Похорони меня, если сможешь

      Мир Саске рухнул, раскрошился и рассыпался на миллион атомов. Обычная записка стала отправной точкой, и обычная записка станет заключением. Он мог бы сжечь все, что нашел, уничтожить и забыть, выкинуть кольцо и никогда не вспоминать. Но забудет ли сердце, которое так сильно скучает по Итачи? Нет, не забудет. Оно будет по-дурацки ныть и болеть, заставляя своего хозяина в собственном беспомощном крике бежать от реальности. А Саске не хотел бежать, забывать, прятаться, он хотел узнать правду, даже, если ему будет больно, возможно, до смерти больно. Но, разве, ему и нии-сану всегда было легко? Разве их жизни хоть раз были чем-то розовым и мечтательным? Нет, их жизни были полны боли, разочарования и утраты близких. Они, Учихи, всегда страдали, всегда упускали что-то важно и теряли нужное, это было их личным проклятьем.       Саске сел на пол, мир кружился, а темнота обволакивала беспомощное худое тело. Он был разбит, казалось бы, обычная записка, но почему именно здесь Саске слышит ту боль, что испытал Итачи, ту злость на самого себя.       Им не хотелось расставаться, прощаться. Саске не хотелось видеть Итачи в том злополучном гробу. Тогда его мир поделился на до и после, и это самое после стало точкой, откуда и берет начало груз настоящей боли и нехватки кого-то важного. Этим важным был нии-сан, который смог стать всем и одновременно ничем для глупого младшего брата.       Кольцо Итачи было велико младшему брату, и совсем немного болталось на тонких пальцах Саске. Но это казалось правильным (?), даже, если было чем-то грязным, отвратительным и пошлым.       Учиха почувствовал все, что когда-то мог чувствовать его старший брат. От этого по телу прошла дрожь, мерзкая, холодная и до жути отвратительная. Мрак и практически полное отсутствие света давили на Саске, сковывали, душили и заставляли задыхаться. Чувства Итачи стали его, он каждой клеточкой тела чувствовал, что его брат жив, что он ждет, и обязательно дождётся.       Саске резко вскочил, неаккуратно скомкал записки, кинул в карман ветровки, что так и не снял и помчался вниз, на ходу заказывая такси. Он сбежал, сбежал из дома, сбежал от родных, сбежал от самого себя и своих грязных мыслей. Мама, которая уже спала так и не заметила, что ее сын наглым образом покинул дом, забывая сказать хотя бы одно слово на прощанье. В комнате мирно горела настольная лампа и валялся клочок бумаги, с одним лишь словом: «Люблю».       Он точно помнил, как набрал первое и последнее сообщение Наруто, но совсем не помнил, как доехал до небольшого леса, где стоял дом. Кажется, таксист, что вез Саске, даже немного испугался. Он как можно быстрее забрал деньги и нажал на газ, скорее уезжая из этого странного места.       Саске шел, светя фонариком себе под ноги, и пытаясь согреться все в той же дурацкой ветровке, что он не сменил на что — нибудь чуть теплее. Под ногами хрустели ветки, а грязь прилипала к ботинкам, и противно чавкала, заставляя Саске морщиться. Путь казался слишком долгим, мучительным и до жути выматывающим.       Он дошел, дошел до дома, где прошло его с Итачи детство и увидел теплый огонек в одном из окон первого этажа. Ступор, дурацкий ступор, и ноги, которые наполнились свинцом, не желая двигаться с места. Ему захотелось сбежать, развернуться и уйти из этого места, но что-то таинственное и одновременно родное тянуло его в дом.       Он зашел, не разуваясь прошел на этот самый огонек и увидел его. Он сидел в кресле, держа в руках чашку горячего чая, и смотря на потрескивающий камин. Идеальный низкий хвост, покатые плечи, на которые был накинут темно-коричневый тренч. Это несомненно был тот, кого он хоронил и пытался не вспоминать (ложь) весь этот год.       — Здравствуй. — голос, который он не слышал долгое время стал каким-то незнакомым, отчего Саске смутился, снова хмуря брови.       — Итачи… — тихо, шепотом произнес младший, делая шаг к брату.       Итачи встал, ставя чашку с чаем на столик и разворачиваясь к отото. Между ними рухнуло все, что только могло — миры, вселенные, другие планеты. Они мечтали увидеться слишком давно, чтобы поверить в то, что все это реальность. Саске щурился, а на его глазах выступили предательские слезы, парфюм Итачи вперемешку с дорогим чаем, начали душить младшего брата. Итачи лишь улыбнулся и сделал шаг, преодолевая расстояние между ними.       Их лбы соприкоснулись, горячий лоб Итачи и чуть прохладный Саске. Это было правильным, верным, настоящим. Тишина давила, скручивала и убивала. Итачи начал говорить, аккуратно кладя свою левую руку на затылок брата.       — Саске, я сбежал от тебя, — он сглотнул, — сбежал от чувств, что испытывал к тебе, я не хотел верить в то, что чувства к брату могут быть не только братскими.       Тепло, они оба чувствовали тепло друг друга, утопая в чувствах, словах и действиях. Все, что априори для многих неправильно стало верным путем для них, путем проб, ошибок, падений и подъемов они пришли к тому, что должно стать завершением.       — Я любил тебя, любил ни как брата, даже ни как возлюбленного или любовника, — дыхание нии-сана опаляло тонкую полоску губ Саске, — я любил тебя гораздо сильнее и больше, я не смел притронуться к тебе, сделать больно, но мне так хотелось, Саске. Я хотел страдать вместе с тобой и одновременно спрятать от всего мира, от зла, что есть в нем. Но, как итог, я сам оказался порочным злом. Запретный плод сладок, не так ли? Ты и стал моим запретным плодом. Я хотел вкусить все, все без остатка. Но я не смел сделать это, ведь я бы опорочил тебя и навсегда оттолкнул.       Саске заплакал, пустота вдруг резко исчезла, а то, что он всю жизнь называл лишь «братской любовью» стало чем-то большим.       — Я лишь хотел спасти тебя от самого себя, я хотел сбежать, но сам же, оставил эти записки, надеясь, что однажды снова увижу тебя. Может быть, эта была самая большая глупость, что я когда — либо совершал, но я желал снова быть рядом, снова видеть твои глаза и утопать в них.       Итачи очертил большим пальцем левой руки скулу Саске, а правой рукой аккуратно приподнял подбородок, заглядывая в бездну глаз младшего брата. Нии-сан невесомым поцелуем коснулся губ Саске, стараясь не опошлить свои действия. Отото молчал, будто бы осмысливая произошедшее и утопая в собственных чувствах и привязанности к Итачи.       Чувства Итачи к Саске (и наоборот) не были братски, но и не были инцестом, чем-то грязным и отвратительным. Это было что-то более возвышенное и куда более интимное. Они не желали друг друга, не хотели терзать и заниматься всякими пошлостями. Их сердца и души хотели воссоединения, заботы и прекращения пребывания в холодном, душащем одиночестве.       — Я всегда желал тебе счастья, может быть, теплого одиночества где — нибудь на берегу моря, но отпускать тебя так просто я был не готов. Желание быть рядом уничтожило ту стену, что я строил с самого детства, ведь я не хотел стать жестоким тираном-братцем, который нагнет тебя и будет насиловать как душу, так и тело. Я не хотел тебе делать больно опять или снова, неважно. Но снова терять я тебя больше не хочу, Саске.       Итачи отстранился, отходя к соседнему креслу, на котором в детстве сидел Саске, и взял оттуда два небольших револьвера*.       — Саске, — Итачи положил в ладонь брата один из револьверов, — ты можешь уйти, но, тогда, тебе придется на всегда похоронить меня, забыть, уничтожить и жить дальше. Ты согласен на это, мой глупый младший брат?       Тишина, снова давящая, тяжелая и совсем не нравящаяся Саске, она преследовала его и Итачи, медленно сжирала, уничтожая. Он не хотел уходить, хоронить нии-сана и забывать прошлое, он хотел быть рядом с ним. Навсегда.       И это самое навсегда наступит через жалкие две минуты, когда их последний поцелуй прекратится, а два револьвера, подставленных к вискам, громко выстрелят, и два тела с сомкнутыми руками небрежно упадут на холодный и скрипучий пол старого дома.       В комнате витал трупный, слегка сладковатый запах, заставляя желудок буквально выворачиваться. Их тела нашли спустя три дня. Родители были убиты морально, мать, которая честно верила в то, что ее старший сын был мертв уже как год, лежал здесь, не менее мертвый, чем год назад, но чуть более свежий, чем бы мог быть, если бы его притащили с могилы. Отец лишь мотал головой, а иногда кивал, сам не зная чему, но будто бы правда мог дать ответ на этот вопрос. И сердца обоих родителей обливались кровью, сжимались до боли, заставляя владельцев тонуть в сумраке дома, где они когда-то всей семьей существовали, радуясь мелочам и дурацким глупостям.       А сейчас не было ни глупостей, ни мелочей, были только трупы сыновей и сладкий тошнотворный запах. И только бы Микото услышала, как Саске сбежал, только бы легла спать чуть позже, чем обычно, и кто знает, может быть все было бы как раньше. Или уже никогда бы не стало этого «как раньше»? Потому что «как раньше» просто не бывает.       Наруто, что приехал сюда с родителями Саске, знал, знал все от начала и до конца, потому что Саске первый и последний раз написал ему длинное сообщение и рассказал все. Все, начиная со смерти Итачи и заканчивая тем, что его может не стать. И ведь Узумаки не остановил его, зная, что только будет мешать и он почему-то верил Учихе, зная, что тот не пропадет в другом мире. Ведь, рядом с ним будет Итачи.       И улыбки, улыбки на лицах двух братьев давали глупую, даже дурацкую надежду на то, что те уже вместе. Вместе на другой планете, в другой вселенной, где им поистине хорошо.       Тоска была, но она была настолько невесомой, что Наруто лишь мягко улыбнулся, последний раз смотря на два трупа и их переплетенные пальцы рук. Завтра оба будут лежать в гробу. Но это лишь завтра, а сегодня есть только горечь утраты и тошнотворный запах гниющей плоти где-то в крохотном доме, посреди леса.

КОНЕЦ.