Ближе к Солнцу

Я верю в исходное значение слова «апокалипсис». По-гречески — это «обнаружить» или «показать». Вот что делают кризисы — показывают характер человека, его силу или слабость. «Под куполом» Ребекка Пайн.

      ***       Часы рядом с кроватью показывают пять утра, когда Лекса просыпается и обнаруживает, что Кларк снова нет. Какое-то время она лежит неподвижно, наблюдая, как тусклый свет медленно скользит по стенам, но когда не слышит никаких звуков, доносящихся из ванной, она хмурится и откидывает простыни, думая, что в следующий раз ей придется крепче прижать Кларк к себе. Она морщится от холодного воздуха, пересекая комнату, направляясь к окну, щурясь сквозь матовое стекло в поисках любимого лица.       Но Кларк там нет.       Её там нет, и она не бросает снежки в Солнце. Вместо этого аллея пуста, покрыта снегом и слякотью и тянется вдоль линии сосен, стоящих у главной дороги. Солнце еще даже не выглянуло. Там только водянистая оранжевая линия света, растекающаяся вдоль горизонта, исчезающая в темно-синем небе раннего утра. Отсюда Лекса видит вдалеке крыши домов — других домов, с другими людьми, историей и жизнью внутри них.       Но Кларк все равно нет.       Нахмурившись, Лекса отворачивается от окна и, даже не потрудившись одеться, медленно спускается по лестнице, деревянные ступеньки шуршат под её босыми ногами.       Она находит Кларк на кухне. В этот час темно — вся комната плавает в тенях, тусклость которых окрашивается синим светом от светящихся кнопок на микроволновке, поэтому Лексе требуется некоторое время, чтобы разглядеть фигуру Кларк, сидящей за кухонным столом, сгорбившись и обхватив голову руками.       — Кларк? — Лекса хмурится, прислонившись к дверному косяку.       Та поднимает голову на звук, моргая, как будто она удивлена, увидев Лексу, стоящую там. Её голубые глаза кажутся тяжелыми, а волосы взъерошены со сна, но Лекса думает, что она самое прекрасное существо в мире. Когда Кларк молчит, Лекса проходит дальше на кухню.       — Ты знаешь, сколько сейчас времени?       — Нет. Не проверяла. — Говорит Кларк, снова глядя на стол. — Её слова звучат странно, отстраненно, и именно тогда Лекса замечает, что её рука сжимает рацию, костяшки пальцев почти побелели от силы с которой та давит. Брови Лексы хмурятся, когда она подходит к столу и садится на стул рядом с Кларк, их руки соприкасаются, распространяя тепло.       — Что случилось? — тихо говорит Лекса. — Поговори со мной.       Кларк делает паузу, прежде чем заговорить.       — Анья сказала мне, — начинает она, её большой палец постукивает по тёмному пластику. — Вы слышали по радио, о том, как ты пыталась покончить с собой, потому что тебя отвергла девушка.       Лекса хмурится, разглядывая в полумраке лицо Кларк.       — Ты же знаешь, что это ложь?       — Да, конечно, — говорит Кларк, закрывая рацию ладонью. — Я спустилась за стаканом воды, а потом задумалась… — Кларк смотрит на неё, и её голубые глаза внимательны. — Что, возможно, нам следует позвонить Эбби прямо сейчас.       Лекса хмурится еще сильнее.       — Что?       — Рассказать ей, — отвечает Кларк, и слова срываются с её губ в спешке. — Мы могли бы позвонить моей матери и сообщить ей, что происходит на самом деле? Только ты и я. Прямо сейчас.       Лекса пристально смотрит на Кларк, обе смотрят друг на друга, а бледный утренний свет проникает сквозь раздвижную стеклянную дверь, медленно скользит по стенам, плите и холодильнику, освещая все вокруг.       — Ты хочешь рассказать матери о том, что мы помирились? — Повторяет Лекса, её рот кривится, хотя она пытается сохранить серьезное выражение лица.       — Ну, я просто… — Кларк замолкает, словно подбирая нужные слова. Под молочным светом утра она светится. — Я хочу, чтобы ты знала, что я не стыжусь нас и жалею, что не сделала этого раньше.       — Кларк, — Лекса моргает. Всё её сердце словно наполнено блеском и воздухом: парит вверх-вверх и вверх, летит, но под этим есть что-то еще, что-то более глубокое. Она со вздохом проводит рукой по лицу. — Кларк, я не хочу этого.       Кларк пристально смотрит на неё, нахмурив брови: — Что?       Лекса фыркает от смеха, качая головой.       — Я не хочу говорить с Эбби, — снова произносит она, на этот раз придавая голосу больше глубины и уверенности. Странно произносить эти слова сейчас, потому что она провела так много времени, думая, что это важно. Она не обязана получать одобрения родителей. Она никому ничего не должна. Они не должны. И никогда не были должны искать чьего-то одобрения.       Удивительно, что такие простые мысли приходят так поздно в её голову. Да, Кларк было сложнее «выйти из шкафа», потому что её мать была явно против, но сейчас она точно знает, что, на самом деле, это не имеет такого уж сильного значения, если любимый человек рядом.       Кларк по-прежнему смотрит на Лексу так, будто та горит.       — Ты не хочешь говорить с Эбби? — спрашивает она, и говорит медленно, на её лице что-то среднее между замешательством и удивлением.       — Я, думаю, что она и сама знает о наших чувствах, — пожимает плечами Лекса, не сводя глаз с Кларк, а затем наклоняется, чтобы прижаться лбом к Кларк, закрыв глаза, когда их носы соприкасаются сонным образом, пьянящим. — Думаю, она знает, что была неправа, но слишком упряма, чтобы признать это.       — Ну, а как насчет твоих фанатов? — спрашивает Кларк, начиная ухмыляться. — Ты не хочешь их порадовать?       Лекса смеется и снова пожимает плечами.       — Думаю, они уже давно знают о той, кому принадлежит мое сердце.       Кларк кивает, сглатывая слюну: — Возможно.       Лекса улыбается и, не открывая глаз, слегка поворачивает голову так, чтобы её губы соприкоснулись с губами Кларк: мягко и тепло, как восходящее Солнце. Кларк улыбается, прежде чем сократить расстояние между ними.       ***       Когда Лекса была маленькой, она думала, что Солнце — это лимон.       Тогда это имело смысл, мысль о том, что кто-то другой подбросил его в воздух и забыл там. Сидя на заднем сиденье маминой машины, Лекса наблюдала за Солнцем. Была середина лета, и воздух в машине был липким от жары. Одежда Лексы прилипла к ней, как вторая кожа, но небо в тот день было голубым, как вода, а облака — белыми, как кубики льда. Лекса помнит, как ей хотелось нырнуть туда и поплавать.       Солнце в небе, как ломтик лимона в стакане ледяной воды, его цитрусовый свет распространялся по горизонту, оранжевый, желтый и прекрасный. В восемь лет Лекса представляла себе, как она протыкает соломинкой дырку в Солнце и просто пьет его, позволяя свету стекать по подбородку и пальцам, как лимонному соку.              Когда она сказала об этом маме, та только улыбнулась и покачала головой.       — Лекса, дорогая, Солнце сожжет тебя, если ты подойдешь так близко. — Она рассмеялась, и её голос был теплым и полным любви, как всегда. Лекса нахмурилась и откинулась на спинку стула. Как могло Солнце сжечь её? В этом не было никакого смысла. Через мгновение мама посмотрела на неё в зеркало заднего вида и рассмеялась, заметив выражение лица дочери. — Как насчет того, чтобы принести тебе немного молока с Луны?       Угрюмость Лексы немедленно сменилась улыбкой и интересом.       — Правда?       Молоко с Луны оказалось ванильным мороженым с радужными брызгами. Но позже, в ту ночь, когда Лунный свет проникал в её спальню и освещал наклейки с динозаврами на стенах, она все еще не могла до конца понять, как Солнце могло когда-либо обжечь её.       Хотя сейчас это даже забавно, учитывая, насколько права была её мама. Это довольно забавно, хотя на самом деле совсем не смешно.       ***       В последний день мира Лекса просыпается рано от поцелуев Кларк и тихого шепота между ними.       — Расскажи мне сказку, — выдыхает она, прижимаясь лбом к горлу Кларк и закрывая глаза. Кларк прижимается губами к макушке Лексы.       — Сказку?       Лекса сонно кивает: — Да.       — Хорошо, — начинает Кларк, и Лекса думает, что это прекрасно, как её голос становится мягче в полутьме утра. — Жил-был Желтый гигант. Долгое время Желтый гигант был один, и он ненавидел своё одиночество, потому что ему не с кем было поговорить, поэтому он начал искать друзей, с которыми можно было бы посмеяться и поиграть. — Кларк делает паузу, словно обдумывая, что сказать дальше, а через мгновение снова начинает говорить. — Однажды он наткнулся на планету. Там жили люди, поэтому он некоторое время наблюдал за ними — издали, конечно. И был по-настоящему счастлив, когда заметил, что им нравится его присутствие. Потому что, видите ли, без Солнца мир был бы чертовски холодным. — Лекса чувствует, как легкая хрипотца от смеха вибрирует в её горле, — гребаный мороз, малыш. Ты определенно долго не протянула бы.       Лекса издает негромкий смешок, приглушенный горлом Кларк. Она не открывает глаз и тихо улыбается.       — Я смогла бы.       Все тело Кларк шевелится, когда она пожимает плечами, укладываясь поудобнее.       — Я бы долго не продержалась, а ты, определенно, могла бы так долго обходиться без тепла.       — Я бы нашла кого-нибудь, с кем можно было бы обниматься, — говорит Лекса, проводя пальцами по затылку Кларк. Смеясь, Кларк перешла на шепот.       — Я её знаю?       Лекса смеется, кивнув, снова улыбается, сосредоточившись на том, как тело Кларк поднимается и опускается при каждом выдохе. Прижавшись ухом к горлу Кларк, она слышит звуки сердцебиения, медленного биения пульса. Ей почему-то становится грустно.       — Так и думала, — вздыхает Кларк, водя пальцем по спине Лексы. Ощущение мягкое и тепло растекается. Кларк продолжает говорить, и Лексе нравится этот звук. — Как я уже говорила, Желтый гигант был доволен, думая, что наконец-то нашел себе друзей, с которыми сможет прожить свою жизнь. Но каждый раз, когда он пытался приблизиться к ним, они пугались. Тогда он впервые осознал, что он не такой, как все остальные. — Когда Кларк замолкает на секунду, Лекса толкает её лбом, чувствуя себя сонной, довольной и расслабленной. — Когда Желтый гигант понял, что сожжет каждого человека, которого когда-либо пытался полюбить, ему стало очень грустно. Наверное, его свет стал очень слабым, а когда пришла зима и все время шел снег, он решил, что во всем виноват он сам. Думал, что все его друзья замерзнут до смерти, потому что он никогда раньше не видел такой белой и холодной планеты.       — И что он сделал потом? — Спрашивает Лекса, и у неё кружится голова.       — Он начал приближаться. Наверное, он ничего не мог с собой поделать. Зима растаяла, и люди сначала были счастливы, смотря на небо. И великану это нравилось, их внимание, и он любил их так сильно, что просто продолжал двигаться вперед.       Лекса хмурится.       — Вперед и вперед, — шепчет Кларк, её рука скользит под футболку Лексы, теплая, нежная. Она делает глубокий вдох. — Итак, Желтый гигант придвинулся ближе, и он был так отвлечен их вниманием после того, как так долго был один, что даже не понял, когда его свет стал слишком сильным для них.       Лекса моргает, но ухо её прижато к горлу Кларк.       — Он убьет их, не так ли?       — Боюсь, что так, малыш.       — Я не понимаю. — Лекса хмурится, ей не нравится, как разворачивается история. — Мне показалось, ты сказала, что он людей любит.       — Он действительно любит их, — говорит Кларк, и её голос звучит тепло и спокойно. — Но, иногда, любовь заставляет совершать самые страшные ошибки, потому что ты думаешь, что так будет лучше.       Если так выразиться, Лекса полагает, что в этом есть смысл.       — Похоже, он немного сволочь.       Кларк смеется, проводя большим пальцем по лопатке Лексы, и это легкое прикосновение заставляет её вздрогнуть.       — Огромный гад, — выдыхает Лекса, холодный воздух холодит её спину там, где Кларк натянула одеяло. — Ты только что придумала все это или как?       — Я уже давно об этом думаю, наверное.       Лекса на мгновение замолкает, её пальцы скользят по затылку Кларк.       — Это печальная история, — говорит она наконец.       — Лучшие всегда такие, малыш, — отвечает она.       Лекса медленно улыбается, касаясь губами горла Кларк. Её глаза все еще закрыты.       — Мне нравится, когда ты меня так называешь.       Она никогда не произносила этого вслух, но ей всегда нравилось, когда Кларк называла её ласкательно. Теперь, когда конец света дышит им в спину, Лекса не понимает, почему ей потребовалось так много времени, чтобы признаться в этом.       — Дак, тебе нравится, когда я называю тебя малышом? — удивленно спрашивает Кларк.       — Честно говоря, мне нравится, когда ты называешь меня как угодно. — Лекса улыбается, все еще прижимаясь к горлу Кларк. Она тоже говорит серьезно. Даже то, как та произносит её имя — волшебство.       Подняв голову, она осторожно, чтобы не удариться о нижнюю часть челюсти Кларк, встречается с ней взглядом. Её глаза настороженные, серебристо-голубые в полумраке, и Лекса внезапно поражается красоте всего этого. Печаль плавает в глубине её сердца: пустая и холодная, когда она вспоминает, что они все погибнут завтра утром. Они превратятся в пыль.       — Я правда люблю тебя, — говорит Кларк после некоторого молчания.       Лекса улыбается, медленно и легкомысленно, её лицо сияет и она собирается наклониться для поцелуя. Теперь их тела выстроились в одну линию: бедра против бедер, плечи против плеч, руки Лексы в волосах Кларк, руки Кларк на спине той.       — Я знаю, — бормочет Лекса в ответ, слова расплываются на подбородке Кларк, когда она целует её. Одно это прикосновение, кажется, заставляет все её тело гудеть. — И я тоже тебя люблю.       Небо все еще темнеет от раннего утра, когда она целует Кларк снова. Спальня купается в тени и тусклом Солнечном свете. Кларк стонет так сонно и так сладко, что все тело Лексы гудит от жара и возбуждения, и на этот раз они занимаются любовью медленно.       На этот раз они любят друг друга так, как будто у них есть все время в мире.       ***       Через время в доме становится шумно потому, что остальные его жители просыпаются.       Они все собираются на кухне, где Окти ставит на стойку пять дымящихся кружек с теплым молоком и медом, и Лекса пьет его медленно, позволяя теплу стекать по горлу, как Солнечному свету. Они сидят молча, а потом все вместе оставляют кружки в раковине и одеваются в верхнюю одежду, перчатки и ботинки, прежде чем отправиться мимо снега и сломанного деревянного забора, мимо леса, полного льда и мягкого солнечного света, и на замерзший пруд, который стоит в окружении покрытых инеем сосен.       Это тихий полдень, проходящий как сон.       На самом деле никто не говорит много, и Лексе это почему то нравится. Кларк ложится на лед первой, Лекса ложится рядом с ней, а затем Рейвен, Октавия и Анья садятся на корточки, лица обращены к небу.       По мере приближения вечера мир становится все более темно-синим.       Их дыхание становится белым, и все кажется замерзшим и неподвижным, когда Солнце опускается ниже за деревья, исчезая. Они все просто лежат на замерзшем пруду, и Лекса сосредоточилась на звуке дыхания Кларк и теплом ощущении руки, касающейся её. Она снова одета в ту красную куртку: яркую на фоне белых и синих тонов зимы, и Лекса думает, что она могла бы жить в этом моменте вечно, она так чертовски счастлива.       — Быстро, — говорит Рейвен. — Если бы я была частью Солнечной системы, кем бы я была?       — Хэй, кто дал ей алкоголь, по-моему, Рейвен опять напилась раньше нас, — поддразнивает Кларк.       Все смеются, и Рейвен затыкает им рот, говоря:       — Я говорю серьезно. Если бы вы могли выбрать любую часть Солнечной системы, кем бы я была? Назовите что угодно.       — Лично я думаю, что ты будешь Венерой — загадочной Римской богиней… — Лекса ухмыляется, не отрывая глаз от бело-голубого неба над головой.       Кларк смеется, от этого звука Лекса светится, но Рейвен просто толкает её плечом, качая головой.       — Заткнись, Лекса, мы все знаем, что единственная девушка, о которой ты думаешь, — это Кларк, верно?       Лекса простонала: — Боже…       Но тут рядом с ней Кларк добавила: — Боже, я надеюсь на это.       И тогда они все засмеялись, каждая из них, их дыхание было белым и замерзшим. Лекса уже не чувствует пальцев на ногах, но это её это не волнует.       Когда все успокаиваются и замолкают, мир снова погружается в тишину, Анья вздыхает.       — Я думаю, что мы все были бы Солнечной системой. Мы были бы нашими собственными планетами, но мы все еще были бы вместе.       На мгновение воцаряется тишина, прежде чем Кларк говорит:       — Это была самая милая вещь, которую я когда-либо слышала в своей жизни, — и её голос звучит так, как будто она находится в благоговении, что все они снова начинают смеяться, наваливаясь на Анью и осыпая поцелуями её лицо.       Позже они возвращаются в дом и развешивают украшения и гирлянды для вечеринки, пока Лекса готовит куриные палочки на плите, думая, что если бы она могла выбрать какой-нибудь способ провести свой последний день, то это был бы он.