Ближе к Солнцу

Не важно, где ты живешь. Не важно, во что ты веришь. Одна дата объединит нас всех. из к-ф 2012

      ***       Небо темнеет, когда их знакомые и мало знакомые люди начинают прибывать.       Они медленно просачиваются внутрь, заполняя кухню, гостиную и прихожую одновременно, как рыбы в слишком маленьком пруду. Лекса не видит никого из своих знакомых и думает, что многие люди пронюхали о вечеринке и просто решили прийти потому, что миру приходит конец, и потому что больше делать нечего.       Но Лекса всегда любила это чувство предвкушения в начале вечеринки. Вечеринки заканчиваются, а потом она просыпается на следующее утро и засыпает в ту же ночь, Солнце встает и садится, пока всё не превращается в размытое пятно дня и ночи, тогда и сейчас, того, что могло бы быть и что есть на самом деле.       Дом Кларк сегодня кажется больше.       Несмотря на всех этих людей и музыку, играющую так громко, что Лекса чувствует её в своих костях, каждая комната, кажется, ведет куда-то еще, в темноту или в цветные огни и смех, и все это кажется новым и незнакомым, хотя Лекса здесь уже больше недели. Когда она добирается до кухни, то видит людей, сгрудившихся вокруг бочонка. Рейвен там, с кучей людей, которых Лекса не узнает. Они все смеются, разговаривают и кричат, но звуки сливаются в один, пока не становятся одним звуком: пока все это не становится фоновым шумом. Пластиковые стаканчики разбросаны по всему полу вместе с пивными банками и картофельными чипсами, и Лекса рада, что ей не придется убирать беспорядок.       Это глупо — никому не придётся.       Сквозь стекло балконной двери она различает силуэты людей, стоящих снаружи, разговаривающих и курящих, закутанных в зимние куртки, оранжевые кончики их сигарет ярко светятся на фоне черного, как смоль, неба. Никто не знаком, но Лекса счастлива. Все её тело гудит, когда музыка бьет по ушам, сотрясая полы и потолки, и она улыбается без причины, оставаясь на кухне достаточно долго, чтобы наполнить свою чашку чем-то шипучим и крепким, прежде чем уйти, проталкиваясь через толпу. Пока она пробирается через дом, мимо неё быстро проносятся какие-то люди, обрывки разговоров и смеха, прикосновение пальто и зимних курток к коже, запах пива и дыма, пьянящий и туманный, все кружится и кружится вместе, вызывая эйфорию.       Добравшись до гостиной, она останавливается в дверях и встает на цыпочки, ища кого-нибудь знакомого. Люди оглядываются на неё из-под капюшонов, прежде чем снова отвернуться, их тела двигаются в такт музыке. Потолок высокий, и там крутится диско-шар, один из тех дешевых, которые Рейвен купила. Они разливают узоры цветов по всей комнате, лучи красного и синего света, которые ударяются о тела и отскакивают назад, собираясь в кучу на стенах, превращая все в лабиринт цвета и темноты.       Она всматривается в темноту, замечая, что стулья отодвинуты к дальней стене, и что кофейный столик тоже там, уже заваленный пустыми рюмками и пластиковыми стаканчиками. Свет меняется, и Лекса замечает в толпе Октавию и Анью. Их силуэты окаймлены красным светом, лбы прижаты друг к другу, когда они танцуют, окруженные людьми со всех сторон. Анья держит сигарету в зубах, но её глаза кажутся тяжелыми, когда она наблюдает за Октавией, убирая сигарету за мгновение до того, как их губы встречаются в медленном поцелуе.       Лекса отворачивается. Она должна, потому что это как-то уединенно, даже несмотря на то, что они стоят посреди переполненной комнаты. Но все равно, она ухмыляется, как идиотка, не может даже поверить, что им потребовалось так много времени, чтобы собраться вместе. Мгновение спустя она видит, как Кларк входит в комнату через другую дверь — ту, что ведет на кухню, а не в холл — с потной бутылкой пива в руке и улыбается. Кларк еще не заметила её, поэтому Лекса находит время, чтобы потеряться в этом моменте. Она хочет запомнить все, начиная с того, как синий свет играет на лице Кларк, как дождь, до запаха дыма и выпивки, который тяжело висит в воздухе, смешиваясь со свежим запахом зимы. Она хочет запомнить людей, смех и голоса, которые, казалось бы, эхом пульсируют в воздухе. Музыка льется из динамиков громкая и гулкая. Она проносится по её венам, как разряды тока, заставляя голову чувствовать себя туманно, как будто она уже пьяна.       Кларк смеется, разговаривая с кем-то в дверях, и затем её фигура теряется в темноте, когда свет исчезает, прежде чем вернуться снова. На этот раз она смотрит в сторону Лексы, и через секунду её глаза расширяются, когда она действительно разглядывает Лексу в полутьме. С другого конца комнаты голубизна её глаз сияет ярче, чем полная луна.       Пространство между ними кажется бесконечным, поэтому Лекса начинает двигаться, она просто начинает проталкиваться через толпу, звук музыки становится громче. Мир, кажется, вращается и тает, когда Кларк смотрит на неё, удаляясь от человека, с которым она разговаривала до этого, и пробираясь сквозь толпу, пока они не встречаются в середине танцпола.       — Эй, малыш! — Кларк перекрикивает музыку, ухмыляясь, обнимая Лексу сзади за шею, и горлышко её пивной бутылки прижимается к затылку. — Тебе нравится вечеринка?       — Неплохо! — Лекса кричит в ответ, и ей кажется, что она во сне.       Черты лица Кларк резко очерчены, и зеленые огни теперь сменились синими — цвет омывает комнату, зажигая танцующие тела, пока все не кажется, что оно под водой, размытые силуэты, все окаймленные синим и зеленым.       Кларк наклоняется, и когда говорит, её теплое дыхание касается уха Лексы, посылая мурашки по спине.       — Ты прекрасно выглядишь!       Лекса смеется, прижимаясь лбом ко лбу Кларк и закрывая глаза, пытаясь заставить все замедлиться или перестать вращаться. Губы Кларк касаются её губ, но они не целуются, по-настоящему. Они просто танцуют, тела движутся в музыке. Музыка, кажется, тает, растворяясь в темноте, пока не остаются только звуки сердцебиения Лексы и дыхания Кларк. Воздух холодный, как будто кто-то открыл окно где-то в доме, чтобы выпустить дым, но Лекса все еще чувствует тепло. Она моргает, открывая глаза, и Кларк смотрит на неё так, что у неё перехватывает дыхание. Их лбы все еще прижаты друг к другу, и они кружатся, кружатся и кружатся, когда музыка звучит всё громче, сотрясая дом.       — Это наша песня, Кларк! — Кричит Лекса, громко смеясь. У неё внезапно кружится голова, ей нравится, как огоньки освещают лицо Кларк.       — Да, я помню. — Кларк кивает, её глаза темнеют, а затем они целуются.       Это происходит так словно секунды превращаются в минуты, и Лекса просто растворяется в них, погружаясь в ощущение губ и прикосновений. Она не думает ни о Солнце, ни о том, что секунды на исходе. Она не думает ни о потерянном времени, ни о совершенных ошибках. Она просто улыбается в поцелуй, когда голоса и смех растворяются в фоновом шуме, и чувствует, как её охватывает возбуждение, горячее и настойчивое. Она видит, как их груди прижимаются друг к другу в полумраке, музыка звучит глухо и далеко, когда они танцуют; она видит толпу людей, окружающих их, она видит мигающие огни, прорезающие темноту, как лунные лучи, все зеленое, синее и пурпурное. Кларк отстраняется первой, и её дыхание становится тяжелым, когда мир вращается вокруг них. Кларк тепло смотрит на Лексу, голубизна её глаз теряется в темноте.       — Ты боишься?       В этот момент Кларк излучает свет. Свет, который живет в под её кожей. Лекса хочется закричать на Солнце за то, что оно такое жадное. Ей приходится перекрикивать музыку, но её слова звучат ровно и мягко:       — Если мы будем вместе, то нет!       Кларк смеется, запрокидывая голову, и Лекса мечтает, чтобы этот момент длился вечно. Она закрывает глаза, когда голова падает на то место, где плечо Кларк встречается с шеей: хлопок джемпера мягко касается щеки — пахнет алкоголем и чем-то еще, чем-то больше похожим на чистое белье и листья мяты, и Лекса никогда не думала, что можно так сильно любить другого человека.       Комната плавает в свете, тени и дыму, и Лекса почти стонет, когда громкий звук удара эхом разносится по всему дому, заставляя Кларк оторваться, её голубые глаза расширяются, когда она напрягает слух.       — Ты это слышала? — кричит она, хмуро глядя на Лексу.       Прежде чем та успевает ответить, откуда-то еще доносится голос Рейвен, перекрывая громкую музыку, смех и разговор.       — Боже… — Кларк громко стонет, её взгляд скользит по дверному проему, прежде чем она снова смотрит на Лексу, нахмурившись. — Нам нельзя оставлять её одну. Хочешь пойти со мной?       — Я подожду здесь, — кричит Лекса в ответ.       — Ты будешь скучать по мне? — Кричит Кларк, широко улыбаясь.       Лекса закатывает глаза, борясь с желанием просто наклониться и снова поцеловать Кларк, прошептать ей: да, я буду скучать. Вместо этого она берет Кларк за плечи и разворачивает её мягко подталкивая в направлении кухни.       — Только поскорее возвращайся, ладно?       — Как скажешь, малыш! — Крикнула она через плечо, смеясь, и повернулась, чтобы пробраться сквозь толпу. Медный в этом освещении оттенок её волос теряется в море танцующих тел, и Лекса моргает, уже чувствуя, как пустота начинает оседать у неё под ложечкой.       Люди движутся вокруг неё, как тени, но они выглядят абсолютно волшебными, как те стеклянные балерины, которые вращались в шкатулке её мамы. Она ловит взгляды некоторых из них, когда они танцуют, и их глаза выглядят стеклянными и пустыми, голая кожа пропитана волшебным светом. Большинство из них, вероятно пьяны или накурены или сидят на наркотиках, но Лексу это не очень беспокоит. Они могут делать со своим концом света все, что им заблагорассудится.       Минуты проходят быстро, и кожа Лексы горит от нетерпения. Воздух в комнате начинает казаться густым и нечетким, потому что Кларк еще не вернулась, а Лекса не знает, куда себя деть. Она встает на цыпочки, вглядываясь в толпу в поисках знакомого лица, но никого не находит. Анья и Октавия, вероятно, ушли на веранду, где снаружи гремят фейерверки. Лекса держит себя за горло, стараясь не кашлять от дыма в воздухе.       Её разум кажется пустым, как телевизор, выдающий помехи; как лес полный снега. Она не уверена, как долго стоит, но внезапно мысль о пустой спальне наверху, полной темноты, тишины и залитых лунным светом простыней, кажется странно привлекательной. Вытирая глаза, Лекса позволяет миру расплываться вокруг неё, пока она движется сквозь толпу, проталкиваясь мимо людей и дверей, пока идет по коридору, а затем вверх по лестнице. Она подходит к двери Кларк, поворачивает ручку и медленно открывает её, как будто боится, что найдет кого-то голым на кровати.       К счастью, комната пуста.       Закрыв за собой дверь, Лекса позволяет музыке затихнуть, пока она не превращается в приглушенный шум, звучащий так далеко, как будто динамики были накрыты одеялами. Окно слегка приоткрыто, покрыто инеем, и прохладный воздух, который вливается внутрь, облегчает дыхание, но сердце Лексы все еще бьется слишком быстро в груди. Она снимает ботинки, подходит к кровати и садится в изножье. Оглядывая комнату, кажется, замечает вещи, которых не замечала раньше: маленькие воспоминания, рассеянные вокруг, внезапно становятся четкими, когда лунный свет проникает через окно и окрашивает все в туманный пурпур, пурпур, который граничит с темно-синим.       На комоде у Кларк стоит фотография в серебряной рамке.       Лекса встает, подходит к комоду и её глаза расширяются, когда она берет рамку, проводя большим пальцем по стеклу. Эту фотографию она узнает мгновенно и не понимает, как не заметила её раньше. На фотографии они стоят на берегу замерзшего пляжа, закутанные в шарфы и шапочки, розовые щеки прижаты друг к другу. На снимке видны только их поднятые плечи, но Лекса помнит, как рука Кларк уверенно и твердо лежала на её талии, тепло ладони обжигало сквозь одежду, опаляя кожу.              Лекса проводит рукой по фото, по улыбающимся губам Кларк, а потом, моргая, кладет рамку обратно на комод и снова отворачивается, обводя взглядом комнату. Квадрат лунного света растекается по кровати, чернильный и бледный, и Лекса думает о том, чтобы снять одежду и лечь в нее, позволяя свету омыть её кожу и успокоить её. Но это было бы странно, это было бы чертовски странно, поэтому она этого не делает.       Внезапно она вспоминает фотографии, которые они с Кларк сделали, тесно прижавшись друг к другу в какой-то фотобудке. Главным образом, она помнит, как их смех был приглушен, когда они целовались, переплетая руки и ноги в темноте. Она задается вопросом, сохранила ли их Кларк. Она заглядывала в ящики комода и проверяет книги на полке у двери в ванную, а в следующую минуту уже стоит на коленях и ползет по ковру, пока не соскальзывает под кровать, а вокруг неё сгущаются лунные тени. Она переворачивается, ложится на живот и кладет подбородок на скрещенные руки. Звуки музыки приглушены и Лекса прикрывает глаза, позволяет шуму успокоить её. Теперь её дыхание нормализовалось, и она смотрит туда, где в полумраке видна нижняя половина двери.       Через некоторое время дверь открывается, музыка становится громче, и кусочек оранжевого света падает на ковер, смягчая тени в спальне. Кларк заходит внутрь — Лекса знает, что это ноги Кларк, а потом шепчет:       — Лекс, ты здесь?       Лекса хочет заплакать, зная, что этот голос и эта девушка скоро исчезнут.       — Кларк, — говорит она, и почему-то это звучит так, будто она умоляет.       Кларк заходит в комнату и закрывает за собой дверь. А потом, как в тумане, она опускается на колени и поднимает простынь, свалившуюся с кровати, наклоняет голову, чтобы заглянуть под неё, и улыбается, увидев там Лексу.       — Хорошее укрытие.       Лекса положила подбородок на руки, поэтому её слова звучат приглушенно, когда она отвечает:       — Не самое надежное.       Кларк бросает этот мягкий взгляд, а затем она оказывается рядом с Лексой, вдали от мигающих огней и Солнца. Они обе лежат на боку так, что смотрят друг на друга в тесном пространстве, и Кларк нежно водит пальцем по губам Лексы, распространяя тепло. Та просто смотрит в ответ, наблюдая за тем, как её лицо кажется синевато-серым в полумраке. У Лексы внутри так много чувств, которые кружатся и кружатся, превращаясь в дым и пыль.       — Я люблю тебя.       Я не хочу, чтобы это закончилось, — вот как это звучит.       Я бы хотела, чтобы у нас было больше времени, — вот как это звучит.       Кларк моргает, и её глаза кажутся глубокими, когда она прижимается ближе, кладя руку на затылок Лексы, пальцы сжимаются там, как будто она боится отпустить. Дыхание Кларк теплое, когда она целует в щеки, в уголок рта, в веки. Лекса выдыхает, её пальцы сжимаются на бедрах Кларк. Все её тело расслабляется, когда они рядом и слезы льются из глаз от осознания потребности в том, чтобы все продолжалось.       — Я тебя тоже, — говорит Кларк, целуя соленные капли на её веках.       — Наверное, нам следует пойти и найти всех? — Спрашивает Лекса почти шепотом, успокаиваясь.       Кларк кивает, и её глаза немного покраснели: — Да, пошли.       А потом Лекса снова целует её, потому что ничего не может с собой поделать, и потому что это может быть последний раз, когда она делает это так, мягко, медленно и не торопясь. Кларк дышит сбито и это ощущение распространяется по всему телу Лексы, пока не становится единственным, что она может чувствовать: грудь Кларк прижата к её собственной, биение их сердец, вместе, как одно целое. Впервые за долгое время она чувствует себя счастливой, но в то же время нет, и она даже не уверена, как объяснить это, как изложить это так, чтобы это имело смысл.       Она просто знает, что Кларк целует её и заставляет видеть звезды, чувствовать возбуждение и любовь, пылающие внутри неё, такие яркие, что она чувствует это в своей крови. Все ясно, четко. И вдруг Лекса плачет, все её тело сотрясается от рыданий, когда она целует губы Кларк все грубее, сильнее, откладывая этот момент в своем сознании, как будто она может взять его с собой. Где бы они не оказались после.       — Боже, Кларк, — она дышит, уткнувшись лбом в лоб Кларк. Её голос срывается, когда она начинает плакать еще сильнее. — Я буду скучать по тебе.       — Эй, — шепчет она, и её голос звучит напряженно от эмоций, как будто она изо всех сил пытается держать себя в руках, и это заставляет Лексу плакать еще больше. Она не может поверить, что все это кончится. — Я знаю, — снова шепчет Кларк, прижимаясь губами к влажным векам. — Я знаю.       — Дерьмо, — Лекса дышит, пытается видеть сквозь истерику, но слезы не останавливаются, даже когда она ищет губы Кларк в темноте, все тело сотрясается от рыданий, которые эхом отдаются в ней. — Запомни меня, ладно? Потому что, клянусь Богом, Кларк, я так тебя ударю, если увижу, что ты плаваешь в темноте с чужими мыслями.       Кларк кивает, влажно и надрывно смеясь: — Я запомню.       Кларк смотрит на неё с минуту, голубые глаза ярко горят в полумраке. Их губы встречаются, и у Лексы начинает болеть губы, но она не возражает, и она думает, что если бы могла вспомнить одну вещь из своей жизни, то это была бы любовь. Любовь, которую она питает к своей матери и друзьям, любовь, которую она питает к своим поклонникам. И конечно, любовь, которую она питает к Кларк, яркая, жужжащая и электрическая.       Они целуются так, словно умирают с голоду.       Как будто они искали воду и нашли.       Лекса снова плачет, и ей кажется, что Кларк тоже плачет.       — Это уж слишком, малыш, — говорит Кларк, когда она вырывается, её голова с глухим стуком падает на пол.       Лекса хмурится, поджимая губы, и Кларк наблюдает за ней мгновение, прежде чем подскочить и поцеловать её снова: просто маленький поцелуй.       — Наверное, нам лучше вернуться, — говорит Кларк, и её зрачки расширяются, когда она смотрит на Лексу синими, как ледяная вода глазами. — Конец света и все такое.       Лекса улыбается, кивает, а потом кажется, что они вернулись вниз, но это, как в тумане.       Вечеринка все еще продолжается, хотя уже почти полночь, и музыка вибрирует в груди Лексы так громко, что он едва слышит свои мысли. Ей это нравится, хотя она чувствует, что плывет, следуя за Кларк сквозь толпу, пробиваясь сквозь поток людей, движущихся в противоположном направлении. Кларк оглядывается на неё, и Лекса улавливает намек на улыбку, прежде чем Кларк снова отводит взгляд и ведет их в гостиную.       Они останавливаются у двери в гостиную, держась за руки и наблюдая, как над толпой вспыхивают красные и синие огни. Люди танцуют, просто черные силуэты в полумраке, цвета сливаются, пока огни не становятся фиолетовыми. Кларк сжимает её руку, кивая в сторону другого конца комнаты.       Лекса проследила за её взглядом и заметила Рейвен, стоящую в дверном проеме, ведущем обратно на кухню. Она болтает с Октавией и Аньей, и детали их лиц размазаны дымом в воздухе. Как будто почувствовав взгляд Лексы, Рейвен внезапно оглядывает комнату, широко улыбаясь, когда её глаза останавливаются на них, и только через секунду Анья и Октавия тоже смотрят в эту сторону, все пятеро смотрят друг на друга, когда цвета вспыхивают и кружатся вокруг них в светомузыке.       Им даже не нужно произносить ни слова, чтобы понять дуг друга.       Кларк просто кивает в сторону коридора позади неё и Лексы: того, что ведет к лестнице и входной двери. И все они пробираются через комнату, как будто их что-то тянет, проталкиваясь сквозь танцующих, синий дым и огни.       Лекса улыбается, поворачиваясь, чтобы последовать за Кларк по коридору в фойе, где лунный свет проникает сквозь стеклянные квадраты двери, бросая молочные блики на кафельный пол. Анья, Рейвен и Октавия следуют за ними мгновение спустя, а затем все они одеваются медленно, молча натягивают верхнюю одежду, закутываются, а затем Кларк открывает дверь, и они все выходят из дома в морозный зимний воздух.       — Здесь чертовски холодно, — бормочет Октавия, дыша в ладони, пока они спускаются по ступенькам крыльца, снег и лед хрустят под их обутыми в сапоги ногами. — Я думала, что будет теплее.       Лекса кивает, её плечо натыкается на плечо Кларк, когда они пробираются сквозь заснеженные машины, выстроившиеся вдоль дороги, все они незнакомы.       — Я слышала, на том континенте все очень плохо, — говорит Рейвен, оглядываясь на них и засовывая руки поглубже в карманы. Её дыхание становится белым, ослепительным на фоне черного, как смоль, неба. — Беспокойный народ эти Русские.       — Действительно, — говорит Лекса, забавляясь тем, что Рейвен ведет себя так, будто знает, о чем говорит, хотя, возможно, и не знает. Она останавливается, когда они добираются до грузовика Кларк, припаркованного на дороге перед почтовым ящиком. — Где ты это слышала?       Рейвен пожимает плечами и направляется к тому месту, где на дороге стоит грузовик Кларк.       — Почему новости всё еще работают, а мобильники нет?       Кларк смеется, её ключи от машины звенят, когда она достает их из кармана и начинает перебирать, ища нужный.       — Наверное, они записали это заранее это на местном канале. Лекса, садись со мной впереди.       Лекса усмехается, тепло распространяется по ней, как огонь: — Хорошо.       — Конечно, Лекса впереди, — говорит Анья, качая головой, когда она открывает дверь машины и запрыгивает внутрь, Октавия следует за ней.       — Боже, Анья, я просто обожаю, когда ты ревнуешь, — дразнится Кларк, проскальзывая в машину и с глухим стуком захлопывая за собой дверцу.       Лекса ухмыляется и обходит машину с пассажирской стороны, осторожно, чтобы не поскользнуться на льду, забирается внутрь, стуча зубами, когда воздух становится еще холоднее от метала их железного коня. Она потирает руки о колени джинсов, согревая их. Лобовое стекло покрыто инеем.       — И если кто-нибудь из вас начнет трахаться здесь, я брошусь на дорогу и убьюсь раньше, чем придёт Солнце, — говорит Рейвен, её голос напрягается, когда она натягивает толстое одеяло на колени, устраиваясь поудобнее. — Кроме того, я думаю, что буду чувствовать себя немного обделенной, если вы это начнете.       — Не беспокойся, Рей. Ты можешь присоединиться ко мне и Лексе, если до этого дойдет, — отвечает Кларк, пристегивая ремень безопасности на водительском сиденье.       — Теперь я понимаю почему так сильно люблю тебя, — говорит Лекса. — Всегда мечтала о тройничке.       Двигатель заводится, когда Кларк вставляет ключ в замок зажигания, прежде чем взглянуть на Лексу, её брови приподнимаются. В лунном свете одна сторона её лица кажется серебряной.       — Что же ты раньше молчала, — Лекса хмурится, стараясь не улыбаться, когда Кларк улыбается ей.       Все смеются на заднем сиденье, и пространство вокруг кажется теплым, легким и туманным. Лекса смотрит в окно, туда, где вдалеке стоит дом Кларк, едва видимый сквозь просветы между деревьями, и он покрыт сказочными огнями и снегом. Ей вдруг стало интересно, как это будет выглядеть летом.       — Но серьезно… — начинает Кларк мгновение спустя, на этот раз гораздо тише, как будто её слова предназначены только для Лексы, — …я определенно знаю, что очень сильно люблю тебя.       ***       Конец света намного ярче, чем ожидала Лекса.       Пока Кларк едет тихо по длинной дороге, Лекса не сводит глаз с мира за окном. Полуночное небо цвета свежего молока, ярко-белое и слепящее, разливающееся по всему, чего может коснутся взор. Это странно, потому что она никогда не видела небо таким бледным в два часа ночи.       Кажется, что этот момент заморожен, нетронут.              Здесь нет ни верха, ни низа, ни стен, ни потолков: как будто они просто въезжают в белизну, в ничто, сосны окружают дорогу, проходящую мимо них размытым пятном. Как и призраки, Лекса верит, что может увидеть их, только если хорошенько присмотреться.       — Вот, блять, — внезапно говорит Рейвен, её голос доносится с заднего сиденья, где она закутана в одеяло, её глаза остановились на белом тумане. — Это всё по-настоящему с концом света?       — Я совершенно уверена, что да, Рейвен, — Октавия отвечает первой, но Лексе кажется, что она слышит улыбку.       — Это что-то вроде фонарика, — добавляет Анья. — Крупного фонарика…       Лекса смотрит в зеркало автомобиля и видит, что Анья проследила за взглядом Рейвен, её темные брови нахмурились от вида за покрытым инеем окном. Свет медленно крадется по их лицам, смягчая края, и Лекса улыбается, когда замечает, что Анья держит руку Октавии, но она также обнимает плечо Рейвен, все они связаны вместе.       Лекса улыбается, оборачиваясь и глядя в лобовое стекло, пока они едут все дальше по дороге. Слякоть хрустит, как ветки, под изношенными шинами автомобиля. Только Лекса и её четверо подруг, и длинная дорога впереди. Дорога и белый туман, и Солнце, которое отбрасывает на лобовое стекло тени пустоты, бледные тени, которые освещают её руку, сжатую рукой Кларк, и уютную полноту заднего сиденья. Рейвен смеется, когда они едут к горизонту, ускоряясь все быстрее и быстрее, пока белый туман не превращается в нечто, что расплывается перед ними, отражаясь от окон автомобиля, как огромная полоса света.       После некоторого молчания Кларк подносит тыльную сторону ладони Лексы ко рту, просто чувствуя, просто удерживая её там.       Все тело Лексы словно горит золотом.       Свет меняется, и внезапно на горизонте появляется Солнце: яркий оранжевый свет, распространяющийся, шипящий, по черным дорогам и деревьям, побелевшим от зимнего снега.       Это не страшно — это волнующе, и Лекса впервые понимает, что нет смысла в жизни, если ты просто плывешь по течению. Нет никакого смысла, если ты не делаешь то, что хочешь, что тебе нравится, что заставляет тебя чувствовать, что твоя жизнь имеет какой-то смысл. Все её воспоминания возвращаются к ней, моменты, которые её разум захватил за эти годы, и детали, как будто они были выбелены Солнцем.       Ей было три года, она крепко спала в бабушкином саду, ей было двенадцать лет, она взбиралась на дерево на заднем дворе, думая, что с белкой возможно дружить, ей было шестнадцать, она впервые встретила своих лучших подруг, и в ней вспыхнула искра, которая заставила её перестать бояться.       Любите то, что вы любите, кого вы любите, и не молчите об этом.       Воспоминания обрываются, когда по её телу разливается жар: ощущение тепла, а не жжения, а затем все вспыхивает, становясь ярко-белым и ослепительным. Они приоткрыли окна машины, так что Лексе приходится щуриться от света, когда она поворачивает голову в сторону, холодный ветер проносится по её волосам и одежде, полный снега. Кларк оглядывается на неё, даже не глядя на дорогу, и сердце Лексы наполняется радостью, когда она понимает, что Кларк тоже улыбается. Как будто Солнечный свет льется сквозь неё, а ветер вокруг них становится все сильнее, оглушительнее.       Лекса улыбается, ерзает на сиденье, чтобы протиснуть руку в щель между окном машины и спинкой сиденья, протягивает руку Октавии, которая с теплой улыбкой пожимает её. Затем она наблюдает, как та крепче сжимает руку Аньи, как следующая кивает и крепче обнимает Рейвен за плечо, а затем, как Рейес протягивает другую руку к Кларк, которая отпускает руль, но её нога на педали газа толкает машину вперед.       — Это была хорошая жизнь! — Кларк перекрикивает шум, её голубые глаза щурятся, когда она широко улыбается, поворачивая лицо к Лексе.       — Это было чертовски невероятно! — Рейес кричит в ответ, волосы развеваются вокруг её лица, почти белые под солнечным светом.       — Я бы ничего не изменила! — Кричит Анья.       — Потому что ничто другое не может сравниться! — Наконец кричит Октавия.       Её слова почти теряются в шуме ветра вокруг них, но Лекса слышит их громко и ясно. Здесь нет никакой печали. Нет никакого гнева. Двенадцать дней — вот и все, что потребовалось.       Когда они направляются к Солнцу, Лекса не сводит глаз с Кларк.       Свет такой яркий, а ветер такой громкий, что она едва может что-то разобрать, но губы Кларк шевелятся, и Лекса пытается сосредоточиться на этом, пытается понять, что она говорит, и не может, но тогда голос Кларк словно плывет над хаосом, звеня громко и ясно.       Встретимся снова.       Лекса смеется, чуть не плача, и крепче сжимает руку Кларк.       Конец света наполнен теплом, любовью и яркостью. Он поднимается, как утро, поглощая тьму, и Лекса не боится, когда мир тает или когда земля ревет, когда она горит, когда она ломается, когда она исчезает. Все, что она чувствует — это свет, так много света, что он наполняет её, что он проникает сквозь неё и заставляет её чувствовать, что она движется по туннелю, который ведет вверх, вверх, вверх.       Встретимся снова.       Время изгибается, останавливается и тянется дальше, но их уже нет. Они уплыли к свету с надеждой, горящей в жилах.       Автор уверена, что они сидят в центре Солнца и их свет дарует нам тепло, а тьма отступает, тьма исчезает.       «Не жалей умерших, Гарри, жалей живых. И в особенности тех, кто живет без любви» из кф Гарри Поттер и дары Смерти, часть 2