Ближе к Солнцу

Ты думаешь, что это всё вечно. Люди, машины, асфальт. Но это не так. Однажды это всё исчезнет. Даже небо. Доктор Кто (Doctor Who) (2005)

      ***       Поскольку руки Лексы были окровавлены и ушиблены во время аварии, Октавия дает ей сменную чистую одежду: черные джинсы и бежевый джемпер, почему-то теплый и пахнущий лавандой. Такое ощущение, что их только что вынули из сушилки, и Лекса знает, что это такая мелочь, но все же. Это очень мило. Это очень приятно. Она раздевается в больничной ванной, морщась от прохладного воздуха, от которого по коже бегут мурашки, и старается не слишком часто смотреть на себя в зеркало. До сих пор она видела лишь проблески — осколки того, кем она стала. Зеленые глаза больше не блестят — исчезло всё от чего они сияли. Бледная кожа, белая и полупрозрачная. Она выглядит больной, честно говоря, она выглядит измученной, и она признает это.       — Черт, — она дышит сипло, глядя на свои синяки в отражении.       Они покрывают её тело, как созвездия, как слияние синего и фиолетового, как целые галактики, разросшиеся по её грудной клетке. Лекса никогда не считала себя романтиком, на самом деле, но это чертовски поэтично: мысль о том, что нечто столь прекрасное может причинить ей такую сильную боль. Как Солнце Земле.       Моргая, она отворачивается от своего отражения и не оглядывается на зеркало, даже когда одевается. Она не оглядывается, даже когда моет руки и опускает лицо вниз. После этого она складывает больничный халат и оставляет его на какой-то тележке возле кабинета медсестры, и она не уверена, что кто-нибудь еще прикоснется к той ткани.       ***       Они останавливаются на бензоколонке в глуши, более чем в двух часах езды от места назначения, и все заходят внутрь, чтобы купить еду, в то время как Лекса сидит на пассажирском сиденье машины Октавии, прижавшись лбом к стеклу окна.       Надо позвонить маме, решает она.       Октавия рассказала ей о несчастном случае, и она также сказала ей, что Лекса в порядке, но та все равно должна позвонить ей. Она её дочь, и до конца света осталось девять дней. Она знает, что не сможет увидеться с ней, особенно учитывая, что в последний раз, когда они разговаривали — почти два месяца назад — она говорила о поездке в Альпы.       «Хочу увидеть горы, — сказала она.       Хочу увидеть море, — подумала Лекса.       Лексе просто необходимо услышать её голос.       Она хочет услышать тот самый голос: мягкий, певучий и теплый, как в детстве, когда её маленькая рука все еще сжимала её палец и она бежала, чтобы не отстать. Вздохнув, она достает из кармана мобильник, набирает её номер и подносит к уху. Мама берет трубку на втором гудке.       — Алло? — Ее голос теплый и знакомый, заглушенный шумом на другом конце провода, жизнью, частью которой Лекса больше не является.       — Эй, — она дышит сквозь слезы, закрыв глаза. — Это я.       — Лекса? — Спрашивает Маргарет срывающимся голосом. — Лекса, детка?       — Да, да, привет, мам.       — О, Лекса, — говорит она, и голос у нее грустный, но та почему-то чувствует, что мама улыбается. — Я слышала о твоем несчастном случае, дорогая. У меня чуть не случился сердечный приступ, пока Окти не сказала мне, что с тобой все в порядке. Они закрыли аэропорты, иначе, знаешь, я бы была рядом…       — Боже, ты такая мама, ты это знаешь? — Лекса смеется, её глаза закрыты, и она щиплет себя за переносицу. И все же она рада, что слышит родной голос. — Не беспокойся обо мне, ладно?       — Лекса? — Тихо спрашивает Маргарет. — Ты в порядке?       — Да, конечно, я в порядке, — говорит Лекса, потирая веки. Она медленно вздыхает, не очень-то хочет сейчас говорить о себе. — Ты же знаешь, что наступил конец света, мама?       — Я что-то такое слышала, — она растягивает слоги, и Лекса улыбается, чувствуя, как всё это знакомо. Она вдруг так сильно скучает по ней. — Пожалуй, я пойду в горы. Я так и не научилась кататься на сноуборде.       Лекса хихикает: она представляет свою мать в беспорядочном комке снега.       — Жаль, что я не могу быть там, с тобой.       — Мне тоже, любимая, — Маргарет вздыхает, и на минуту воцаряется тишина, прежде чем она снова заговорит. — Но я думаю, что тебе нужно быть где-то еще?       Лекса слышит всё, чего она не договаривает, и открывает глаза шире, все еще прижимаясь лбом к холодному окну. Небо за окном темнеет, из бледно-голубого превращается в густо-серое, и она видит подруг в витрине круглосуточного магазина, ожидающих оплаты на кассе. Её желудок скрутило в узел.       — Она ненавидит меня, мама, — говорит Лекса, и эти слова кажутся слишком громкими на фоне тишины в машине. Каким-то образом они отдаются эхом снаружи. Они кажутся правдивыми и её голос срывается. — Я действительно думаю, что на этот раз она ненавидит меня.       — Она никогда не сможет возненавидеть тебя, Лекса, — произносит Маргарет ласково, — ты же знаешь?       Лекса качает головой, как будто она её видит.       — Ты не слышала, что я ей наговорила.       — И я не хочу слышать. Мне это не нужно, — отвечает она слишком быстро. — Лекса, я знала, как сильно ты её любишь, с того самого момента, как ты впервые произнесла её имя.       Лекса смеется, и этот звук застревает у неё в горле.       — Мама…       — Ты пришла домой и рассказала мне о ней, и ты была такой очарованной, Лекса. Тебе было шестнадцать лет, и у тебя была самая настоящая первая любовь, — Маргарет замолкает в нерешительности. — Знаешь, когда твоя карьера пошла в гору, я так тобой гордилась. Я и сейчас горжусь, мне жаль, что она этого не видела…       — Мне тоже…       — Но она пыталась, — перебивает мама, — она хотела быть рядом. Она старалась, и это было нелегко для вас обеих.       Лекса снова закрывает глаза, пытаясь успокоиться. Но это бесполезно. Ей кажется, что все вокруг рушится, просто рушится.       — Боже, я все испортила…       — Ты можешь все исправить, Лекса. Просто дай ей знать, что ты чувствуешь…       — Я не могу, мама. Уже слишком поздно.       — Разве ты не понимаешь, Лекса? Так и должно быть… — Отвечает Маргарет, телефонные помехи затуманивают её слова. — Ты должна всё исправить, Лекса, иначе умрешь грустной, маленькой и несчастной и это не то, что я хочу для тебя.       — Да, — она соглашается, не утруждая себя объяснениями, что ей двадцать четыре года и это означает, что она уже не маленькая. Сейчас все, чего она хочет — это снова стать ребенком и начать все сначала. Она резко выдыхает, когда помехи становятся громче. — Да, мам? Мама?       — Что? — Слово разбивается на части расстоянием.       — Помехи, — Лекса снова говорит: — Я не слышу тебя.       — Черт… — её мама говорит быстро, наконец-то понимая. — О, хорошо, я люблю тебя. Эм, Я думаю, если у меня не будет возможности поговорить с тобой еще раз… ну, просто знай, что я люблю тебя, Лекса. Я тебя так сильно люблю. Я не смогла бы гордиться тобой больше, даже если бы попыталась. Я так горжусь тобой. Ты — самое счастливое мгновение в моей жизни.       — Я тоже тебя люблю, — говорит Лекса.       А потом её мама начинает плакать: тяжелые рыдания, которые звучат как грохот волн по телефонной линии. Это такой отчаянный звук, который может издать только отчаявшаяся мать, такой крик, который случается, когда осознаешь, что часть сердца умирает отдельно от тебя — на другом конце света, слишком далеко, чтобы они могли дотянуться. Она хотела бы, чтобы мама могла быть рядом. Дыхание Лексы прерывается на медленном выдохе.       — Я люблю тебя, мама. Но я не прощаюсь, мы еще увидимся…       — Боже, я помню, как ты училась ходить, — Маргарет смеется сквозь слезы, почти истерично. Помехи становятся громче. — Ты была так счастлива, ты всегда была так счастлива. Моя маленькая девочка…       — Я знаю, мам. Я знаю. Спасибо тебе за все.       При этих словах Маргарет плачет еще громче, и Лекса чувствует, как это глубоко пронзает её, разрезая на куски.       — Я люблю тебя… — А потом её голос прерывается глухим гудком телефона, пустые помехи заполняют пространство, и Лекса прерывисто выдыхает, засовывая телефон в карман и откидываясь на спинку пассажирского сиденья.       — Боже, — Она дышит, проводя рукой по лицу на грани паники, — Боже…       Лекса приказывает себе не плакать, и через пять минут, когда все выходят из магазина и направляются к машине, она все еще плачет. Она закрывает глаза и притворяется спящей, стараясь держать дыхание под контролем.       ***       — Как скоро мы будем там? — спрашивает Рейвен, и её голос сквозь туман в голове проникает в сознание Лексы с заднего сиденья машины.       Небо бледно-розового цвета. Сумерки загущаются над заснеженными соснами, которые окружают открытую дорогу по обе стороны от них, и Лекса усмехается, когда Октавия раздраженно вздыхает с водительского сиденья.       — Вычти пять минут из моего последнего ответа, Рейвен.       Анья улыбается, и Рейвен закатывает глаза, бросая кусочек шоколада в затылок Октавии.       — Ты заноза.       Октавия смеется, и через мгновение в машине снова становится тише и тише и тише. Время, кажется, тянется медленно, секунды перетекают в минуты, а затем останавливаются, совсем ненадолго. Лекса не уверена, хочет ли она вообще ехать туда, куда они едут. Она еще не знает, где именно живет Кларк, и не уверена, захочет ли когда-нибудь узнать. Странно, что она решилась взглянуть в лицо своему прошлому — такое чувство, будто она направляется прямо к Солнцу, словно она кричит: давай, сожги меня, я этого заслуживаю.       И она это заслужила, что бы ни случилось.       Дыхание Лексы белеет в воздухе, и все окна покрыты инеем, за исключением лобового стекла. Дорога видна сквозь него, кажется она, заканчивается у линии горизонта, где высокие заснеженные деревья нависают над их головами, отбрасывая тени на их лица. Анья и Рейвен свернулись под стеганым одеялом на заднем сиденье, освещенные слабым солнечным светом, проникающим через окна.       — Октавия, пожалуйста, включи радио, — через долгие минуты тишины просит Анья.       Октавия знает, и Лекса не может поверить, что Анья только что сказала — пожалуйста. Она не комментирует: вместо этого прислоняет голову к окну, крепко зажмурившись и прислушиваясь. Знакомый голос говорит по радио, и Лекса понимает, что это тот же самый парень, что и в ночь аварии, Ник. Он такой же громкий и веселый, как всегда, как будто новость, которую он сообщил, не навела панику в душах людей. Она знает, что парень ни в чем не виноват, но все равно чувствует себя немного отстраненной, немного мертвой.       — Хорошо, у нас есть Кэти на второй линии, — говорит Ник: его голос доносится из динамиков.       — Алло? Ты здесь?       — Да, я здесь, — отвечает голос: нервный женский.       — Прара-прара. Это Ник из «Ночного Радио», надеюсь, вы надеялись связаться со мной. О чем ты хочешь меня спросить?       — Привет, да. Я… я мне просто интересно, что будет происходить через девять дней? Я ни как не могу понять.       Ник снисходительно смеется.       — Ну что ж, милая, скоро наступит конец света и всё, больше ничего.       — О, да, конечно, но я… как это произойдет? Что-то говорили о вспышке на Солнце? Мы сгорим?       — Да, именно так они и говорят, Кэти. Солнечные вспышки случаются все время, но эта… эта будет очень мощной. — Ник смеется, как будто это какая-то забавная тема, и Лекса находит его довольно раздражающим. — Не думаю, что если это будет не так мы сможем пойти с этим в суд.       — Да, наверное, — медленно произносит Кэти.       — Ну, может, ты хочешь выбрать песню? Есть особые пожелания на конец света?       — Хм, — начинает Кэти. — ГМ, конечно. Не могли бы вы поставить песню Александры?       Атмосфера в машине меняется, становится тяжелее, и Ник громко смеется по радио.       — Отлично, — Ник соглашается, напевая. — Погоди, а она не пыталась на днях покончить с собой? С ней всегда что-то новенькое. Где-то был пост, что ей отказала еще одна из подружек? Наверное, не смогла с этим справиться.       Ник перестает смеяться, и внезапно атмосфера в машине взрывается, и Октавия выключает радио, говоря: мы не должны слушать его, а Анья бормочет: он чертов придурок, Лекса, не обращай на это внимания.       — Все в порядке, — честно говорит Лекса. — Я к этому привыкла.       Она все еще чувствует онемение от холода или чего-то еще, она не уверена. Она не понимает, почему говорят о её личной жизни, когда мир вот-вот погибнет, и все же она не может позволить себе даже пожаловаться. В конце концов, именно этого она и хотела — яркого света, музыки и переполненных концертных площадок. Она хотела быть иконой. Кем-то, на кого можно равняться. Она хотела всего этого, а в итоге лишь потеряла себя.       Она не была готова к славе. И это самое странное, потому что раньше она чувствовала, что это легко. Как будто она с легким сердцем в глазах и любовью в голосе была на каждой площадке, и что это просто излучалось, повсюду. Октавия сжимает колено Лексы, моргая.       — Мы знаем, что это неправда.       — Я знаю, — соглашается Лекса, потому что так оно и есть.       Тишина вновь окутывает, давит, а они продолжают ехать. Небо темнеет, когда деревья начинают редеть, внешний мир пролетает за окнами в размытом небе и покрытых инеем сосновых иголках. Рейвен и Анья уснули на заднем сиденье, а Лекса прижимает ладони ко рту, дыша теплом. Обогреватель Октавии, определенно, сломан.       — Кстати, долго еще? — Спрашивает Лекса, оглядываясь по сторонам. Это место не кажется ей знакомым, но в то же время оно не ново. Все эти картинки пролетающих мимо деревьев и магазинов — Лекса испытывает чувство ностальгии.       — Двадцать минут, я думаю, — Октавия не отрывает глаз от дороги.       Лекса кивает, но чувствует, что её вот-вот вырвет. Опустив стекло, она высовывается наружу и закрывает глаза от холодного зимнего воздуха, который вливается в машину, легкая дрожь пробегает по её телу. В животе все переворачивается от тошноты, поэтому она вдыхает морозный воздух, задерживает дыхание, пытаясь успокоиться. Кажется, будто они только вчера вместе ходили в поход — она помнит яркие огни и туманное ощущение лета в воздухе, музыку, такую громкую, что она чувствовала ее всем телом. И она вспоминает палатку, их близость, то, как сердце билось у неё в груди, когда они придвигались все ближе и ближе, руки путались в волосах, раскрасневшиеся груди прижимались друг к другу, раскрытые губы целовали в темноте.       С тех пор прошло почти шесть лет. Конец света, и у них никогда больше не будет лета. Боже.       Лекса пытается выровнять дыхание, но не может, просто не может, поэтому она держит голову за окном, а вьющиеся волосы развеваются вокруг её лица. Воздух громко звенит у неё в ушах, и она пытается снова услышать хоть что-то, пытается думать о чем-нибудь другом, но это бесполезно.       — Ты не сказала ей, что я приеду? — она кричит, перекрывая шум.       — Нет, — кричит в ответ Октавия. — Ты думаешь я должна была это сделать?       Лекса не отвечает, она просто открывает глаза и делает глубокий вдох. Последний раз они разговаривали около года назад, когда Лекса была пьяна и зла, и у неё был телефон. Она не помнит, что именно сказала, но помнит крики, громкость, слова, которые летели, как пули, глубоко вонзаясь и разрывая в кровь. В последний раз они видели друг друга — это было два года назад. Лекса старается не думать слишком много о том дне. Это была мешанина из камер и бессвязных разговоров, все было заранее записано и расписано по сценарию. Фанаты сходили с ума, и Лекса чувствовала себя виноватой.       — Ладно, приехали, — говорит Октавия, когда небо становится темно-синим и они подъезжают к обочине незнакомой дороги. Гул мотора стихает, когда она вытаскивает ключи из замка зажигания и засовывает их обратно в карман, воздух выходит из её горла маленькими белыми облачками, когда она потирает руки, чтобы согреться. Взглянув на Лексу, она приподнимает бровь. — Как ты себя чувствуешь?       — Как будто мир может погибнуть прямо сейчас, и я всё равно не буду в порядке, — отвечает Лекса, игнорируя узел нервов, который скручивается в её животе каждый раз, когда она открывает рот. Она смотрит в окно на большой дом, стоящий на другой стороне покрытой слякотью дороги. Это в конце длинной дороги, окруженной только заснеженными деревьями, и листья плюща змеятся по бокам и вокруг окон, все еще зеленые в середине зимы. Это прекрасный дом. Лекса выдыхает и медленно качает головой. — Я не могу этого сделать, О…       — Мы не повернем назад, если ты это хочешь сказать, — обрывает Блейк.       — Ты хочешь, чтобы мы пошли первыми, Лекса? — Спрашивает Анья.       — Возможно, так будет лучше, — добавляет Рейвен, положив голову на плечо Аньй. — Мы могли бы проверить оружие в её доме и спрятать ножи.       — И это я заноза? — О негодует.       — Нет. — Лекса качает головой, отвечая сразу на всё. — Нет, просто дайте мне секунду.       Двенадцать минут спустя она, наконец, выходит из машины: её ноги в сапогах хрустят по снегу, когда она медленно идет по дорожке к двери. Высокие сосны окружают её с обеих сторон, и она продолжает идти, просто заставляет себя продолжать идти. Она никогда не была в доме Кларк, и она не понимает, как далеко он находится в лесу, пока не пытается добраться до двери — дорожка кажется бесконечной. Сегодня на улице кромешная тьма, но полная луна дает достаточно света, чтобы она могла видеть. Когда Лекса достигает нижней ступеньки крыльца, она останавливается, думая, что все еще может повернуть назад. Она думает об этом, но затем в доме вспыхивает свет, и Лекса застывает на месте, когда дверь распахивается, а её нижняя часть скребет по заснеженному крыльцу. Снаружи льется теплый оранжевый свет, и Лекса видит, как девушка, которую она любила выходит из дома. Её лицо размыто ночью, но Лекса все еще видит его ясно, каким—то образом — голубые глаза, кажется, светят, как прожекторы, прорезая снег и холод. Лекса даже не может в это поверить. Её сердце застряло в горле, и она думает, что может упасть, потому что она знает этот силуэт, она знает её мягкие очертания, как знает свое собственное имя.       — Октавия? — Спрашивает Кларк с улыбкой в голосе, проходя немного дальше и прислоняясь плечом к открытой двери. — Блейк, это ты? Мне показалось, я видела, как подъехала твоя машина…       Лекса делает еще один шаг, подталкиваемая невидимой силой, той, что она не может контролировать, и свет изнутри скользит по её лицу, освещая его, заставляя сфокусироваться. Улыбка исчезает с лица Кларк так быстро, что Лексе кажется, будто её никогда и не было. Кларк пристально смотрит на неё, а Лекса не может пошевелиться. Теперь она чувствует себя полной идиоткой, появившись в доме Кларк, когда через девять дней наступит конец света.       — Лекса? — наконец произносит Кларк, и это слово звучит как-то странно.       Лекса даже не может говорить. Кларк только что произнесла её имя впервые за долгое время. Она смотрит на Кларк с замиранием сердца, и Кларк выглядит точно так же, как она помнит, но тоже по—другому: может быть, старше. Она одета по-домашнему, черную футболку с длинным рукавом и спортивные штаны, и тени играют на ней, заставляют казаться более мягкой теплой и домашней, чем всегда было.       — Помолчали и теперь тебе пора, — говорит Кларк.       Лекса спотыкается, внезапно забывая, что умела говорить.       — Нет, просто подожди…       Кларк злится, и Лекса теперь ясно видит это в свете фонаря, а еще то, что её щеки раскраснелись от холода или смущения. Рядом с дверью есть патио, скрытое снегом, и Лекса так много хочет сказать, но по какой-то причине она не может заставить себя произнести слова вслух. Не сейчас, когда этот момент кажется таким острым, таким хрупким.       — Конец света близок, Кларк, — говорит она вместо миллиона других вещей.       Кларк не сразу отвечает. Она просто скрещивает руки на груди и со вздохом прислоняется спиной к открытой двери.       — Девять дней, правильно?       — Да, — шепчет Лекса, шлепая носком ботинка по замерзшей слякоти. На мгновение вокруг них воцаряется тишина, снег падает, как пепел, с чернильно-голубого неба над головой, и Лекса думает, что должна сказать что-нибудь, что угодно, о том, как она чертовски сожалеет. Момент кажется напряженным, неестественным, но она пытается: — Кларк…       — Грифиндор! — прерывает разговор Рейес, и Лекса оборачивается, чтобы увидеть, как та идет по дорожке, засунув руки в карманы своей куртки. — Давно не виделись, солнышко. Как ты поживаешь?       И Лекса не упускает из виду, как Кларк внезапно загорается, розовые губы растягиваются в подобии улыбки, которая раньше была только для неё. И, черт возьми, это больно.       — Заткнись, Рейвен. Я видела тебя буквально на днях.       Нет, Лекса не скучает. Она видит это, и странное чувство охватывает её, когда она вспоминает, что спросила та женщина по радио в ночь аварии, как раз перед тем, как она отключилась.       Что бы ты сделала по-другому? Что бы исправила?       — Там еще парочка заноз, — произносит Рейвен, когда Лекса снова начинает слушать.       — Серьезно? — переспрашивает Кларк, приподнимаясь на цыпочки и глядя вдаль. Лекса проследила за её взглядом и, обернувшись, заметила, что машина Октавии все еще видна сквозь просветы между заснеженными деревьями. Послышался отдаленный звук открывающейся и захлопывающейся дверцы машины, а затем слабый шум разговора, когда Кларк добавила: — Да, Рей, рада вам троим. — Рейвен поднимается по ступенькам крыльца, снег хрустит под её сапогами, и она обнимает Кларк.       — Увидится с тобой за пару дней до конца света, очевидно, это была идея Лексы…       Лекса качает головой, желая, чтобы Рейвен просто замолчала.              — Это было не так…       — Ты тоже можешь войти, — неожиданно говорит Кларк, и её улыбка исчезает. Она смотрит на Рейвен, даже не глядя на Лексу. — Только потому, что здесь чертовски холодно, а у О не работает печка в машине.       — Холодно, — соглашается Рейвен, улыбаясь, хотя её зубы стучат, — пойдемте.       Лекса смотрит, как Кларк отходит от двери и поворачивает обратно внутрь, Рейвен следует за ней. А потом есть небольшой промежуток времени, пока Лекса стоит одна перед лестницей — Анья и Октавия все еще выглядят темными пятнышками на фоне приглушенной белизны деревьев вдали — и она просто хочет лечь в снег и спать, пока солнце не растопит этот холод и не поглотит её целиком.       Она не была уверена, чего ожидать от Кларк, но она не ожидала этого — почти вежливой усталости, как будто Кларк сыта по горло, но не хочет утруждать себя ссорой или эмоциями, потому что Лекса этого не стоит, или потому что Лекса ничего не стоит. Особенно сейчас, когда наступил конец света. Возможно, для Кларк Лекса была ошибкой, совершенной, когда они были слишком молоды. Эта мысль ранит больше всего на свете. И Лекса даже не знает, где на самом деле находятся её мысли. Они просто плавают в голове, темнота ищет темноту, свет теряется, и она пытается не думать слишком много о том, как Кларк выглядит сейчас и что это делает с её сердцем и душой.       — Ты идешь в дом? — Внезапно спрашивает Октавия, и снег хрустит под её сапогами, когда она поднимается на крыльцо. Анья стоит рядом с ней, и оба их лица раскраснелись под косым светом, падающим изнутри, снежинки рассыпались по их ресницам, как пыль.       — Да, — говорит Лекса через мгновение сипло, — конечно, да.       И заходит, чтобы провести оставшиеся девять дней своей жизни с … с самыми близкими людьми.