Бокал счастья

       Нашей любимой розововолосой больше нет и никогда не будет снова, в попытках забыть Соню, она сделала пастельно-голубое окрашивание. Холодные пряди свисали на горячий лоб и бледные щёки. Девушка серьёзно простыла. Хотя все мы знаем, что это всё лишь ото льда в собственном сердце. Сегодня Алина осталась совсем одна в огромном мрачном особняке. Каждый день она жила в страхе, давать голубоглазой оплеухи при каждой её провинности, уже стало для Мильковского привычным делом. Заданием на вечер было вымыть дорогой паркетный пол. Хоть и состояние девушки не позволяло ей выполнять какую-либо физическую работу, музыканту было плевать. Отточенными движениями барабанщица вытирала до блеска каждый пыльный метр. После нагрузки действительно пришлось не очень:суставы ныли, а в голове пульсировала боль. В северной провинции шёл снег, огромными мокрыми хлопьями, а Соня ловила их ладошкой, высунутой из оледеневшего окна. Девушке было уже совсем не холодно, она привыкла изнемогать своё бренное тело, в поисках утешения душевных терзаний. Махровые домашние штаны и поношенный свитшот, плечи которого тускло свисали. Снежинки бесповоротно вваливались в тёплое помещение и тут же таяли в огненных волосах. Они кружились в мрачном вальсе и заглушали бесконечную тьму, царящую в безмолвном пространстве. По правде говоря, Сомусевой бы хотелось полететь вместе с ними, влиться в потрясающий природный процесс и так же раствориться на земле. Но её останавливало две вещи: музыка и любимая Алина. И она будет бороться до конца, пока сердце не скажет «хватит». Скоро Новый год, но мандарины больше не приносят упоительной радости, игристое больше не лезет в прожжённое сигаретам, горло, а гирлянды стали пустышками. Этот год будет не тем без Олешевой. Алина. Ее ангельские глаза смотрят сквозь рыжеволосую. Вот она рядом, совсем близко, заглядывает в её небесные зрачки, но будто вовсе не хочет их поймать. Все вокруг будто сразу привлекают её внимание, все, но не Софья. Барабанщица забирает остатки её драгоценного доверия и любви, Соня отдаёт этой сердцеедке частичку души. Но ей ничего из этого не нужно, она откидывает её хрустальные ценности, словно надоевшую помойную шавку. Алине не нравятся эти думы, ей нравится целоваться. Целоваться так, что до потери воздуха, чтобы лёгкие твердили «остановись». Сонины губы не воспринимают другие, её печать легла на них и забраковала от тех, что чужды. Вкус губ Олешевой как первый пожар в лёгких, как горький приторный дым, как тающее мороженное. Ударница совсем маленькая и Сомусева не хочет чтобы её наивное детское сердце надорвалось, она отводит плохое, напарывается сама, но не отпускает это дитё. Алиночка не понимает насколько ценна должна быть помощь Софьи для неё, но её волнует только глупый музыкант. Волновал… Первый зимний месяц пролетел так же стремительно, как остальные в этом злосчастном году. Люди готовили друг другу желанные подарки, наряжали ёлки, включали огоньки на окнах. Будто им не всё равно на этот праздник, будто их и впрямь волнует эта торжественная речь прямо в полночь. Лучше смотреть правде в глаза, каждый просто хочет напиться и забыть худшие моменты предыдущего года. Сомусева не исключение, она собирает компанию безнадёжных собутыльников и снимает крупный дом, на окраине Питера. Разношёрстный алкоголь, счастливые, но пустые выкрики, пережимки разгоряченных тел и разноцветные огни на потолке. Соня брела по дому, как чужая, она наблюдала за происходящим будто через прозрачную стену, через монитор компьютера. Перегар растворялся в воздухе, смешиваясь с сигаретным дымом, это месиво туманило рассудок. Прокручивая различные по-своему ценные воспоминания с Олешевой, кололо искалеченные лёгкие, дыхание учащалось, девушка выпадала из реальности, груз из поступившей соленой жидкости разрушил все барьеры и принципы, из прекрасных голубых глаз полились слёзы. Мышцы на лице напряглись, как никогда, Соня сорвалась с места и в дезориентации выбежала на холодный балкон второго этажа пентхауса. Горячие капли выжигали символы на бледной коже, пропитывались сквозь плоть и терзали душу. Боль. Обрывки различных треков эхом разносились до Сомусевой, накрывая уши неприятным шумом. Каша из воспоминаний, одолжений, мечт и желаний словно варила рыжеволосую и доводила до кипения каждый участок бренного тела. Водопад слёз так и стекал на холодные колени. К плачущей совсем скоро подошла её подруга и с нежностью прижала к себе. Но эти прикосновения были слишком чужды, до боли противны и слащавы. Певица вырывалась из тонких запястий и продолжала биться в истерике. Вскоре подруга сумела с ней сладить и робкими движениями поглаживать тусклые рыжеватые пряди. Время близится к нулю, слёзы высохли, а боль осталась, она продолжала истерику внутри жизнерадостной Софьи, вышедшей на танцпол. Девушка отдавалась под музыку и это было то что нужно, грусть отпускала, а бокалы один за другим проливались в её глотку, обволакивая горечью. Пьяные уста напевали любимые песни, а голос был неслышен за ритмом, разрывающим перепонки. Совсем неожиданно и подозрительно зазвенел Сонин мобильник, оповещая о звонке неизвестного абонента. «Почему нет?» — подумала Сомусева и взяла трубку.