удара? Данна… Сасори? Нет. Всё совсем не так. Я шокирован тем, что ты иллюзия, на которую я купился лучше, чем на гендзюцу Учиха. И я был счастлив. Правда, был. Я разворачиваюсь и ухожу прочь, прочь от тебя, от фальшивых Акацуки, от фальшивой деревни Дождя, от всего, чего только могу, не слушая твоих выкриков и попыток остановить. Ты не посмеешь пойти вслед. Кровавая луна освещает все тусклым сиянием. Кажется, она никогда не оставит меня. Я кусаю губы и стараюсь забыться. Никогда.

***

Я чувствую, что схожу с ума. Что разум начинает теряться, что он старается разрушить иллюзию, окружающую меня со всех сторон. И снова, и снова, и снова. Хочу зарыть руки в волосы. Сжать со всей силы. Заставить боль прошибать тело, дабы включить адекватность. Впиться ногтями в кожу. Вонзить кунай в ногу. Но я не делаю ничего из этого. Ты сидишь рядом, чинишь марионетку — хотя, смысл? Они все рабочие; миссии слишком лёгкие. Ты явно обратишь внимание на мое состояние. Я вижу, как ты незаметно дёргаешься, сделай я хоть одно движение. Путаюсь в мыслях. С того момента, с момента осознания, стало труднее держать лицо. Притворяться, что все хорошо. Улыбаться в ответ и играть свою роль. Каждый день я собираю себя по кускам И каждую ночь ломаюсь вновь. Каждый день я притворяюсь, что счастлив И каждую ночь желаю это прекратить. Каждый день я касаюсь тебя, слышу тебя, вижу. И каждую ночь не хочу отстраняться. Сглатываю. Жмурюсь. Жмурюсь от того, как ты залечиваешь мою рану. Спину обожгло огнем боли. Ты шипишь, — Сиди смирно, паршивец, — и мне не остаётся ничего другого кроме как подчиниться. Я чувствую, как ты стараешься делать касания мягче, безболезненнее. Но это не помогает делу, кожа все равно окрашивается в красный, а жидкость стекает вниз и впитывается в ткань кровати. Уже представляю, как ты заставишь меня все стирать, и даже больше меры. Будто я тебя послушаюсь. Жёсткий хлопок по макушке все же уговаривает не двигаться и не ёрзать. Ладно, может, немного. Гневное шипение за спиной раззадоривает. Не могу удержать едва ли слышного смешка. И мгновенно получаю той же рукой по тому же месту. Хех. Услышал, сволочь. Забавное воспоминание заменяется видением перед глазами. Две куклы. Два клинка, рассекающие плоть. Первые и последние капли крови напарника который касался таким непобедимым, особенно с такими слабыми врагами. Ослабшее деревянное тело, которое буквально олицетворяло вечность. Собственные марево перед глазами и шок едва ли запомнились. Тихий скрип шарниров на столе снова вырвал из мыслей. Смотрю на тебя. Невольно обращаю взгляд на сердце и лицо. Крови нет, а глаза не остекленели от смерти. Но это не успокаивает. Нет, даже хуже, это заставляет мое собственное сердце горько скрипеть похуже несмазанных шарниров. Хватит дарить мне надежду. Я птица, запертая в этой клетке, которую построил вокруг себя. И я не знаю, как отсюда выбраться. Могу ли я просто сломать её, как и построил? Я не могу ответить, и продолжаю биться о прутья, в надежде что они дадут слабину. Но слабину даю я, раз за разом. Мои силы на исходе. С каждым ударом, каждой попыткой выбраться, я лишь глубже застреваю в этой пучине. И я знаю, что скоро упаду без сил, с ранами и синяками, которые мне принесли собственные желания. Как мне выбраться? Такая роскошная, золотая и богатая. Но все ещё клетка. Клетка из воспоминаний, построенных с тобой. Построенных тобой. Твоей жестокостью. Внимательностью. Кровожадностью. Нежностью. Безразличием. И полным выражением чувств. Это твоя вина. Я виню только себя. Открой её Спаси меня Позволь мне отпустить тебя Ты причиняешь мне боль. Я причиняю себе боль. Ты… — Дейдара? Поднимаю голову. Снова забылся. Ты уже стоишь предо мной. Холодный и безразличный. Жестокий и кровожадный. Делаешь шаг вперёд. Объятья сцепляются за спиной. Кукольный подбородок ложится на мое плечо. И что-то внутри с треском ломается.

***

Я смотрю в карие глаза и вижу там жизнь. Думаю, как абсурдно, как до глупости невозможно видеть в стекле радужки что-то кроме стекла. Что-то кроме марионеточного тела и отсутствия эмоций. Ты ведь не живой, ты знаешь? Ты ведь иллюзия, ты знаешь? Ты не можешь чувствовать, помнишь? Сам же так говорил мне, указывал, почти кричал, словно намекал раз за разом, «Даже не надейся». А я надеялся.

В моих глазах тени

И раз за разом привязывался, хотя постоянно твердил себе что этого делать нельзя, даже если у тебя нет правил шиноби, правил деревни, правил самих Акацуки, у тебя есть свои собственные, и ты не можешь противиться им. Я доверяю и слушаюсь только себя. Но в этот раз дал осечку. Если я не могу доверять даже себе, то кому могу? Спросил я себя, и в голове мгновенно и без сомнений появился ответ: Сасори. Данна. Мастер и напарник. И даже больше: друг и любовник. Напарнику в Акацуки доверять нельзя. Какузу, Орочимару, сам я тому пример. Но я всё же доверился. И даже спустя столько времени, спустя всё прожитое и тот факт что я живу в иллюзии не отменяет того, что ты — единственный, кому я могу доверять. И моё собственное «я» не входит в это число.

Они проникли в самое сердце

Но ты не настоящий. Ты умер много месяцев назад. Ты исчез, позволил себя убить, оставил меня и остался гнить в сырой земле. Я никогда не любил землю. И раз тебя нет, то мне некому доверять. Даже себе. И что мне теперь делать? Ничто не делать — тоже ход, но он не поможет мне. И поэтому я здесь. С тобой. Фальшивым тобой, дабы обрести фальшивое доверие в этом фальшивом мире с собственными Пейном, Конан, Акацуки, деревнями, Джинчуурики и миром шиноби.

Вокруг меня ложь

Но мне не нужен весь этот мир. Мне нужен только тот, кому я могу доверять. Больше, чем себе и всему миру. Кто скажет мне, как выжить. Освободиться. Кто поможет мне. Ты подходишь ближе и кладешь руку прямо над моим сердцем. Оно бьётся по-жуткому живо. Потому что я единственный, кто реален здесь. Какой абсурд. Единственный во всем мире, кому я вверил свою жизнь, оказался мёртв и воссоздан в моей голове. Потому что я — тот, кто привязался сильнее всех. Великое отчаяние порождает великую силу. И я понимаю это как никто другой. Я прижимаю свою ладонь поверх твоей, деревянной. Такая холодная. Такая живая.

Но я сам её выбрал

Но каждый раз, когда я вижу тебя, то понимаю прекрасно: ты — иллюзия. Воспоминания проносятся лихом, вихрятся в голове и взрываются всплеском, теряясь также быстро, как появились. Я снова запоминаю каждое из них. Снова чувствую невыносимую боль, от которой невозможно сбежать. Я стал сам себе предателем. А союзники мертвы. Будто они вообще когда-то были. Не укрываю усмешку. Какая разница, как я выгляжу со стороны? Будто мне важно мнение о себе. Сжимаю твою руку на сердце, когда та чуть сильнее надавливает на ребра. Это не выкидывает меня из мыслей. Это наоборот напоминает о боли, что разрастается внутри прямо под этой кукольной ладонью. Ты словно знаешь это. И, как раньше, пытаешься сделать больнее. Надавить на рану. У тебя получается.

Я ломаюсь раз за разом и ты это знаешь

Боль не отступает, когда ты ослабляешь хватку и сокращаешь расстояние между нами. Она словно ещё больше давит на внутренности, на лёгкие и мозг, словно я вот-вот задохнусь как только ты подойдёшь непозволительно близко. Но ты не говоришь ни слова. Словно понимаешь каждую мою мысль, действие и чувство без единого намека. Ну и правильно, я вряд ли способен сейчас что-то сказать. Только отвести взгляд и трусливо опустить голову. Я позволяю коснуться своей шеи и дернуть вниз, чтобы встретиться с твоими губами. Чужими губами. Сердцебиение, до этого ужасно быстрое, начало успокаиваться. Я словно расслабился. Словно именно этого мне и нехватало. Может, так оно и есть. Только вот горечь внутри и давление на лёгкие лишь усилились.

Ты чувствуешь это?

Ты первый нарушаешь поцелуй. Отстраняешься также быстро, как приблизился, только не так далеко. Лишь настолько, насколько позволяет мое личное пространство. Не так уж и много, не так ли? Поднимаю руку. Но не знаю куда ее деть. Ты лишь подставляешь щеку под ладонь, рот и губы которой не отталкивают тебя. Взгляд из-под ресниц настолько выразителен и безэмоцианален одновременно, что меня берет лёгкая внутренняя дрожь. Этот взгляд был так похож на живого тебя. Настолько, что в душе сверкнула давно мертвая надежда. Как мелкая монетка на дне колодца, поймавшая отблеск солнца. А затем потухшая безвозвратно во тьме.

Она на самой глубине души

Может, её возможно вернуть? Эта мысль позволяет лёгким дышать свободнее и без давления. Будто горечь ушла. Но обещала вернуться. Ты улыбаешься кротко и хитро. По-ангельски. Словно знаешь какую-то тайну. Может, я и могу доверять тебе.

***

Не могу. Единственное, что пришло ко мне в голову несколькими днями спустя. Я не могу доверять иллюзии, которая даже не похожа на моего напарника. Я знаю это. Я вижу это. Вижу, какие разные у них движения, какой разный взгляд. Подделка никогда не впревзойдет оригинал. И оригинал, потерянный однажды, никогда не создастся вновь. Я знаю это как никто другой. Как художник, создавший шедевр. Я никогда не смогу повторить его, всегда что-то будет не так. Лишнее движение, лишняя песчинка в глине или лишний мазок. Все будет отличаться. Смотрю в потолок, не смыкая глаз, и позволяю разуму блуждать. Иногда это помогает найти ответы. А иногда запутывает лишь ещё больше. Красный свет пробивается в окна и оставляет кровавый оттенок на полу. Я не могу поверить, что поддался на эту иллюзию. Такую посредственную подделку. Издевательство надо мной, моим искусством и моим напарником. Все это так неправильно. Перевожу взгляд на часы и устало прикрываю глаза. Три часа ночи,  а я всё ещё пытаюсь понять,  почему всё так быстро полетело к чертям.

***

— Это бред. Ты что, с ума сошёл? Я не стану делать это. Даже не проси. Эта техника не предназначена для такого. — Тоби — Мадара, черт возьми, Мадара — качает головой. Красный Шаринган светит из единственного отверстия в маске. Взгляд суров. — Я понятия не имею, что станет с тобой. Может, ты просто сдохнешь. — он пожимает плечами и вздыхает. Как будто его волнует мое благополучие, ага. Так я и повелся. — Мне плевать. — я вижу, как он собирается перебить меня, и говорю более твердо, пресекая все на корню. — Плевать, да. Меня не сможет убить какое-то усиленное гендзюцу, придурок. Просто сделай это, да. — говорю это решительно и не терпя возражений. В этом мире мне нечего делать. Саске мёртв, как и Итачи, а единственный оставшийся Учиха выглядит ужасно подозрительным. Я подавляю раздраженный вздох и что-то ещё, засевшее глубоко внутри. Как будто сомнение. — Сделай это. Да. Не убило. Не физически. Потому что я чувствую, что умираю морально. Каждый день, как вижу тебя. Каждый раз, когда создаю птицу и взрываю её в небе. Каждый момент, когда слышу тебя и думаю, господи, заткнись, ты бесишь меня. Ты — подделка. И ты бесишь меня. Знаешь, я так ждал, когда же тебя увижу.  Ты был всем для меня, а теперь,  я тебя больше всех ненавижу. Впиваюсь ногтями в предплечье и заглушаю одну боль другой. Я люблю тебя. Но ненавижу тебя. (Этого тебя, того, кто сейчас находится неподалеку, боже, уйди, ты причиняешь мне боль, чертова фальшивка) Прикусываю губу и падаю на колени. Я должен выйти из этого мира. Из этого проклятого, ненавистного мира, полного картона и нарисованного счастья. И здесь есть есть лишь один выход. Лишить себя этого счастья. Перечеркнуть, изничтожить, скомкать и выбросить в огонь, созданный взрывом. Убить тебя. Вонзить кунай прямо в сердце, увидеть фальшивую кровь на своих руках, заметить стеклянные глаза, расширенные в удивлении, ощутить себя той самой марионеткой, что вонзила катану в тебя… В настоящего тебя. Я схожу с ума. Я впиваюсь руками в волосы и отягиваю назад. Я хочу убить тебя. Прокусанная губа капает на пол кровью. Но мне плевать, зубы впиваются лишь глубже. Ощутить, как деревянное тело слабеет в моих руках, как сердце в контейнере бьётся все медленнее и медленнее. Я словно Хидан, который должен принести жертву своему богу. Я же должен принести жертву… кому? Себе? Тебе? Настоящему тебе? Этому миру? Кому? Падаю на локти. Они больно стучат об окровавленную поверхность пола, стирая голую кожу. Я убью тебя. Мысли в голове роятся как улей, жужжат-жужжат-жужжат, так настырно и так громко. И когда тело ослабеет, вонзить лезвие ещё раз. И ещё раз. И ещё раз. И ещё. Чтобы быть уверенным, что ты не воскреснешь даже в моей чертовой голове. Я убью тебя. (Слышишь?) Почему-то все кажется ужасно смешным. Истерический хохот зарождается в груди и хочет вырваться наружу. Я не позволяю ему сделать это. Не сейчас. Не здесь. Может, позже? Но позже не наступит, и усмешка разползается по лицу. На пол закапало ещё больше крови. Кажется, я прокусил и язык. Но я почти не чувствую этого. Дышать становиться все тяжелее. Едва ли могу сделать несколько вдохов, когда кровь наполняет горло и приходится сглатывать. Она всё ещё капает на пол. Жаль, что она не твоя. Я чего бы то не стоило убью тебя. Тяну волосы сильнее, и рука дёргается с лёгкостью. В раскрытой ладони оказалась светлая прядь. Челка поредела. Стучу головой в пол, заставляя боль расходиться по всему лбу. Кунай в руке кажется таким родным и знакомым. И именно он даёт мне правильный ответ. Металлический вкус крови становится отвратительным. Капли окрапляют лезвие, когда я сплевываю прямо на кунай. Я чего бы то не стоило убью себя. — Кажется, это и впрямь была ужасная идея, Мадара.

***

— Не смей! Сейчас же опустил эту чёртову руку, паршивец, и выбросил глину! — ты кричишь, пока я стою, уже готовый осуществить план, что хранил в голове целых три дня. Это не было трудным поступком, хотя идея доходила до меня ужасно долго. Будто я когда-то послушаюсь тебя. Да. Ладонь сжимает материал лишь сильнее. Рот на груди голодно облизывается, проходясь по зубам и даже по аккуратным дыркам на коже, на которых ранее были нити, аккуратно перешивающие неудобную часть тела. Это почти вбудораживает кровь в моих жилах и заставляет улыбаться по-настоящему сумасшедше. Я не отступлю, о, нет. Ни за что, данна. Если и уходить из этого мира, то как самое прекрасное, что этот мир увидит. А что может быть прекраснее самого великого взрыва, что может предоставить художник? Ты не подходишь ко мне ближе и не предпринимаешь попыток остановить силой. Боишься, что я буду быстрее? Боишься моего искусства, Сасори? Смешок вырывается из горла почти случайно, когда лицо кривится в гримасе веселья. Я слышу, как воздух со свистом выходит из лёгких. Одурманивающее предчувствие чего-то великолепного затуманивает разум, который уже откинул все возможные адекватные решения. Осталось только одно. И я его использую. — Паршивец. Дёргаю губой в раздражении. Прекрати так называть меня. Я тебе не какой-то мешающий ребенок, да! Сейчас скорее ты мешаешь мне. Рука неосознанно дёргается ближе ко рту на груди. — …Дейдара. Мысли путаются, а настроение меняется раз за разом. Люблю. Ненавижу. Раздражение. Спокойствие. Возбуждение. Страх. Уважение. Непокорность. Желание остаться. Желание уйти. Желание уничтожить. Облизываю сухие губы и чувствую, как их холодит ветер. Язык на груди тянется к руке. Я не говорю ни слова, потому что знаю, что если скажу, то не смогу остановиться и буду выливать на тебя все свои волнения, о которых тебе не стоит знать. Я уже не знаю, реален ли ты. Реален ли я. Могу ли доверять тебе. Могу ли доверять себе. Я сомневаюсь во всем, и единственное, в чем я могу быть уверен, это в том, что я сомневаюсь. Поджимаю губы. Руки дрожат. Я не хочу тебя покидать. Я не хочу делать тоже самое, что сделал со мной ты. Потому что я знаю, что ты почувствуешь. Я знаю, каково это — разбиться и не быть в силах собрать себя заново. Но если ты в моей голове, то разве это имеет смысл? Ты умрёшь вместе со мной, верно? Как сделал это однажды. Когда умер и забрал меня с собой. Слышишь? Ты умер. К горлу подкатывает горький ком. Дышать становится труднее, а зрение расплывается. Шиноби не должны чувствовать. Они оружие. Шиноби не должны любить. Иначе они будут страдать. Шиноби не должны плакать, черт возьми, они же шиноби. Сглатываю, чтобы собраться с силами. У меня едва ли получается. Пытаюсь быстро вдохнуть и это звучит почти как всхлип. Как же жалко я сейчас выгляжу, да, Сасори? Интересно, что бы ты сказал мне на это. Потому что твоя фальшивая копия стоит в нескольких добрых метрах от меня и отказывается говорить. Я не знаю, как это воспринять. Ты делаешь шаг вперёд, совсем незаметный и аккуратный. Рука, скрытая рукавом плаща подозрительно заведена назад, словно для броска куная. Или атаки. Или ещё какого козыря в рукаве, у тебя их много, знаешь. Ты ведь марионетка. Хмыкаю, стараясь подавить волну — нет, цунами — эмоций, которые собираются упасть на голову как небо и захватить с собой в холодную пучину. Пропитать собой тело и заставить думать, как выбраться. Я почти согласен не сопротивляться, когда волна настигнет. До её падения остались едва ли минуты. До моего падения остались едва ли минуты. Ком в горле набирает силу. А возбуждение от того, какое искусство увидит этот мир захватывает тело. Не знаю, от чего именно дрожат мои колени. Но не предпринимаю ничего, когда ты делаешь ещё один шаг. Ты ведь слишком далеко, знаешь? И снова раздражение набирает силу наравне со страхом. Почему именно я должен уходить? Разве этого не можешь сделать ты? Ведь это уже происходило, не так ли? Голова начинает болеть, а сердце стучит в ушах так громко, что я едва ли слышу, как ты снова выкрикиваешь мое имя. А внутри становится так больно, так до ужаса больно, что стойкость, как стена, покрытая трещинами, окончательно разрушается. Щёку холодит от влаги. Одинокая капля падает вниз и разбивается о сухую землю. Я больше так не могу, слышишь? Я уже не сломан, и внутри ничего не трескается. Я разбит. Уничтожен. Разрушен до мельчайших деталей, большинство из которых безвозвратно потерялись. Мне пора отпустить тебя. Так почему же теперь именно ты не хочешь отпускать меня? Нельзя больше медлить. Потому что ещё секунда, и я остановлюсь. Опущу руку, зашью рот обратно и отменю технику. Останусь здесь, с тобой, и оставлю себя. И даже искусство больше не спасет меня. Ни небо, ни полеты, ни миссии, ни ты сам. Потому что именно ты был тем, кто первый отпустил меня. Я не хочу. Чего именно? — не могу дать ответ. А потому приближаю руку к груди. И позволяю глине пропасть в скользком рту. Ты кричишь и ужасно быстро бежишь с Шуншином ко мне. Что-то блестит в твоей руке. Думаешь меня остановить, да? Но я уже не вижу. Уже не слышу. Уже не чувствую. Чувства отнимаются одно за другим. Я знаю, ты понимаешь, что уже слишком поздно. Так почему не бежишь прочь? Может, ты уже так и сделал. Я не могу сказать точно. Просто, пожалуйста, живи. Слышишь? Живи. И, знаешь, если этот мир все же существует вне моего сознания и продолжит существовать, то, пожалуйста… Не забудь забыть меня, ладно? Я не чувствую, но знаю, что улыбка обрамляет лицо.

***

Просыпаюсь в кровати. Резко раскрываю веки и дергаюсь вверх, пытаюсь вскочить. Тело не слушается; слишком долго было в неподвижном состоянии, что с непривычки даже встать будет трудно. Свет из окна не светит. В комнате царит мрак. Луна закрыта облаками. За открытым окном ужасно тихо, а в комнате ужасно холодно. Я не сомневаюсь, что та иллюзия подействовала. Как не сомневаюсь и в том, что полностью разрушил ее. Убив себя. Только сейчас до меня полностью доходит, что я мог и не проснуться. Но меня это почему-то не волнует. Перед глазами стояло только два образа. Твой, когда лицо было залито кровью, а глаза стекленели от смерти. И твой, когда ты в испуге, настоящем испуге дёрнулся вперёд, прежде чем я потерял зрение. Все ещё не знаю, был ли ты реален. Но точно знаю, что больше не увижу тебя. Что я сломал эту адскую клетку и отпустил тебя. Разорвал связь, перерезал леску, развеял ложь, что обволакивала меня с головой, словно уютная тьма. Что я свободен. Раскрытые глаза утыкаются в темный, почти черный потолок. Я свободен. Ком снова утыкается в горло, горчит и перехватывает дыхание. Но я не чувствую этой свободы в этом настоящем мире без настоящего тебя. Когда я оставил даже твою фальшивку, столь похожую — до ужаса, правда — на оригинал. Глаза щиплет. Я поднимаю руку вверх. Пускай и неохотно, но тело подчиняется. Я почти рад этому, если бы не все, что сейчас скопилось внутри. Словно всё, что осталось от меня, начало стираться в пепел. И устало прикрываю ею глаза. Влага впитывается в подушку и волосы под головой. И с этой последней каплей я срываюсь. В темноте гигантского здания вряд ли кто-то услышит глухие всхлипы, даже когда я начну плакать навзрыд.