Ближе к Солнцу

— Ты серьезно думаешь, что миру придет конец? — Да. — Может, нам лечь или надеть на голову бумажные пакеты? — Если хотите. — А это поможет? — Нет. Автостопом по галактике (The Hitchhiker's Guide to the Galaxy)

      Так вот каково это — быть последним поколением людей на земле.       Лекса издает сухой смешок при этой мысли, поворачивая руль и следуя за поворотом дороги, гравий трещит как огонь под изношенными шинами её машины. Полуночное небо цвета глубокого моря — совсем не успокаивает. Все это ощущение: холодный пот и тяжелая паника, как будто все давит на неё: медленно сдвигаются стены, приближаясь все ближе и ближе. Задыхается.       Этого не может быть, потому что ничто не приближается — она не видит этого. Вообще ничего не видит — она не может в это поверить. Это всего лишь она. Она и длинный отрезок дороги впереди. Дорога и уличные фонари, отбрасывающие бледные тени на лобовое стекло, бледные тени, которые освещают её дрожащие руки на руле и пустоту соседнего сиденья.       Возможно, она что-то выпила. Она не может вспомнить.       Честно говоря, она даже не помнит, что делала сегодня утром. Не помнит, выходила ли она на улицу или просто сидела в темноте своей квартиры, как обычно, размышляя, утопая в своей бесполезной ностальгии. Она даже не знает, куда, черт возьми, едет, она просто надеется, что окажется там, где нужно.       Это был тяжелый день, чтобы чувствовать себя живой.       Все выглядит так же, как и во сне, ясно, но немного расплывчато, как будто это может измениться во что-то еще более пугающее в любую секунду. Автомобильное радио работает на малой громкости, голоса заполняют пространство, как статика или мягкий шум, и Лекса ловит фрагменты разговора. Она, на самом деле, не обращает внимания, пока, внезапно не тормозит на перекрёстке.       — Хорошо. Пожалуй, это все, дорогие слушатели. Сегодня седьмое января, две тысячи двадцать первого года, и до конца света нам осталось около двенадцати дней.       Нахмурившись, она возится с кнопками, пока голоса не становятся громче.       — Что за чертовщину ты несешь, Ник? Ты под кайфом? — Женщина смеется из динамиков, ее голос теплый и туманный, как заходящее солнце.       Лекса пропускает свой зеленый и вновь стоит на красный свет. Она сидит на пустынном перекрестке и слушает. В этот час мир кажется спит. Никаких других машин не видно, и внезапно Лекса начинает вспоминать. Когда до конца света осталось меньше двух недель, она вспоминает пару голубых глаз.       Глубокие глаза, как океаны.       Любящие голубые глаза, которые становились холодными, уставшими.       Человек по радио смеется.       — Да пошел ты, я серьезно! Судя по всему, конец света наступит дней через двенадцать или около того дней. Солнечная вспышка, говорят они.       — Кто это говорит?       — Я не знаю… ученые?       Женщина смеется.       — Ты сейчас серьезно или просто валяешь дурака?       — Я говорю по-настоящему! Это было в новостях. Я думаю, что раньше они старались молчать об этом, не хотели, чтобы устраивали беспорядки или что-то еще, что-то в чем сейчас уже и смысла нет.       В разговоре наступает пауза, и Лекса не едет дальше, даже когда светофор переключается с красного на зеленый. Она просто слушает, она просто выключает двигатель и слушает, потому что через двенадцать дней наступит конец света. Меньше чем через две недели планета будет съедена жаром Солнца. Земля свернется и исчезнет, яркое пятнышко пустоты на фоне темного неба космоса, и не важно, что она когда-то наделала ошибок. Она будет мертва.       Бум, Бум, Бум.       Анья, Октавия и Рейвен — все они будут мертвы. Господи, Лекса уже почти год не видела ни одну из них, и почти два года она не видела их всех сразу. Она проводит рукой по лицу, резко вдыхая. Когда она снова способна слушать, ведущий спрашивает собеседницу:       — Что бы ты сделала по-другому? Что бы исправила?       Внезапно слова кажутся искаженными и далекими, как будто все эмоции вышли из-под контроля, сталкиваясь друг с другом на пути к панике.       Лекса выключает радио и откидывается на спинку сиденья, погружаясь в тишину своей машины. Она тяжело дышит и никак не может успокоиться. Снаружи дорога все еще пуста, поэтому она прижимается лицом к холодному стеклу заиндевевшего окна и вдыхает, пытаясь успокоиться. Но вопрос все еще стоит.       О чем она сожалеет? Что бы она сделала по-другому?       Она даже не видит, как подъезжает другая машина.       Она просто не понимает, когда мир взрывается в потоке теплого света: как молния, рассекающая ночное небо, белое на черном, белое и черное. Её воспоминания, образы, размытые красным теплым светом, красной кровью. Её кровь. Острая медь у неё во рту, когда она кричит, и её зрение меняется и расплывается, и в ярком свете она снова видит эти голубые глаза, она видит океан, она слышит голос, говорящий ей не возвращаться, и она слышит себя, говорящую: Пошла ты, мне плевать. Она слышит, как хлопает дверь, то же самое эхо, которое появляется в каждом кошмаре.       Металл против мостовой. Плоть против костей. Ложь за ложью, ложь за ложью.       Какие-нибудь сожаления? Что бы ты сделала по-другому?       В промежутке между светом и тьмой Лексе кажется, что она нашла ответ.       ***       — Лекса, — кто-то говорит, и Лекса вздрагивает от этого звука, моргая и слегка щурясь от тусклого света. — Привет, — человек говорит снова, тихо, её голос усталый и теплый.       Лекса пытается что-то сказать в ответ, но вместо этого издает гортанный звук, моргает еще раз, чтобы сфокусировать взгляд. Она понимает, что Октавия стоит над ней, и её лицо расплывается в тусклом свете ламп на потолке. Октавия, с которой Лекса не разговаривала уже почти восемь месяцев, стоит над ней, выглядя усталой и измученной, и все еще такой, как Лекса помнит.       — У тебя выросли волосы. — Тихо замечает Лекса, приподнимая уголок рта.       — Лекса, — говорит Октавия, осторожно глядя на неё. — Ты попала в аварию.       — Я… — Лекса обрывает себя, потому что именно тогда она замечает приглушенный писк на заднем плане, отрывистое сердцебиение механизмов. На руках у неё бинты, а кожа бледно-белая. Она понимает, что видит там вены. Прямо там, на запястье. В этом есть что-то трогательное и хрупкое.       Лекса молчит, её пальцы скользят по запястью, когда она оглядывает комнату, глаза Октавии изучают её лицо. Окно рядом с её кроватью выходит на парковку, и там припарковано всего несколько машин, все они покрыты свежим снегом.       Небо, однако, хранит в себе слишком много этих холодных хлопьев.       Снег падает вниз быстрыми хлопьями, Лекса просто хочет протянуть руку и коснуться их. Она также замечает три зеленых кресла, стоящих перед окном, все они пусты, и она старается не думать слишком сильно о людях, которые, как она хотела бы, сидели там. Моргая, она поворачивается к Октавии.       — Конец света близок.       Октавия игнорирует это заявление, но смотрит на Лексу так, словно не знает, что сказать. Наконец, она вздыхает.       — Знаешь, мне позвонили, когда это случилось. Мы все так думали. Все сейчас внизу пьют кофе, я думаю, они скоро поднимутся, но мы все так перепугались, Лекса. Ты спишь уже три дня, и врачи не были уверены, что проснешься…       — Все? — Тупо спрашивает Лекса, пытаясь сесть в постели. Она морщится от боли, которая пронзает её позвоночник. Она не думает о том, что умирает. Вместо этого она снова смотрит в окно, чувствуя на себе взгляд Октавии. — Значит, они здесь? А она… она здесь?       Октавия на мгновение отводит взгляд.       — Ясно, — говорит Лекса, и это звучит резче, чем она хотела. Она снова поворачивается к Октавии, проводя рукой по волосам. —Я все понимаю. Я понимаю.              — Лекса, — говорит Октавия. Её голос внезапно кажется усталым, и Лекса не хочет его слышать. Не здесь, где она не может от неё убежать. Октавия с сожалением наклоняет голову набок, — Лекса, ты её бросила, да? И ты это прекрасно знаешь.       — Я знаю. — Лекса кивает, но смотрит на синяки на своих руках. Когда Октавия ничего не говорит, Лекса снова кивает. — Да, Октавия. Я знаю.       — Окей, — говорит Октавия и осторожно передвигает ноги Лексы, садясь на край больничной койки. На некоторое время воцаряется тишина, нарушаемая слабым писком механизмов, а затем Октавия снова говорит: — Вы четверо всегда были моей семьей. Я жила своей мечтой благодаря вам, и я… иногда я просто хочу, чтобы мы все еще были так близки, как были.       Лекса молчит, наблюдая за профилем Октавии в тускло освещенной больничной палате. И снова она не знает, что на это ответить. Она чувствует, что никогда не знает, что сказать и как оправдаться. Она знает, что это все её вина — то, что они больше не так близки. Но она не знает, как выразить это словами или объяснить, как она сожалеет обо всем этом. Она знает, что только она ответственна за то, что они больше не вместе. Она была той, кто сделала этот шаг. Она была той, кто разрушил их группу.       — Медсестры, — неожиданно тихо произносит Окти, — они сказали, что твоя машина была припаркована на перекрестке. Что это был зеленый свет, и ты… — она прерывается на медленном выдохе, поворачиваясь к Лексе с нахмуренными бровями. — А ты… Лекса, Ты этого хотела?       Лекса моргает, ничего не понимая.       — Что ты хочешь сказать?       — Я спрашиваю, хотела ли ты умереть? — спрашивает Октавия.       — Ахххх. — Лекса смеется, но это коротко, с юмором. Она не может поверить, что Октавия спрашивает её об этом. — Значит, все так говорят? Ну же, О, ты же меня лучше знаешь.       — Мне казалось, — Октавия вздыхает. — Я действительно так думала какое-то время назад.       Эти слова ударили Лексу, как кулаком в челюсть, заставив её замолчать.       Впервые с момента пробуждения она не задается вопросом: что люди говорили о ней? Она задается вопросом: кто в это поверил?       Черт…       Конец света может приближаться над кровавым горизонтом, и люди все еще будут останавливаться, чтобы посмотреть, как она разваливается. Шестнадцать. Ей было шестнадцать, когда началась и закончилась её жизнь. Она хотела бы вернуться назад.              — Окти, — говорит она через несколько минут. — Миру приходит конец.       Октавия улыбается.       — Кажется, это случилось сто лет назад?       Лекса пожимает плечами.       — Будет вспышка на Солнце.       — Да, — Октавия кивает, её пальцы лежат на голой коже лодыжки Лексы. — Я видела по телевизору, что наступил конец света, — она замолкает, качая головой и тихо смеясь. Тусклый свет, проникающий через открытое окно, превращает голубые глаза в цвета океана. — Это было как раз перед тем, как мне позвонили по поводу твоей аварии. Самый странный момент в моей жизни.       Октавия все еще улыбается, но Лекса видит её насквозь. Она видит правду в темных тенях под глазами Октавии, видит её в том, как пальцы той сжимаются вокруг её лодыжки, как будто она боится отпустить её. Лекса причинила ей боль — это так очевидно, что она готова расплакаться. Но она этого не делает.       — Мне очень жаль, — скрипит она вместо этого, придвигаясь вперед и кладя подбородок на плечо Октавии. — Мне так жаль, О.       — Мне тоже, — шепчет та, наклоняя голову так, что она упирается в лоб Лексы. — Осталось девять дней. Ты можешь в это поверить?       Лекса качает головой, но ничего не говорит. Между ними воцаряется тишина, и мысли Лексы продолжают кружиться в голове, как в аду. Она даже не знает, что думать, на чем сосредоточиться. Ей двадцать четыре года, и это самый старый возраст, который у неё когда-либо будет. Это беспокоит её не так сильно, как следовало бы. Она знает, что ей повезло больше, чем другим, знает, что погибнут многие: дети, матери и прекрасные люди будут поглощены Солнцем, но дело не в этом, а в том, что она напрасно теряет время.       Больше всего она сожалеет о потерянном времени.       Четыре года назад жизнь была прекрасна. Она просыпалась каждое утро с Солнцем, сидящим внутри неё. Но теперь все изменилось. Черт. Когда Лекса, наконец, говорит, её слова со слезами падают на кожу Октавии.       — Как она там?       Удивленный взгляд пронзительных глаз скользит вниз, когда она ерзает на больничной койке, словно пытаясь уйти от ответа.       — Лекса… — начинает она.       — Я просто хочу знать, как она, О. Ну и как она?       Октавия, кажется, задумывается на мгновение, прежде чем пожать плечами и снова посмотреть на мир за окном. Вот так бледный свет проникает внутрь и делает её глаза насыщенными и глубокими.       — С ней всё хорошо, — наконец, отвечает она. Лекса кивает, радуясь этому.       — Ты с ней говорила?       — Да, я разговаривала с ней по телефону сегодня утром, — О отвечает, и тут она спохватывается, вздыхает и щиплет себя за переносицу. — Зачем ты это делаешь, Лекса? Прошло уже столько времени.       — Я знаю, — соглашается та, хотя прошло всего пять минут. — Я просто…       — Ты понятия не имеешь! — Октавия встает с кровати и подходит к окну. Лекса наблюдает, как её тело становится неясным силуэтом на фоне приглушенного блеска матового стекла, черным на фоне бледно-белого и синего. — Ты не видела её после того, как ушла. — Говорит Октавия, наблюдая, как снаружи крутится снег, — Она была разбита, Лекса. Она была уничтожена, и вот она, наконец, снова близка к норме. Я не хочу, чтобы это изменилось.       — Как будто у меня есть время что-то изменить, — огрызается Лекса, и слова звучат резко. Она раздражена, хотя и не имеет на это права. — Я знаю, что облажалась, Октавия. Хорошо? Я знаю, что совершила ошибку, но я… черт, я просто чувствовала, что она никогда не заботилась обо мне…       — Скажи это еще раз, Лекса, и я убью тебя еще до того, как Солнце приблизится. — Голос Октавии ровный, но за ним стоит какая-то тяжесть, тяжелая и обжигающая. Лекса наблюдает, как та вздыхает, прижимаясь головой к холодному стеклу окна. — Черт, Лекса, ты же знаешь, что она чертовски любила тебя. Мы все это знали. Но тебе не помешало это растоптать её.       Октавия произносит эти слова, а потом они, кажется, разбиваются о холодный кафель больничной палаты, как осколки стекла, кусочки правды, которые Лекса не хотела слышать.       Лекса даже не знает, что сказать.       Она просто думает, что, очевидно, Октавия не понимает её. Очевидно, Октавия не понимает, каково это — чувствовать стыд за то, что не можешь признаться, что та кого ты всегда любила не поддерживала тебя.       — Я ушла, я просто сука.       Октавия тихо вздыхает, все еще глядя в окно.       — Нет, это не так. Я просто… все, что я пытаюсь сказать, это то, что она любила тебя. Она обожала тебя. И я знаю, что она заботилась о тебе так же сильно, как и ты о ней…       — Прекрати! — Кричит Лекса, пораженная резкостью собственного голоса. Гнев полыхает в груди, где раньше была грусть, ярко—красная, и Лекса просто… она не может сделать это прямо сейчас. Она не может ругаться с Октавией, когда наступает конец света. Сглотнув, она прислоняет голову к стене и смотрит на затылок подруги. — Я просто не думаю, что смогу умереть, не попрощавшись, О.       Октавия оборачивается, насторожившись.       — Я… я хочу спросить тебя кое о чем? — Лекса кивает, — ты все еще любишь её?       — Я что? — Лекса заикается, застигнутая врасплох.       — Это простой вопрос, Лекса. Ты все еще любишь её?       Лексе кажется, что это вопрос с подвохом, поэтому она моргает, её кулаки сжимаются от нервного ощущения, которое покалывает на кончиках в её пальцев.       — Что ты хочешь от меня услышать, Блейк?       Та вздыхает и качает головой.       — Нет правильного или неправильного ответа. Я просто хочу знать.       — Хорошо, — медленно произносит Лекса и, даже не подумав, добавляет: — тогда, нет.              — Нет? — Повторяет Октавия ровным голосом. — Неужели?       — Да, правда. — Лекса говорит, и она чувствует, что это должно быть правдой, но она не уверена. Во рту появляется тяжесть: на языке, как будто что-то давит на него. Она старается не думать об этом слишком много, потому что прошло уже много времени, а также потому, что миру приходит конец. Она ушла, и теперь миру приходит конец. Нет времени на то, что она думает, что может чувствовать. Октавия все еще смотрит на неё, поэтому Лекса продолжает, пытаясь улыбнуться. — Октавия, я серьезно.       Октавия замирает на мгновение, прежде чем громко вздохнуть, и Лекса задается вопросом, когда она стала настолько взрослой. Но ничего не говорит, когда Октавия вытирает лицо рукой, хмуро поворачиваясь к ней.       — Она не будет рада тебя видеть.       Лекса кивает, но в животе у неё вдруг становится тяжело, будто скручивает все внутренности в тугой узел, пуская боль по позвоночнику в самую голову.       — Ничего страшного.       Октавия снова поворачивается лицом к окну, и через мгновение дверь открывается, и в комнату входят Рейвен и Анья, обе с двумя чашками кофе в руках. У Лексы перехватило дыхание, когда она увидела двух своих лучших подруг, которые впервые за много лет были здесь с ней, с чашкой кофе для неё, хотя они даже не были уверены, что она очнется.       — Привет, — улыбается она, и её голос звучит тихо.       — Рада тебя видеть. Я рада, что ты в порядке. — Сначала говорит Анья, улыбаясь — Хороший повод увидится, не так ли?       Лекса кивает, улыбаясь еще шире.       — У тебя светлые волосы, заноза, — Анья громко смеется, швыряя скомканную салфетку в голову подруги.       Лекса хихикает, пряча салфетку, а потом смотрит, как Анья подходит к Октавии и протягивает ей чашку. Октавия берет чашку, улыбаясь с такой теплотой, что Лекса почти задается вопросом, не пропустила ли она что-нибудь, но тут Рейвен садится на край больничной койки, переключая внимание на себя.       — Посмотри, кто, наконец, решил присоединиться к нам. — Рейес ухмыляется, передавая Лексе чашку кофе. — Пей, красотка, ты выглядишь ужасно.       Лекса закатывает глаза, но улыбается, беря чашку и поднося её к губам. Пар поднимается вверх, влажный и теплый, и она морщится от легкого ожога, когда делает глоток; кофе горчит в горле и обжигает по пути вниз.       — Ты всё еще помнишь? — Спрашивает она, сглатывая.       Рейвен пожимает плечами.       — С молоком, без сахара, верно?       — Именно так я и пью, — говорит Лекса, делая еще один глоток. Почти удивительно для неё, что Рейвен помнит, как она пьет свой кофе. Это просто. У неё хорошие друзья. — Спасибо.       — Самое меньшее, что я могу сделать для последнего больничного пациента в этом мире. — Рейвен хихикает.       Лекса смеется, а потом все стихает. Это тяжелая тишина, неловкая от вопросов, которые не были заданы. Так странно думать, что Лекса давно не видела этих людей — подруг, с которыми она когда-то проводила каждую минуту своей жизни, которых она когда-то любила, жила ими. Ей было шестнадцать, когда она решила попытать удачу на музыкальном шоу — она не знала, что это перевернет не только её жизнь, но и жизни этих людей. Она не знает, как спустя четыре года головокружительного успеха смогла просто уйти. Нет… знает, но больше не понимает. Она задается вопросом, как она позволила дойти до момента, что ей приходится задаться вопросом: есть ли какая-то надежда, на то, что они простят её. Она очень на это надеется.       — Ну, занозы с одного полена, — внезапно говорит Октавия, хлопая в ладоши и отворачиваясь от окна, — я полагаю, мы не можем позволить миру погибнуть раньше, чем произойдет воссоединение старой деревяшки?       Рейвен поднимает брови.       — Путешествие в никуда? Я в деле.       Анья с улыбкой прислоняется к окну.       — Да, я за.       Октавия смотрит на Лексу, и та просто кивает.       — Отлично, — Октавия говорит последней. — Тогда поехали.