Похорони меня, если сможешь

Похоронить кого — то, не похоронив себя — невозможно. Я прав, Саске? Почему я адресовал записку именно тебе? Потому что знаю, что только ты можешь найти ее, только ты знаешь наше секретное место и только ты можешь узнать причину моей смерти. Да, тебе не кажется, только ты.       Сколько времени прошло с того момента, как меня нет? Неделя? Месяц? Год? Вроде бы так недавно, но уже так давно. Даже как — то грустно от осознания того, что я не увижу тебя. Саске, если несложно, то сожги потом все, что я сейчас напишу. Спасибо.       Знаешь, мне всегда нравились музыкальные инструменты. Сколько помню себя я чертовски любил пианино и игру на нем, а еще я любил тебя, Саске. С самого детства ты просил играть только для тебя, ты так ревностно смотрел в мою сторону на семейных концертах, что я всегда посмеивался в кулак, пока ты не видел. Замечал, как у людей сияют глаза, когда они восхищаются кем — то? Ты смотрел на меня именно такими глазами, братик.       Кажется, я даже старался научить тебя игре на пианино. Как только я брался за твое обучение ты ругался и слал меня куда подальше вместе со своей, как ты выражался, музыкой. Это было так забавно и так мило одновременно. Каждый вторник, четверг и субботу ты провожал меня до музыкальной школы, интересовался, что я сегодня буду играть и даже кивал, будто что — то понимаешь. Ты часто покупал мне данго в пекарне, неподалеку от нашего дома, а Акимичи, что владели ею, всегда приветливо улыбались и даже интересовались как у нас дела.       Ох, извини, что — то я «заговорился». Так, о чем же я. Саске, у меня есть для тебя несколько небольших загадок, если ты их разгадаешь, то сможешь узнать причину того, почему меня нет рядом. И, конечно, братик, все не так просто, как тебе кажется.       Помнишь, где я всегда любил играть для тебя? Посмотри там внимательнее, только так, чтобы об этом никто не узнал.       А теперь мне нужно идти, поболтаем чуть позже, ладно?

С любовью, твой старший брат.       У Саске не было слов, нет, он был до чертиков шокирован. Записка, когда — то заботливо оставленная старшим братом, выпала из книги, которую Учиха не трогал с тех самых пор, как Итачи не стало. Руки потели и мгновенно холодели, медленно подрагивая, то — ли от холода в комнате, то — ли от необъяснимого страха. Хотя, все же, страх был вполне объясним. Лист выпал из тонких пальцев Саске и бесшумно приземлился на пол. На лице у молодого человека застыла смесь эмоций, совсем не поддающаяся объяснению, как и то, что произошло сейчас.       Для Саске это все казалось какой — то дурацкой шуткой, может быть шуткой Наруто или Шисуи, а может и вовсе шуткой собственных родителей. Если это и правда был какой — то розыгрыш, то он настолько глуп, как Наруто, когда пытается решить одну из своих многочисленных проблем. И к тому же, где выскакивание людей с кучей хлопушек и криками: «Шутка!», этого всего не наблюдалось, как и здравого смысла в голове у того, кто нашел этот злополучный лист.       С этим всем что — то надо было делать. Может быть, просто избавиться от листа и покончить с этим «розыгрышем». А может пойти поделиться этим с родителями, но тогда они покрутят пальцем у виска и упекут сыночка в дурку. Сейчас для Саске вариант с больницей для душевнобольных казался оптимальным, и, почему — то самым верным. Биться в истерике — хотелось, порвать лист — тоже, а еще уж больно хотелось узнать, что же тогда произошло с Итачи.       Саске рывком поднял лист с пола, неаккуратно скомкал его и засунул в задний карман узких черных джинс. Учиха приоткрыл сёдзи и вышел из комнаты брата, где он бывал достаточно редко. Комната так и не изменилась с тех пор, как нии — сана не стало. Футон был также аккуратно застелен, книги ровным рядом стояли на полке, а листы для каллиграфии даже через год лежали на том же самом месте, где их оставил хозяин. Помнится, мама предлагала занять эту комнату, но что — то не давало этого сделать, поэтому Саске просто обходил комнату стороной, лишний раз даже стараясь не смотреть в ту сторону.       Как на зло дома была вся семья, от чего Саске не мог сделать того, что было указано на листе. Это злило и раздражало, от прежней холодности Учихи не оставалось и следа. Ему хотелось рвать и метать, но нельзя, иначе потеряет свой статус. А этого не хотелось даже перед родителями.       Он ушел в свою комнату, она настолько сильно отличалась от комнаты старшего брата, казалось, что они с Итачи вовсе были не родными. Пока в комнате младшего царил бесконечный хаос, там и тут валялись вещи (в основном на столе, кстати), в комнате Итачи был абсолютный порядок, даже после его смерти. Саске спал на кровати, а Итачи предпочел футон, дабы сохранить традиции этого дома и страны в целом. Младший ненавидел сладости и фыркал при виде данго, пока старший с наслаждением клал в рот цветастый рисовый шарик и закрывал глаза от удовольствия. Они были абсолютными противоположностями, но, как известно, противоположности притягиваются.       Саске заламывал пальцы, сидя за столом в своей комнате. Размашистым движением он скинул со стола все ненужное, развернул лист и положил его аккуратно на середину стола. Это несомненно был почерк Итачи, такой аккуратный, притягательный, можно сказать идеальный. Только нии — сан мог писать так, Саске вдоль и поперёк изучил каждый иероглиф, запомнил каждый изгиб, но так и не научился писать так великолепно.       Учиха изучил лист со всех сторон, проверил нет ли там невидимых чернил, тридцать три раза перечитал все, что написано и вынес вердикт — записку точно писал Итачи. Конечно, подвести итог можно было и раньше, но так было куда проще принять все, что навалилось на Саске.       Время тянулось как — то совсем медленно, а в груди потихоньку разгорался огонь какого — то непонятно и совсем неприятного волнения. Саске уже был готов лезть на потолок, лишь избавиться от жжения где — то в районе сердца. Пока юноша гипнотизировал лист на улице стемнело, а на белоснежной, чуть скомканной бумаге, не появилось ничего нового. У Саске складывалось впечатление, что он выучил все, что написано на листе. Было как — то мерзко и неприятно, вот он читает записку, которую, когда — то оставил старший брат, а самого старшего брата больше нет. Странно? Еще как. А легче совсем не стало и понятнее — тоже.       Как там говорится, если не получилось сто раз, на сто первый обязательно что — то да выйдет. Но покрутив лист со всех сторон, перечитав его еще разок, Саске так и не нашел ответа на свои многочисленные вопросы, которые мучали его уже не первый, и судя по всему, не последний раз.       Мама что — то там прокричала с кухни, откуда — то снизу, Учиха проворчал что — то себе под нос, и встал со стула. Он аккуратно положил, даже с неким трепетом, лист в ящик стола и спустился вниз.       — Поужинаешь с нами, Саске? — Микото улыбнулась, слегка прищурив свои глаза, вокруг них появились мимические морщинки.       — Да, — Саске кротко кивнул и сел за обеденный стол.       — Итадакимасу, — они пожелали друг другу приятного аппетита.       Ужинала семья в тишине, Фугаку по старой привычке читал газету, не обращая внимание на сына и жену. Все было как всегда, кроме одного, разумеется. Стул, который стоял напротив Саске был пуст уже год. С тех пор на него никто не садился, он стоял и ждал своего хозяина, а тот все никак не возвращался. Теперь Саске стало еще более паршиво, чем обычно, еда совсем не лезла в рот. Саске встал из — за стола, убрал тарелку и пробурчал под нос:       — Я наелся, спасибо, — он даже не был уверен в том, что его услышали, но сейчас это мало заботило.       Мама удивленно посмотрела в спину сына, но ничего не сказала, посчитав, что это будет лишним. Отец, кажется, даже не заметил того, что Саске покинул кухню, он все также читал газету.       Время близилось к ночи, юноша отложил все дела, закрылся в комнате и вообще игнорировал всех и вся. Стоило телефону один раз зазвенеть, и он полетел на пол, вслед за мусором и ненужным хламом со стола. Стоило быть немного аккуратнее, но какая речь может идти об аккуратности, если сейчас ему нужно разобраться с проблемой вселенского масштаба.       Родители легли спать, во всем доме погас свет, а сам Саске ходил по комнате туда — сюда и ждал, когда же все уснут. Время шло как — то медленно, Саске становился еще более нервным и раздражительным. Ему бы стоило заняться чем — нибудь полезным, сделать домашнюю работу, которую задали в институте, например. А может и вовсе лечь спать. Но какое — то щемящее чувство в груди не давало ничего сделать, то — ли в Учихе проснулась совесть, что очень странно, то — ли любопытство, он и сам толком не знал, просто что — то чувствовал, а что — непонятно. Ему в целом не нравилась эта неопределенность, она снежным комом навалилась на Саске, а ему теперь все это разгребать. Конечно, ему было интересно, нет, важно знать, что случилось с Итачи. Ему мало верилось в то, что его брат мог связаться с сомнительной компанией и уехать кататься на машине, в последствии чего и разбиться. Саске не верил в это, ни в день аварии, ни через полгода, и уже тем более ни через год. Это была сомнительного рода байка, в которую поверят или родители, или те, кто никогда не знали настоящего Итачи. Даже под дулом пистолета его Итачи не сел бы в машину с левыми людьми, а если бы и сел, то вряд — ли поехал бы. Ну или ему нагло врали столько лет про то, что Итачи чертов идеал, к которому ему нужно стремиться. А может он просто позволил врать самому себе и это вполне устраивало.       Перевалило за полночь, как загипнотизированный Саске поднял телефон с пола и включил фонарик на нем. Стоило делать все незаметно и тихо, лишних глаз и ушей он не потерпит, тем более, его просили не показывать никому эту записку. Пусть это была призрачная надежда, скорее, надуманная самим Саске, но куда интереснее, когда есть какая — то цель и возможность идти к ней. И вот, появилась эта цель, он хочет узнать правду, и если этот дурацкий лабиринт из загадок и непонятных записок поможет в этом, то Учиха сделает все ради правды. Даже поздней ночью будет шастать по дому и прикасаться к тому, чего не трогал уже год.       Путь от комнаты до гостиной Саске преодолел бесшумно. В полной тишине собственное дыхание казалось слишком громким, поэтому лишний раз он даже не дышал. Стоило Саске приблизиться к пианино, как руки сами собой вспотели, на лбу выступила испарина и непослушная челка прилипла, мешая нормальному обзору. Теперь даже это злило и бесило больше, чем сам факт того, что он занимается не пойми чем, абсолютно не имея понятия, к чему все это приведет и приведет ли вообще.       Почему он не мог сделать это следующим днем или, когда никого не будет дома? Саске просто бы не смог найти себе место, ему надо было быстрее все разузнать, понять и вообще, чтобы неопределённость перестала давить на него, как тяжелый груз.       Саске подошел к пианино, как заколдованный, оно гипнотизировало и притягивало. Он едва коснулся его пальцами левой руки, а по телу прошел разряд тока, сердце забилось еще чаще. Учиха нахмурил брови и поджал губы, пальцами он аккуратно поглаживал гладкую поверхность черного пианино. Оно было таким же идеальным, как и его владелец. В голове у Саске пролетел рой воспоминаний и хороших, и плохих. Они не давали сосредоточиться.       Учихе потребовалось много усилий, чтобы приступить к тому, что задумано. Стоило ему прочесть то, что было написано в записке и он тут же понял про что там писал Итачи. Было слишком легко, даже очень. Оставалось только найти еще одно послание, может тогда хоть что — то прояснится.       Саске был неглупым, но иногда он совершал такие поступки, что даже дошкольник бы нервно посмеялся в сторонке. Учиха обшарил абсолютно все пианино, со всех углов и сторону, заглянул под инструмент и даже снял часть корпуса, лишь бы найти хоть что — нибудь. Но тщетно. План вот — вот готов был провалиться, а все просто из-за небольшой оплошности. Единственное место, которое Саске не проверил (а должен был сделать это в первую очередь) — это крышка, которая закрывала клавиши. Как только записка была обнаружена там, он негромко хлопнул себя по лбу, в знак своей же невнимательности.       Внутри Учихи бушевал ураган, он просто не понимал, как реагировать на происходящее. Он настолько запутался, что был просто похож на безэмоциональный камень. Как можно тише и аккуратнее, все было возвращено на свои места. Саске так взмок от страха быть пойманным и от непонятных, смешанных чувств, что из его одежды можно было выжимать пот.       Возвращаясь чуть ли не вприпрыжку в комнату, он запнулся на лестнице и с грохотом покатился вниз. Теперь он проклинал сам себя еще на тысячу лет вперед. Пока он в спешке вставал и убирал записку в карман, на шум пришла мама и включила свет.       — Саске? Что случилось? — Микото приложила руку «на сердце» и посмотрела встревоженно на сына.       — А, мам, все хорошо, пошел попить воды, запнулся и упал, — Саске сглотнул вязкую слюну, — не переживай и ложись спать.       — Все точно хорошо? — мама приблизилась к Саске, намереваясь потрогать взмокший лоб.       — Мам, — Саске скривился, отстраняясь от мамы и чувствуя себя нашкодившим пятилеткой, — ложись спать.       — Ох, Саске, — Микото вздохнула, — спокойной ночи.       Саске невнятно ответил, а свет потух. Кажется, она не совсем поверила, что он шел просто попить водички. Ага, и шарил у пианино 30 минут, совсем просто так.       — Дебил, — прошипел Учиха, как бы в очередной раз ругая самого себя, за глупость, которую сделал.