Клянусь, я спасу тебя

      

The Neighborhood — The Beach (Instrumental)

             — Идем! Идем, идем! Иде-е-ем!              — Что?.. Уже?              — Мне скучно тут сидеть!              — Да мы же только выш…              — Но я хочу ещё!              — Милая, ну потерпи, даттебаë, дай папе обсохнуть…              Детские пухловатые губки надулись, скривились, всем нарочно показывая, как маленькая, такая хрупенькая, но непоседливая девчушка обиделась на занудство отца. И чтобы наверняка все поняли её недовольство, она скрестила ручки на груди и плюхнулась на подстеленное покрывало. Два длинных блондинистых хвоста тут же подпрыгивают, роняя несколько соленых капелек на ткань и песок.              — Да и губы у тебя синие, ты видела? — на её голову вдруг опускается полотенце, и чьи-то крепкие руки старательно и аккуратно вытирают волосы, лицо, и после — местами все тело. — Посидите пока с Менмой, погрейтесь.              — Ну па-ап!..              — Хотя если ты хочешь, чтобы мама тебе сказала, что будет лучше, то…              — Тогда с тебя замок! — тут же оживилась девочка. Мужчина хмыкнул, дернув полосатой щекой и подавив ухмылку. Всегда работает. — Во-от такой!              — Заметано, даттебаë!              Оставив дочку греться на солнце, на мягком пляжном коврике, Наруто хватает пару детских ведерок и, оставляя следы на горячем песке, направляется к морю. Сегодня погода отменная — полный штиль. И пляж этот удобный — дно не пропадает сразу, детей свободно отпускают плескаться около берега. А воздух… Чистый, соленый — прямо не надышишься. Остановившись у мокрой полосы, Наруто черпает в два ведерка воду. И немного задерживается, выставляя руку вперед и ожидая, пока маленькая волна достанет до его пальцев. Ухмыльнувшись каким-то собственным мыслям, он забирает наполненные ведерки и осматривается.              — Папа, папа! Иди скорей сюда! — зовет знакомый голосок.              Сердце тут же тревожно подпрыгивает и Наруто вмиг взглядом цепляет Менму, что сидел возле воды и рисовал что-то на мокром песке хрупкой веточкой. Прищурившись, но так и не увидев весь рисунок, Наруто выдыхает и ускоренным шагом направляется к сыну. Остановившись у того за спиной, выглядывает за плечо, наблюдая, как мальчишка выводит кончиком палочки полноценный трехмачтовый корабль. Менма, даже не шелохнувшись и не обернувшись на только что присевшего на корточки рядом с ним отца, последними штрихами заканчивает рисунок. И замирает на целую минуту, скептически оценивая свой труд.              — Очень красиво, Менма, — тут же замечает Наруто. — У тебя прямо талант!              Тот фыркает смущенно. Но оборачивается и улыбается так счастливо, так солнечно. Настоящая копия отца.              — Я уже третий раз перерисовываю! — печально канючит мальчишка. — Постоянно море смывает, никак тебя не успеваю позвать…                     — И не зря! — Наруто мягко поглаживает сына по плечу. — Нельзя сдаваться! Видишь, как у тебя здорово вышло! И я успел увидеть. Ты молодец, — притягивает к себе, запечатлев на макушке звонкий поцелуй. Тот вновь счастливо заулыбавшись, тихо смеется, подергивая щечками с двумя полосками на каждой. — Мы там с твоей сестрой хотим замок построить. Будешь помогать?              — Конечно! — оживленно восклицает Менма. Подпрыгивает на радостях и тащит отца за руку. — Пошли, пошли!              Разве ему откажешь? Даже заражает своим радостным смехом. От чего Наруто сам тихо хихикает, позволяя темноволосому мальчишке утянуть за собой отца. И где-то в груди все счастливо пляшет и теплом разносится по нутру.              Через минут пятнадцать замок был готов. И высотой даже доставал Наруто по пояс. Дети все настаивали делать его выше и выше, поэтому пришлось плотно укреплять башни мокрым песком. Они так увлеклись этим занятием, что и вовсе позабыли про вечные прошения искупаться и плюхнуться с плеч отца бомбочкой в воду. Воздух сотрясал звучный смех, веселые возгласы и восхищенные визги. И как бы отдыхающие этого пляжа не оборачивались с разными выражениями лица на эту шумную семейку, на душе у них всех была лишь эйфория, которая, казалось, ничем не может быть сметена. Прочное, как каменная стена, состояние покоя и удовлетворения глубоко засело и растекалось по всему телу.              — Пап, а Менме ты не рассказывал историю про старого волка и потерявшегося лисенка?              Наруто, что в этот момент придерживал сына, пока тот тянулся через вырытый ров и достраивал одну из башен, чуть шелохнулся, из-за чего мальчик задел неровную крышу и снес маленькую ее часть.              — Осторожно, пап! — ворчит он.              — Прости, прости, даттебаё… — растерянно тянет Наруто, осторожно отпуская того, чтобы он не потерял равновесие и нашел более удобную опору. — Что ты сказала, Оками?..              Вздохнув как-то грустно, девочка неаккуратно обтряхивала ладошки, испачканные в песке, от чего песчинки разлетались в стороны.              — Ну ты что, забыл? Разве не в честь того волка ты меня назвал? — чуть жалобным голоском говорит она, выпячивая губки.              — А-а, ты про оками и кицуне? — вспомнив, отвечает ей Наруто. Поджав нервно губы, он бросает взгляд на Менму и обратно на Оками. — Нет, солнышко, кажется, не рассказывал.              — Расскажи еще раз! — умоляющим взглядом смотрит ему в глаза и прижимается крепко к оголенной, загорелой руке. С другой стороны прижимается и Менма, вторя своей сестре и упрашивая Наруто в таком же тоне.              — Ну-у, она довольно короткая, — смеется мужчина, наблюдая, как дети успокаиваются и садятся ему на колени. Навострив ушки, они принимают до умиления послушный вид, уставив на него по паре голубых глазенок.              Наруто вздыхает, слабо улыбаясь. Никогда он не думал, что обычную сказку будет настолько тяжело рассказывать.                     

— Ты правда думал, что все будет именно так?

             

***

      

За несколько дней до похорон…

      

      Вдох вдруг стало сделать тяжелее, чем обычно. Как и остальные последующие. Ни то воздух какой-то затхлый, ни то одежда тесная…              Или… О… Нет…              Знакомая паника. Грудная клетка сжата, что не вздохнуть нормально. Слезы.              Наруто проснулся, точнее с трудом очнулся в непонятном темном помещении. Он не осознавал, что спал, да и не до конца сам понял, что вообще живет. В горле торчал раздутый комок, давящий на стенки так больно, что пошли слезы. Тело содрогалось, словно в рвотном позыве, но на самом деле пыталось лишь сделать вдох. До необычного хруста Наруто сжал что-то мягкое, похожее на ткань, и тут же левую руку отчего-то кольнуло. Ощутимо, по-настоящему, не как невидимый комок в горле. Взгляд опускается ниже, на иглу с длинной трубкой, что торчала из вены на тыльной стороне ладони.              Его бросает в липкий холод.              Вздохнув шумно и резко, он хочет другой, свободной рукой потянуться к левой, но ту будто парализовало. А если быть точнее — просто не было сил. От слова совсем. Дикая слабость, онемение. Хотя Наруто верил, что мог бы двигаться. Мысли заторможено крутились в голове, он даже не сразу вспомнил, кто он такой и как его зовут. И только позже все рассыпанные пазлы начали собираться в целую картину. Он пробежался взглядом по комнате, стараясь по возможности дышать глубоко и равномерно.              Небольшая комната, с минимальным количеством мебели — как понял Наруто: кровать, на которой он лежит, тумбы с двух сторон, стол в углу и…              …придвинутый к кровати стул, на котором сидела незнакомая девушка с броскими розовыми волосами. Уткнувшись в какие-то бумажки, она не замечала парня, что очнулся недавно и во все распахнутые глаза таращился на нее.              Внезапным гостем страх резко пропитывает каждую клеточку тела, а в голове мечутся и кричат мысли. Наруто ни разу в жизни не видел эту незнакомку и от этого ему становится дурно. Кто она, черт возьми? И где он находится сейчас сам?              И как бы Наруто ни старался быть тихим, его пробуждение не осталось незамеченным. Девушка подняла на него свои зеленые глаза. Первый раз мимолетно — словно она через определенный промежуток времени проверяла его состояние, а второй — более удивленно и подняв брови. Она оказалась привлекательной особой. Худое лицо, прямой нос, тонкие губы. Внимательный и, кажется, ласковый взгляд. Но для Наруто сейчас все эти качества были не нужны, он на них в упор не обращал внимания. В ней он видел лишь неопознанного возможного врага.              Она первой прерывает тишину. Голос ее нежный, негромкий, но четкий. Наруто вздрагивает.              — Ох, очнулся? — мило улыбается девушка. И, скорее всего, заметив напряжение, торопливо добавляет: — Все хорошо, я тебя не трону. Постарайся расслабиться… Меня зовут Сакура, я интерн и работаю на «Скрытый Лист» и мы находимся в одной из его больниц. Думаю, ты должен знать, что это за организация… — она выдерживает паузу, ожидая ответа, но Наруто молчит, даже шевельнуться боится. Поняв, что реакции не будет, она осторожно продолжает. — Лучше скажи, как ты себя чувствуешь? Что-нибудь болит?              Парень сглатывает, ни слова не выпустив. Только чувствует нарастающую панику. Потому что после ее упоминания об организации в память больно врезаются воспоминания.              Сакура же, поджав губы, выпрямляет спинку и вновь к нему обращается.              — Мне ты можешь доверять, Наруто, я не работаю на Учих, — от произношения его имени у парня по всему телу побежали мурашки. — Ты в безопасности и мы тебе гарантируем дальнейшую защиту. Сейчас ты после операции, так что мне важно знать твое самочувствие. Она прошла успешно, из тебя достали чип-карту, — замолкает, давая Наруто переварить сказанное. — Тебя беспокоит что-нибудь? Может ты…              — Где Какаши?              Резко наступившая тишина оглушает и только мерный писк прибора, показывающего пульс, разрушает напряжение, повисшее в воздухе. Выражение лица девушки меняется, это сразу видно по глазам. А Наруто умеет видеть эти изменения. По молодости научен. Правда, его самого едва потряхивает, а образ девушки размывается пеленой из слез.              Вздох и нежный голос терпеливо начинает:              — Я отвечу на твои вопросы. Но только если ты сначала ответишь на мои. Идет?              — Где он?              Достаточно требовательно, несмотря на ломающийся мальчишеский голос. Наруто из всех сил, что были, старается держаться и просто не заплакать. То состояние, при котором его недавно — если он мог предположить — вывернуло наизнанку, легко могло вернуться прямо сейчас. Но он держится, хоть и кажется, что секунда — и оно ударит.              Сакура вздыхает, так тяжело, и продолжает тянуть тишину, из-за которой у Наруто скручиваются все внутренности. Но по ее глазам видно, что она колеблется.              — Наруто, пожалуйста, давай…              — Почему меня еще не убили?              Взгляд меняется на испуганный.              — Что?..              — Что Мадаре от меня еще нужно?              — Подожди, о чем т…              — Ты знаешь, о чем я, зачем притворяешься?! — срывается вдруг мальчишка и резко дергает руками, помогая себе полностью сесть, превозмогая дикую усталость. Однако тут же вместе с поднимающейся злостью накапливаются и силы. Тыльную сторону ладони в этот же миг прошибает болью, но Наруто даже этого не замечает.              — Ох боже, осторожно, ты же!..              Ее реакция мгновенная, так же, как и его. На внезапный выпад в его сторону Наруто до чертиков пугается и выброс адреналина бьет по мышцам. Тело действует само по себе, совершенно не в ладах с разумом, но на поводу у эмоций. Капельница падает и отталкивается в сторону девушки вместе с одеялом, а сам мальчишка, кувыркнувшись с кровати, словно по команде, встает и сломя голову бросается к двери.              Там, снаружи, все намного хуже. Стараясь игнорировать различные сигналы организма, он выбегает из комнаты в какой-то коридор с людьми. Страх, как старый друг, преследовавший его всю короткую жизнь, велит делать все, что угодно, лишь бы он не останавливался. Наруто паникует, хочется кричать. Он не замечает, как пробегает один коридор за одним, круто заворачивая за каждый угол, что попадался на пути, босыми ногами шлепая по чистой бежевой плитке. Совершенно не понимая, что делает, он обегает охающих и возмущенных создавшейся суматохой людей, иногда задевая их плечом или отталкивая небрежно руками.              Все мелькает перед глазами. Этот свет ярких ламп, эти белые силуэты, эти стены, абсолютно пустые и давящие на него, мешающие, дезориентирующие. Все кажется одинаковым, как лабиринт, из которого нет выхода, в который его поместили, чтобы дать ему сойти с ума. Он не знает, куда бежит, но главное — куда-нибудь подальше. Где никого нет, где заглушится шум. Но как назло, ему постоянно встречалось какое-то препятствие, от чего хотелось завыть во всю глотку.              Наруто не понимает, что вокруг него люди, такие же напуганные и не понимающие, откуда сбежал этот сумасшедший блондин.              А ему все кажется, что он может из этого места сбежать. Что вот, за каким-нибудь поворотом окажется дверь, та самая, которая ведет в квартиру, что стала для него домом. И никак он не мог смириться, что это невозможно.              Дома больше нет.              Босые ноги шлепают по полу и внезапно скользят, словно по помытому. Не успев удержать равновесия, Наруто падает, громко и болезненно, привлекая внимание абсолютно всех на этом «перекрестке» коридоров.              — …да, мы продолжаем поиски. Тело Нохара еще не нашли. И…              Наруто замирает, словно жертва перед хищником, который его заметил. Его окутывает такой морозный страх, что пальцы ног и рук вмиг холодеют, а голова трезвеет, когда осознание стремительной мыслью пробивает баррикаду других эмоций.              В десяти шагах, от того места, где развалился мальчишка, стоял Учиха Итачи, в той же знакомой форме его клана, с этой проклятой меткой красно-белого веера на левой стороне груди. Стоял и, вероятно, разговаривал с некой светловолосой грудастой женщиной, на лице которой быстро сменялись эмоции: сначала удивление, а после — хмурые брови и последовавшие морщины исказили ее лицо в возмущенно-злом выражении.              «Соврала…» — думает Наруто, глядя в упор на Учиху, медленно поднимаясь.              В следующие секунды мальчишка вновь не понимает, что делает. Он снова бежит куда-то, но теперь точно уверенный, что за ним гонится, по крайней мере, человек десять. Он бежит к какой-то лестничной площадке, перепрыгивая несколько ступенек сразу, чувствуя, как кружится голова от усталости, которая вот-вот возьмет вверх.              «Зачем я бегу? Может сдаться? Какой смысл теперь… В чем теперь вообще смысл?!..» — пронзают кричащие мысли его голову.              Слезы отчаяния душат, дыхание сбивается и бежать становится намного тяжелее. В боку колит и нога от чего-то ноет — подвернул, наверное, пока прыгал. Но он вновь спотыкается, только уже не случайно, об чью-то ногу. Впечатавшись грудью в твердую плитку, шипит от боли и тут же брыкается, стоит нескольким чужим рукам схватить его. Чьи-то силуэты в незнакомой, совсем не Учиховской форме окружают его, не дают оглядеться. Наруто, словно дикий зверь, подпрыгивает, толкается и резко мотает головой, не давая кому-нибудь возможности что-нибудь протолкнуть ему в рот или завязать повязку на глаза.              Но он внезапно замечает острый угол стены рядом с собой и, недолго думая, врезается в нее головой, почти виском, с последней мыслью — надеясь больше не очнуться.                     

***

                    Новое пробуждение было более тягостным. Голова трещала сильнее, тело местами болело. И нога почему-то больно ныла. И чувство было странное, не поддающееся точному описанию. Наруто самому себе было трудно объяснить, что же с ним творилось. Все как в тумане. Вязком и ощутимом. Скованность.              Потом, с первым дерганьем, ему стало понятно. Опустив взгляд, он только подтверждает свои догадки. Широкие кожаные белые ремешки плотно обвивают кисти рук и лодыжки, привязывая мальчишку к поручням кровати.              По спине пробегают ледяные мурашки. Навевает воспоминаниями о мрачном и болезненном прошлом.              Наруто оглядывается и, с заметно проявившейся во взгляде досадой, понимает, что он снова в той комнате, из которой сбежал. Только на стуле сидит уже не та милая розоволосая девушка.              — Теперь-то я надеюсь, ты не натворишь глупостей?              Голос женский, глубокий, немного грубый. Наверно, из-за строгости тона. Да и сам вид молодой пышной в формах блондинки не давал намека на нежность и обходительность. В глазах сталь, в словах твердость.              — Прости за это, — ее взгляд карих глаз падает на ремни. — Но это для твоей же безопасности.              Когда-то Наруто уже такое слышал. И то, что следовало потом, было полностью противоположным.              Он молчит, не подавая надежд хоть на какой-нибудь ответ.              Женщина вздыхает и прикрывает глаза. Морщины на лбу только глубже выделяются на коже, значительно старя ее и выдавая усталость.              — Я очень хочу, чтобы ты меня внимательно выслушал и понял. Я тебе все спокойно объясню, а ты не будешь больше бояться, хорошо? — она делает паузу. Ждет ответ. — Кивни хотя бы, что ты меня понял.              Наруто, даже не моргнув, не двигается.              За эти несколько секунд ожидания на ее лице также не проскользнуло ни одной эмоции. Все они читались в ее взгляде. Поняв, что добиваться его реакции бесполезно, она начинает:              — Наруто, Я Цунаде Сенджу, Пятый Директор компании «Лист». Возможно, ты слышал обо мне, а может нет. Хатаке вряд ли вдавался в подробности на кого работал в прошлом…              При упоминании знакомой фамилии по телу словно пускают электрический заряд, что заставил мальчишку внутренне дернуться, а кулаки сжаться. Подав, наконец, признаки жизни, Наруто глубоко вздыхает. Лишь для того, чтобы не дать слезам пойти снова.              Дальнейшая информация льется ручьем, под толстым слоем стекла, отдаленно различимая и местами то захватывающая, то тушащая интерес. Все, что вынес из пояснения Наруто, это то, что благодаря специальной операции из него благополучно извлекли чип-карту и теперь Учихи не представляют угрозы. Говоря о них, Пятая упомянула, что, к сожалению, Мадара все еще на свободе, но «Лист» вычислил его местоположение и готовит спец-миссию по зачистке. Обито и Саске Учиха были взяты под стражу. До суда у них выясняют всю важную информацию, которую «Лист»… в своей компетенции может из них достать. На этих словах Наруто начинал потихоньку вникать в дальнейшее пояснение, потому что для него все казалось более правдоподобным. Он задумался: если бы это были правда Учихи, стали бы они все настолько тщательно разжевывать Наруто или придумывать такие события? Нет. Конечно нет. Можно было даже начать с того, что он бы даже не очнулся.              Напряжение в мышцах ослабевает и грудная клетка больше не сдавливает в панике. Страх начинает отступать. Правда, только… на его место приходит апатия. Она безжалостно выкачивает из него чувства, оставляя только маленький теплящийся в глубине огонек, который звался надеждой.              Наруто все ждет, когда же она скажет что-нибудь про Какаши.              — …узнали мы, правда, что погибла Рин Нохара. На ее квартире мы нашли следы Учих, но ни тела, ни кого-либо еще там не было. Возможно, они специально…              — Цунаде-сама, — хриплый голосок, совсем не похожий на мальчишеский, перебивает ее, заставляя тут же замолчать. — Скажите, пожалуйста… — Наруто поднимает взгляд. Уставший, вместе с болезненными синяками под глазами и потускневшей голубизной, словно не принадлежал шестнадцатилетнему мальчику. — …а что стало… с Какаши?              Сердце вновь дает знать, что оно живое и все еще бьется. Запрыгало от озвученного вопроса быстрее, будя тревожность. И вдруг острая игла прошибает его, ощутимо вынуждая прочувствовать укол, когда взгляд Пятой резко меняется и опускается, брови хмурятся, лицо приобретает беспокойный вид.              Да что ж вы так все… смотрите…              — Какаши Хатаке к сожалению…              — Цунаде-сама, только что пришло срочное донесение от Джирайи-сама! — внезапно из-за двери появляется какой-то парень в военной форме и становится по струнке ровно. — Он сообщает, что миссия!..              — Молчать! — отчеканивает строго Цунаде. Не повышая голоса, но делая его таким образом звонким, что он эхом отскакивает от стен. Она бросает мимолетный взгляд на Наруто. — Немедленно собери всех в главном зале!              Она вихрем встает со стула и летит к выходу, не давая Наруто прийти в себя от такой резкой смены событий. За дверью уже таким же повелительным тоном отдает приказ.              — Сакура, приведи медиков, пусть Наруто обследуют. И Орочимару… тоже… Вы двое остаетесь здесь, будете дежурить посменно и не выпускать Узумаки из палаты. Выполнять!              Дверь захлопывается, оставляя по ту сторону всю суету, многочисленный топот и гомон.              Взгляд потухших голубых глаз пытается прожечь в этой двери дыру. Но увы, не получается.              Наруто откидывает голову на подушку, разрешая слезам бежать ручьями по его щекам. Пустой взгляд упирается в потолок, не находя там ничего, за что можно было бы зацепиться. В груди все болит и какого-то черта горло начинает саднить и драть изнутри. Словно другой боли ему было мало.              Может, сам Бог не хочет, чтобы Наруто услышал эти слова? Словно то, что он видел, должно быть единственным объяснением того, что он остался… один? На ум приходит только одно слово: жестоко. Но для мальчишки оно стало настолько родным, что уже никак не вызывает чувств.              И тем не менее…              Огонек погас.              

***

             Мир, кажется, изменился…              Все вокруг. Просто… Перестало иметь краски? Свет и тень? Ощущение реальности просто куда-то испарилось.              Странная амнезия захватила разум, беспощадно крадя воспоминания и мысли. Замыливала их, путала, обманывала при помощи выдуманных. Например, Наруто в какие-то моменты и забывал, где находится и зачем. Он сидел в кровати, просто смотря в одну точку, как и делал до этого часами, как вдруг весь внутренне встрепенется и оглянется по сторонам. Один раз было, что он и не сразу понял, куда он попал. Как-то странно отложилось в голове, что все его естество принимало только стены квартиры Какаши.              «В нашей спальне…»              В груди все сжалось. С душащей силой. Вроде и приятно, так тепло с этих слов. Но тут же безумно больно было осознавать, что они были его последними.              Наруто много часов думал обо всем, что успел сказать ему Какаши перед смертью. Смаковал каждое слово в мыслях, боясь забыть этот голос. Бархатный, любимый, такой нежный, когда обращался именно к Наруто. Тот самый, который он больше не услышит.              Ему было страшно, что со временем он исказится в его воспоминаниях и скоро не будет звучать как изначально. Что забудутся его черты лица, его ласковый взгляд, серебристые волосы и шрамы на теле. Наруто помнил каждый. И хранил всё, что помнил, глубоко в сердце.              Время шло ужасно медленно. Каждый час тянулся мучительно долго. Когда Наруто выныривал из адского месива мысленного самобичевания, он чуть ли не выл от досады, что прошло лишь полчаса. Он чувствовал, что стоит на пути сложного выбора: продолжать корить себя за все, в чем он был виноват, или быстро покончить со страданиями. Он считал, что умереть — как бы сильно ему этого не хотелось — было бы для него слишком простым наказанием. Да и к тому же это было весьма затруднительно — охранники за дверью не давали выйти, девушка по имени Сакура часто сидела с ним, все острые предметы были вынесены или прикрыты мягкими насадками, единственное окно было сделано из пуленепробиваемого стекла и закрыто на ключ. Даже когда ему ставили капельницы, его каждый раз привязывали к кровати.              Поэтому ему ничего не оставалось, как убивать себя воспоминаниями.              Первый день, начиная с его пробуждения в этой больнице, прошел как какой-то круг ада.              После разговора с Цунаде Наруто словно отключился, упал в бездонную яму и продолжал все это время падать, гнобя себя мыслями, которые по щелчку пальцев вызывали плач и панические атаки. Ему было плевать, что эта розоволосая девочка сейчас придет и увидит его в слезах и дышащего через раз, глубокими вздохами. Та, когда пришла, лишь беспокойно подлетела к нему, подумав, что у него какой-то приступ, и всячески пыталась его успокоить. На ее прикосновения Наруто раздраженно дергался, хотя ремни держали крепко, сипло огрызался словами «не трогай меня», «уйди прочь», когда девушка хотела в успокаивающем жесте погладить его по руке. Не хотел он, чтобы кто-то так мог к нему прикасаться. Только Какаши он бы позволил это.              В конце концов медики, что пришли позже, поняли — из этого мальчишки и слова не выдавишь. Ни на какие вопросы он не отвечал, не кивал, лишь пустым взглядом прожигал потолок и уже более тихо, без слез и паники лежал, абстрагировавшись от всего мира. Он упорно игнорировал слова и психотерапевтов, которые своими подходами старались расположить Наруто к диалогу. Все это скидывали на стресс, перенесенный за все годы заточения у Учих. Но никто не догадывался, что не это было самое кошмарное, что пережил мальчишка.              День клонился к вечеру, а потом уж и ночь заняла правящее место. Вся больница уснула, в коридорах воцарилась гробовая тишина. Медсестры и несколько врачей, оставшиеся на ночную смену, мирно сидели за камерами и возле приборов, готовых в любой момент заявить об ухудшении жизненных показателей того или иного пациента. Шушукались и сплетничали о последних событиях, что встрепенули весь «Лист». Частой темой был Наруто Узумаки, один из сложных пациентов, мальчик, переживший настоящий ад и проживающий его до сих пор.              Стукнуло уже за полночь, веки становились тяжелее, а третья кружка кофе была уже пуста. Но то, что вмиг их взбодрило, был душераздирающий крик, разносившийся по всему этажу.              Все тут же, кто был на камерах, уставились в монитор, под которым при любом звуке загоралась красная кнопка. На экране выводилось слегка мутное изображение, на котором была четко видна кровать и сгорбленный мальчишка в ней. Парочка медсестер вместе с врачом и больничной охраной тут же бросились к этой палате. Отворяя дверь ключом, они ворвались в комнату, где продолжал кричать Наруто. И лишь потом до них дошло, что эти вопли были плачем. Только кислород кончался, он заплаканный надрывал горло, шумно и хрипло хватая ртом воздух, рвя на голове волосы. Пришлось вкалывать ему успокоительные вещества, чтобы в скором времени мальчишка утихомирился. Никто не ожидал от него такого. Никто не знал, что у него есть силы кричать, да еще и с больным горлом.              Второй день был похож на первый. Все те же попытки врачей как-то наладить связь с мальчиком. Даже Цунаде, вторая, с кем заговорил за все это время Наруто, не смогла добиться и звука от него. Все думали, что они все-таки дождутся. Что у мальчишки понемногу начнет проходить это состояние. Но иногда казалось, что оно только ухудшалось. Днем часто наблюдались панические атаки, приступы плача и раздражительности. Заставить его поесть было затруднительно, от всего он отказывался. На таблетки косился с сомнением: пить или не пить. Если откажется, все равно ему так или иначе введут внутривенно. Поэтому здесь он не препятствовал и единственное, что попадало в рот, была вода и разные препараты.              Ночь повторилась. Снова вопли, снова успокоительные. Истошные крики пугали медсестер не на шутку. Во время смены они часто переговаривались, когда и в третью ночь они слышали этот ужас. Некоторым это напоминало страдания и крики рядовых шиноби, которых привозили в госпитали с оторванными конечностями, с разорванными ранами от разрывных пуль. Помирающих в адской агонии, а потом воющих, как голодные волки, от продолжительной невыносимой боли даже тогда, когда обезболивающие не справлялись со своей задачей.              Но на четвертую ночь воцарилась долгожданная тишина. Лекарства потихоньку побеждали бессонницу и тревогу. Или же Наруто просто осип и больше не мог кричать.              На пятый день Наруто чувствовал себя почти полностью пустым. Тяжелая сонливость давила на плечи, мысли смешивались, иногда мешая тревоге взять над телом вверх. В этот день, когда психиатры потерпели очередное поражение и оставили Наруто в покое, пришла Сакура с капельницей. Она всегда сидела с ним час или два, иногда прерывая тишину несколькими робкими фразами. Ей тоже хотелось хоть словечко достать из него. Да и молчание, и подавленный вид Наруто вызывали у нее дискомфорт.              Она наблюдала, как его взгляд завис на прозрачном пакете, из которого медленно-медленно уходила вниз по трубке жидкость. Руки и ноги уже не были скованы ремнями — в этом Сакура не видела необходимости, ведь похож был мальчишка на растекающееся желе и мало как реагировал на мир. И находила она в этом некую степень садизма — он же не зверь какой-то… А убитый жестокой жизнью невинный мальчишка.              Сердце кровью обливалось, когда приходилось видеть перед собой такое поникшее лицо. Поэтому, чтобы отвлечься, Сакура уткнулась в листок бумаги перед собой, пытаясь вчитаться в текст.              — Что это?              Живот скрутило от внезапной короткой волны испуга. Девушка резко дернулась и подняла взгляд.              Ей послышалось? Или он только что…              — Ч-что прости? — робко переспрашивает она, думая, что от усталости ей уже мерещатся голоса.              Но на ее вопрос Наруто лишь едва заметно кивнул в сторону капельницы. Девушка же то ошарашено впивалась в этот несчастный пакет, то снова смотрела на внезапно заговорившего пацана.              — Это… глюкоза…              Тишина. Давящая на слух.              — Что такое глюкоза? — его голос хриплый, измученный. Было больно его слышать. Сакура же при других обстоятельствах удивилась бы такому простому вопросу, но сейчас ее волновало другое.              — Ох, ну… сахар… он будет полезен для тебя…              По выражению лица не совсем было ясно, много это объяснило ему или нет. Но продолжать расспрос не стал, явно не надеясь понять дальше.              — Что читаешь? — он отстраненно бросил взгляд на окно, не видя переполненного эмоциями ее лица.              Сердце вновь дернулось, подскочило. От волнения девичьи щеки порозовели, глаза расширились. Неужели он начинает потихоньку идти на поправку?              — А, это м-м… письмо от мамы… Мы не используем телефоны, чтобы враг не смог перехватить смс… Поэтому письма передаются по особой почте. У меня еще с собой парочка конвертов, вот, с тобой думала посижу и почитаю…              Она надеялась, что этим сможет втянуть Наруто в разговор, но с какой же потом внутренней досадой она услышала отрешенное «м-м-м» и наступившее безмолвие. Не напирала, покорно ждала, когда мальчишка заинтересуется чем-то еще, но, кажется, тот и не собирался.              Когда пакет опустел, Сакура вытаскивает иглу и перекрывает венку спиртовой салфеткой. Цепляется за его отрешенный, пустой взгляд, направленный куда-то вперед и поджимает губы. Мальчишка не ест, теряет вес, синяки под глазами темнеют, да и сам весь он выглядит хило. Сакура обычно строга к себе, эмоции в отношении пациентов не допускает, но видеть этот потухший огонек в глазах… Здесь она слаба. Да еще и зная его судьбу из пояснений Итачи-сана, совсем до холодных мурашек жутко представить, что он пережил.              Бросив обычное «отдыхай, Наруто», она покатила за собой капельницу, как вдруг ее схватили за рукав и потянули на себя. В который раз ее внутренне передергивает и она оборачивается.              — А вы можете… в другой раз принести… другое… лекарство…              Его сиплый голос, похожий на тихие вздохи, так и норовит слиться с тишиной комнаты. Докричался, видимо. Взгляд уперся прямо в зеленые глаза. От этого зрительного контакта бегут мурашки.              — А?.. О чем ты?.. — не поняла девушка.              Он вновь смотрит вниз, и Сакура заметила, как заблестели его глаза.              — Ну, такое… чтобы я уснул навсегда.              — Ч-что?.. — на выдохе произнесла Сакура. И больше это звучит не как вопрос, заданный именно ему, а куда-то в пустоту. Словно она спрашивает у самой себя: «Почему это происходит?».              Она так и продолжает стоять, не понимая, как на это ответить. Наруто же только сильнее стягивает ткань рукава белоснежного халата. Сморгнув слезу.              — П-пожалуйста… — еле шептал он. — Убейте меня… Я не хочу больше… жить… Мне нет… смысла… Умоляю… вас…              И в этот момент Сакура боялась просто представить, насколько сильную сейчас боль испытывал этот мальчишка.                     

***

             Наруто вновь замолчал. Вечером к нему снова подослали психиатра, с которым у него произошел бессмысленный монолог. Со стороны медика, если быть точнее. Наруто даже не мог удивиться тому, насколько ему стало плевать на окружающих. Он точно знал, что не будь он сейчас в таком состоянии, его бы начали раздражать все эти разговоры и докучающие вопросы: «Что ты сейчас чувствуешь?», «Может быть, ты...», «Как ты думаешь…», «А если бы…» и подобные. Ничего он не чувствует. Может быть, он считает, что заслуживает смерти. Думает он о многом. А если бы Какаши был жив…              То и он тоже.              Хотя порой он мысленно вздыхал, когда замок щелкал и дверь открывалась. Кого нелегкая принесла опять…              Его часто стало клонить в сон. Но перед отбоем он всегда успевал надумать кучу мыслей на несколько дней вперед. В голове толпились последние, которые всплывали за последние пару дней. Наруто обдумывал каждую, тщательно, пытаясь не сбиться и не начать вновь плакать, вспоминая последние слова Какаши.              Но он вновь вспомнил. Глаза защипало. В ушах, словно где-то рядом, звучал этот бархатный, усталый голос, тело вспомнило фантомную тяжесть другого тела, теплую влагу на одежде и руках…              «В нашей спальне…»              Внезапно Наруто подскочил в кровати как ужаленный. Поднялся и тут же пожалел об этом — все мышцы заныли, по телу словно прошлая волна иголочек, легонько тыкающих его прямо в нервы. А в груди очнулось сердце.              Пальцы вцепились в волосы, точно вот-вот готовые выдернуть их к чертям. Наруто шепчет на выдохе:              — Конверт…              Как он мог… про это забыть?              Что за игры, память?              Если бы не слова Сакуры, которые и подтолкнули его к этому воспоминанию, он бы и не вспомнил, что где-то в шкафу лежит конверт.              Наруто, вздохнув полной грудью, вдруг почувствовал прилив сил. Очень маленький, но для его ослабевшего тела ощутимо заметный. Словно эта мысль дала ему возможность дышать.              Нет. Он не умрет. Не умрет, пока не узнает, что лежит в этом конверте. Последнее, что мог оставить после себя Какаши. Последнее, что Наруто обязан увидеть.              И это будет одна единственная цель, ради которой он поживет еще немного.              

***

             Утром шестого дня Наруто Узумаки вновь поражает медработников. Мальчишка снова заговорил, обратился к пришедшей по расписанию к нему Сакуре, да еще и с просьбой — найти его рюкзак, который остался в доме Рин-чан.              Наруто сам не осознал до конца свой порыв. Но что-то на подсознательном уровне ему помогало не забыться в самоуничтожении и хотело зацепиться за любую ниточку, которая связывала его с прошлым. С тем самым, длящимся жалкие две недели.              Он много раздумывал над тем, что же оставил в конверте Какаши. Наруто все больше надеялся на письмо, ибо… Деньги? Зачем они ему? Разве что Какаши мог подумать о будущем Наруто без него и оставить мальчишке на какие-то первые этапы… Фотографии? Насколько знал Наруто, все важные и дорогие он оставил в рюкзаке, что бесследно для него пропал.              А мысль о нем как фанатичная преследовала его каждую секунду.              Больше Наруто ни о чем не мог думать. Единственное, о чем он беспокоился — чтобы о его просьбе не забыли.              И день прошел на удивление быстро.              А вечер…              Вечером к нему постучали. И что поразило — постучали. Обычно к нему заходили не спросив, ключ сразу отворял дверь, личное пространство слегка трескалось.              После секундной тишины дверь отворилась. Наруто даже не взглянул на того, кто вошел. Но насколько он мог помнить, к нему в такое позднее время уже не должны были заходить. Ужин, который он скудно поклевал, был, врачи были, капельницы были.              — Ты уж прости меня, что я так поздно потревожил тебя… Дела нас держат, а уж в такие времена…              Наруто вздрагивает от нового голоса, очень отличавшегося от других. Организм к нему не привык и все новое распознавал как возможную угрозу. Он бросает чуть встревоженный взгляд на гостя и легкий испуг охватывает его тело. Высокий, широкий мужчина в возрасте заставлял маленькую палату выглядеть еще меньше. Роскошный пышный седой хвост прятался за мощной спиной, придавая мужчине необычный шарм. Одежда гражданская, простых, скучных тонов, никаких намеков на военную тематику. Самый обычный, без тени опасности… старик.              Он усаживается как-то тяжело и устало на стул, вздыхает глубоко, словно только вот с дороги. Сухая кожа ладоней шуршит, стоит ему потереть их друг о друга.              И смотрит как-то… Как не в первый раз. Такое было у Наруто ощущение.              — Понимаю, тебя уже за эти дни все задолбали, так? Но я постараюсь тебя не утруждать ничем. Просто уже очень давно хотелось взглянуть на сына Минато и Кушины…              Наруто замирает и вместе с ним сердце подпрыгивает в груди на знакомые имена. Мужчина это легко замечает.              — Я Джирайя. Твой крестный. Не знаю, говорил ли тебе Какаши про меня, но и мне доказать то нечем…              Парень смотрит на него внимательно, впуская в разум каждое слово, стараясь ухватиться за что-нибудь важное для него. От любимого имени вновь его всего передергивает мелкой дрожью.              — …а хотя… погодь…              Мужчина зашуршал легкой серой курткой, просовывая руку то в один, то в другой карман. Достает какой-то невзрачный бумажник и из внутреннего кармашка — фотографию. Большими, с огрубевшей кожей, пальцами хватается за краешек, оставив на ней мимолетный взгляд, словно убедившись, что точно та самая, и передает Наруто. Тот мешкает несколько секунд. Но заметив знакомые лица родителей, тянется к этому кусочку прошлого, впервые за все время в больнице добровольно войдя в контакт.              Совершенно апатично Наруто разглядывает эти радостные лица — матери, отца и новоиспеченного крестного. Все так и светятся, разглядывая белый комочек ткани, из которого проглядывались светлые волосики. Стояли у дверей какого-то здания, явно выбрав это место неспроста. Наруто не понимал, что это роддом и что его маленького здесь забирали и встречал сам Джирайя — на фото он приобнимал двух молодых родителей. Но что-то слегка оттаяло в груди при виде его красивой матушки и не менее красивого отца. Живых, еще тогда, и счастливых.               — Жаль, что меня не было тогда рядом… — прозвучало совсем прискорбно от него.              Наруто хмурится. Морщится, дергая слабо головой, словно сбрасывая какое-то наваждение, и поднимает взгляд. Колкий, холодный, как лед в его глазах.              — Прекратите. Пришли меня жалеть?              — Не думай, Наруто, что жалость несет в себе что-то плохое, — не растерялся мужчина, отвечая ему абсолютно спокойно. — Я вижу, как ты замучен. И ничьим словам не внемлешь. Но безразличие было бы намного хуже переносить. Мы же хотим помочь тебе встать на ноги.              — Мне было бы проще, если всем было на меня плевать. Как и раньше.              — Уверен — тогда тебе не было проще.              Наруто замолк, потупив взгляд в одеяло. И какого черта он вообще с ним начал разговаривать?              — Чего вам надо от меня?              — Мне? Ничего. Тебе — я хочу помочь.              Парень сводит челюсть, скрипнув зубами.              — Шли бы вы все… Со своей помощью… — буркнув под нос, больше хмурится. — Все это время почему-то от вас помощи не было…              Слышится вздох. Вздох, с впитавшимся чувством вины и сожаления.              — Я понимаю твою обиду и злобу, — Наруто вновь сморщился, словно от неприятного запаха. — Но не в наших силах изменить прошлое, — Джирайя, не отрываясь, смотрит на него, подмечая каждую деталь. — Я вижу, что тебе уже надоел. Но просто скажу, что я действительно хочу помочь, — он делает паузу. — Я говорю не от них, — он махнул рукой в сторону двери, — я говорю от себя.              Он видит, что на Наруто это особо какого-то эффекта не производит. Но и не сказать, что Джирайя сильно на это надеялся. Он вообще не верил, что мальчишка с ним заговорит, судя по рассказам Цунаде и Сакуры.              Стоило Джирайе вдруг потянуться зачем-то к полу, как Наруто тут же бросает на него испуганный взгляд, а по мышцам словно прошел ток. Но тот лишь достал какой-то небольшой мешок и положил его в ноги парню.              — Вот. Тебе бы несли его несколько недель, если бы вообще принесли.              Наруто косит взгляд на вещь. Точнее его рюкзак.              Он провожает мужчину взглядом, часто вздыхая, почти взволнованно, потому что сердце от чего-то решило пуститься в пляс. Сжимая в кулаки простынь, он все никак не может вытолкнуть ни слова из своего рта. Но дверь закрылась — и он остался в тишине.              И до Наруто доходит, что Джирайя даже фотографию свою не забрал.              Но, отложив ее в сторону, он мигом тянется к рюкзаку, безжалостно дергая молнию. От чего-то мысль, что он пустой, пугает его до тремора в руках. Нырнув рукой внутрь, он с великим облегчением нащупывает через слои сменной одежды заветные фотографии. Достает их. Перелистывает медленно каждую, задерживаясь надолго на лице Какаши. Перебирает дальше, оставляя те, где он еще совсем подросток с вечно расслабленным и недовольным лицом. И доходит до тех, где он уже постарше. Наверное, это были последние и очень давние — он в окружении друзей-коллег, выглядит потрепанным, но спокойным и даже, скорее… радостным? По крайней мере улыбка на его лице не была фальшивой, Наруто это чувствовал. Легкая, добродушная, улыбался, как обычно — уголками губ. И смотрел прямо на Наруто.              Серебристые волосы, темно-серые глаза. Наруто помнил, как они смотрели на него с такой любовью перед тем, как тонкие губы мягко коснулись его собственных. Как они наблюдали за каждым движением мальчишеской руки, которая старательно вырисовывала слова своим корявеньким почерком. И с какой болью они смотрели на светловолосого мальчишку, когда из бока сочилась, не переставая, кровь.              А прошли ли похороны? Почему ему об этом никто не сказа…              — Б-блять…              Наруто тут же сгорбившись, точно его кто-то ударил кулаком в живот, содрогается от внезапной боли в горле, что спазмом сжала стенки. На фотографии падают крупные капли, тут же впитываясь в бумагу, слегка ее деформируя. Парень судорожно пытается их стряхнуть, чтобы окончательно их не испортить, но ничего перед собой не видит, лишь размытую пелену, что так заставляла щипать глаза. Из глотки вырываются обрывистые свистящие вздохи, а следом и скулеж, который он никак не может остановить.              Он словно настоящий мазохист — тыльной стороной ладони стирает слезы и продолжает смотреть на фотографии, будто пытаясь побороть мешающее ему внезапно набросившееся горе. Перелистывает следующую, уже идя по второму кругу, и вновь натыкается на родителей.              У мамы были невероятно красивые алые волосы. Длинные, наверняка шелковистые. Папа точно часто делал бы комплименты. Но мама бы все равно шутила, что сын будет весь в отца. И тот бы соглашался и явно прослезился, когда ему в руки дали кричащего светловолосого лисенка.              Грудь разрывало точно звериными когтями. Словно какой-то хищник так сильно жаждал разодрать ее к чертям и добраться до обливающегося кровью сердца.              Не отрываясь от фотографий, мальчишка рыдал, надрываясь, на вздохе воя от такой несправедливости и жестокости. От боли, что выворачивала наизнанку.              

— Так странно. Я понимаю, что это мои родители, но… я практически ничего не чувствую…

      

      

— …Ты очень похож на них…

             Наруто, все не отрываясь, заставлял себя смотреть.              На эти фотографии перед собой.              И только потом осознал.              Они были цветными. И ярче, по сравнению с остальным миром.              

***

             Утром седьмого дня Наруто удивился, когда понял, что уснул. В руках он чувствовал те самые фотографии, над которыми проплакал всю ночь. С трудом сглотнув, он садится в кровати, бросая апатичный взгляд в окно. Светлело. Над крышей здания солнечные лучи пронзали тучи, словно заставляя их раствориться в атаке света и тепла. Небо, кажется, приобрело краски. На седьмой то день.              И первая его половина прошла как обычно, как на повторе звучавшая песня. Но к счастью прошла быстро. Забывшись в собственных думах, Наруто не заметил, как на часах показывало четыре часа дня.              Он буквально никуда больше не смотрел, кроме этих фотографий. Словно запоминал наизусть каждое лицо. Подолгу смотрел в глаза мамы, отца. Какаши. На каком-то автомате поглаживал его пальцем через бумагу, всем сердцем желая сделать это напрямую.              Сакура, наблюдавшая все это, чувствовала, как камень падает в такие моменты с души. Сама не понимала, чем ее так зацепил этот мальчик. Его прошлое она знала лишь из уст Цунаде, Итачи, отчета миссии и слухов. Представить было сложно, чтобы этот милый светловолосый юноша пережил настоящий ад. И все-таки скучные рутинные дни в больнице он ей скрашивал. Наблюдать за ним, за его состоянием входило, конечно, в ее обязанности, как и за некоторыми другими пациентами, которых на нее повесили, но этот цеплял больше всех.              В обед она даже не заметила, как мальчик уснул. На секунду испугалась, что ему стало плохо, но заметив мерные вздохи, спокойное лицо, что было отвернуто от окна, и померив пульс, убедилась, что все в порядке. Он просто устал.              После его никто не трогал. Даже другие врачи. Их не подпустил к Наруто Джирайя. Сам же он зашел к нему позже, за пару часов до отбоя. Мальчишка уже не спал, лишь безмятежно лежал, уставившись в стенку, все еще держа фотографии в руках. На приход старика отреагировал спокойнее, чем в прошлый раз. Лишь молча поднял взгляд и с немым вопросом уставился на него.              Джирайя игнорировал стул, встав недалеко от кровати.              — Ты как, малец? – его голос звучит мягко. — Сильно устал? — увидев слабое мотание головой, продолжает. — Пойдешь со мной? Хочу, чтобы ты прошелся немного.              Несколько секунд помедлив, Наруто прикидывает, насколько он в состоянии вообще двигаться. На удивление силы сесть в кровати у него нашлись. Он тут же обращает взгляд на фотографии, лежавшие на одеяле.              — Не переживай, ты можешь оставить их здесь. Их никто не смеет забрать. Они твои.              — Куда мы пойдем? Я не хочу к врачам… И вообще никуда не хочу…              Стараясь быстро собраться, Джирайя хватается за этот шанс. Он вообще не думал, что мальчишка отреагирует на такое сложное предложение.              — Просто пройдемся. У тебя так ноги атрофируются, если будешь двигаться только до туалета.              Слышится сиплый вздох.              И похудевшие хиленькие ножки тут же свисают с кровати. Бледность, немного поборовшая природную смуглость, окрасила их вместе с просвечивающимися венками.              На протянутую руку Наруто отозвался грубым:              — Я сам.              Смотрит вниз, стараясь побороть секундную тошноту и темные пятна в глазах. С выдохом встает, тут же обув чуть жесткие тапочки, и выпрямляется. Больничное платье свисает до колен и не показывает всю худощавость мальчишки. Лишь тонкие ручки выдают состояние его телосложения.              Голова тут же закружилась. Наруто старается не смотреть вниз, чтобы не стало хуже, и шаркающими шажками доходит до двери.              Он хотел игнорировать этот порыв, эту смелость в себе вообще встать и последовать за кем то. Но он все еще не видел в этом смысла. Явно этой решимостью сильно удивил Джирайю, хотя и не был уверен. Может тот что-то просек, как-то смог найти потайные подходы к нему. А может все дело в близости с родителями.              Наруто об этом не думал. Просто шел. Просто казалось, что… Так нужно.              Может быть… Какаши хотел бы этого. Он точно хотел бы, чтобы ему стало лучше.              Наруто думал, что он бредит. Потому что где-то далеко в сознании он точно слышал это бархатное: «Ты молодец».              Медленно переступая, они двинулись по коридору, вновь встречаясь с белыми стенами, но уже не с такими вырвиглазно яркими. Лампы светили мягко, нежно сплетаясь с вечерней темнотой, и освещали им путь. Джирайя легко подстроился под его вялый темп и шел рядом, не трогал, молчал, изредка поглядывая на мальчишку.              Часто встречались чистые лавочки, стулья, возле других палат или кабинетов стояли невысокие шкафчики. Все такое однотонное, бесцветное, не привлекающее взгляд. Наруто шел, лишь иногда с очень малым интересом разглядывал мир в округ. Мир, до безобразия скучный, блеклый. Здесь хотелось умереть.              Люди встречались редко, сновали туда-сюда лишь медсестры и уборщицы с тележками, куда напичкали свои приспособления для выдраивания палат. Наруто вспомнил, как иногда ждал возле двери, пока его палату не отмоют. Наверное и сейчас кто-то направился к нему, и может поэтому Джирайя использовал случай и зачем-то повел его черт знает куда.              Наруто пытался, пока они бродили беззаботно по больнице, понять, осознать эту заботу к нему. Проникнуться может ей, увидеть в этом что-то знакомое, то самое чувство, которое он испытывал целых две недели, что теперь ему казались умершими где-то в прошлом.              Но в груди звенела все та же пустота, все то же безразличие. Все казалось сном, нудным, не интересным, как фильм, который они когда-то смотрели с Какаши. Хотелось все промотать вперед, до чего-нибудь захватывающего и оттуда уже смотреть дальше.              Молчание, которое они соблюдали оба, никак не тревожило Наруто. Ему так даже было комфортнее. Не было сил отвечать на вопросы, которые как удочка вылавливали бы из него ответы. Он чувствовал себя пустым озером, в котором не было рыб и, следовательно, ловить было нечего, а вода из него испарялась с каждой секундой, опуская берега и показывая всем свое черное дно.              Перед глазами вдруг замерцали темные пятна, и Наруто шатнуло в сторону, чем случайно он задел плечо старика. Ноги слегка дрожали, стало тяжелее нести самого себя.              — Я хочу… присесть…              — Вот, на лавочку, давай.              Оперевшись сначала рукой о стену, Наруто плавно падает на сидение. Затошнило, голова словно опухла, из-за чего пришлось поддерживать ее руками, острыми локтями уткнувшись в колени. Тело то и дело норовится повалиться на бок.              — Тебе совсем плохо? Я позову кого-нибудь, — он слышит беспокойство в голосе.              — Не надо… — подает тихий голосок Наруто. — Я сегодня не ужинал… Может поэтому…              — Не думаю, тебе в принципе нездоровится, так что никуда не ходи, тут кабинет Цунаде рядом. Дыши.              Наруто дышал. Медленно, едва слыша стук сердца. Оставшись один в коридоре, в этой мертвой тишине, он только и мог, что слышать, как воздух сипло выходил через нос. Не заметил только, как слеза скатилась по щеке и впиталась в ткань платья.              Стало настолько дурно, что не успевал соображать и понять собственные мысли.              — Когда это прекратится… — с усталым вздохом он откидывается назад, стукнувшись затылком об стену. Морщится, прикрывает глаза, вслушиваясь в чьи-то шаги и звук тарахтевших колесиков.              Придав себе менее болезненный вид, он сглатывает, провожая взглядом двух молодых уборщиц, как-то нервно осматривавшихся по сторонам. Наруто поздней мыслью понял, что они вчитывались в номера палат и громко перешептывались, рассуждая, какие этажи еще не мыли.              Стоит им пройти мимо, Наруто снова дремлет, пытаясь не свалиться с этой чертовой скамейки. Слабость, как сто одеял, давит на него со всех сторон, будто пытаясь придавить это хиленькое тельце. Бросает последний взгляд на тех девушек, что почти скрылись за углом, едва краем уха цепляя их диалог.              — Черт, я не помню номер той палаты… Ее разве не должна была мыть Сора?              — Какая палата? На каком этаже?              — Ну-у, где тот красавчик лежит. Хатаке, кажется…              — А, да, пятый этаж, сегодня же твое дежурство там.              Наруто резко распахивает глаза.                     

Что?

                    Он тут же подскакивает, отрываясь от стены, и вперивает взгляд туда, где пропали уборщицы. Сердце вмиг дает о себе знать, начав отбивать громкие удары, словно о грудную клетку.              Послышалось… Послышалось, послышалось, послышалось…              Нет.              Он четко слышал              его фамилию.              Потряхивать стало уже не от усталости, а дикого окатившего его с ног до головы страха.              

SYML — Where is My Love (Alternate Version)

      — С-стойте… стойте, — только и может хрипло выдавить он. Сам не замечает, как ноги несут его уже вперед, по коридору, медленно набирая скорость. Его шатает, усталость не отпускает, но адреналин, словно выстрелом ударивший в голову, заставлял идти. Бежать. Спотыкаясь, он опирается о стены, заворачивает за угол, чуть ли не всем весом перевалив за него и не грохнувшись на пол, и в панике видит, как стенки лифта захлопываются, увозя девушек наверх.              Наруто подлетает к лифту, поднимает взгляд выше, на цифры, показывающие номер этажей. Четвертый, пятый… Они уже там. А он на третьем. И только он хочет нещадно затыкать кнопку вызова, как натыкается на странную коробку с сенсором. Лифтом пользовались через карточки.              Чуть ли не плача, мальчишка подрывается к лестнице и едва не давится воздухом, когда перед ним предстает огромная длинная лестница. Если бы его ноги умели говорить, то он точно бы услышал: «Не, не сегодня, дружище, ты помрешь прям на них».              Не умру, думал Наруто, не умру, пока не увижу его.              Резкий прилив сил помог ему побороть два этажа. Получалось даже перепрыгивать через одну ступеньку, таким образом быстрее добравшись до конца. С лестничной площадки он врывается в коридор и к своему невообразимому ужасу теряется. Снова тихо, проклятая тишина, он один посреди всего этажа. Ни голосов, ни каких либо звуков.               Комок в горле давит, слезы застыли на щеках и Наруто кажется, что он сходит с ума.              — Ну пожалуйста… Пожалуйста, ну же, ну!.. — лепечет он под нос, не зная в какую сторону двинуться.              Едва не скулит от досады, как вдруг сердце екнуло в груди и он услышал высокий голосок, а после и увидел одну из девушек, выбегавшую из-за угла.              — Мико, подожди! Подожди, я забыла спросить!..              Наруто в эту же секунду рванул за ней, не успев окликнуть, как она уже забежала за другой угол. Он доходит до коридорного перекрестка, вновь теряя ее из виду, и оборачивается в сторону, откуда она выбежала. И натыкается на одинокую тележку, которую она оставила возле какой-то двери прямо рядом с ним.              — Какаши… — со вздохом Наруто, не медля, подлетает к двери и со всей дури, что в нем вообще осталась, дергает туда-сюда за ручку.              Заперто.              Он дергает сильнее, будто это как-то помогало, плачет, пыхтит, нервно вздыхая. Не поддается. Не поддается, твою мать, не получается!              Зачем его запирать? Он же явно не хотел бы сбежать отсюда, не то что Наруто. Или, может, поэтому он ни разу не пришел к нему за эту неделю? Но почему?..              — Блять, ну пожалуйста… — на выдохе шепчет он, ударившись виском о гладкую поверхность. Скользит взглядом по тележке, смаргивая слезы и еле держа себя в руках. И видит связку ключей.              Все тело пробирает мурашками. Он в охапку собирает пару десятков штук, к каждому из которых привязан свой номерок. Бросив беглый взгляд на номер на двери, ищет нужный и трясущимися пальцами вылавливает его из этой кучи, поднося к глазам точно какое-то сокровище. Ругается, когда не попадает в замочную скважину, хнычет, носом шмыгает и на радостном выдохе попадает. Проворачивает до щелка и… замирает.              Внезапно становится страшно. До оледеневших пальцев, до бешеного сердцебиения. Рой мыслей заполняет голову, предлагая тысячу вариантов событий, а весь мир сузился до этой двери и Наруто возле нее.              Но в каждом варианте было то самое важное, от чего отталкивалась любая догадка — он живой.              Ручка дергается и дверь тихо открывается внутрь.              Первое, что достигает ушей, это знакомый писк приборов. В палате темно, и только экранчики мониторов с непонятными для Наруто данными давали тусклый свет, которого хватал только чтобы понять, кто лежал на кровати. Брови дергаются к переносице, Наруто через слезную пелену вглядывается в серебристые волосы, открытые руки, покоящиеся на одеяле сверху. На странную маску на лице, под которой при каждом вздохе запотевали слегка стенки.              Наруто откинуло воспоминаниями. Такую же маску ему надевали, когда он лежал на операционном столе. И, когда вдыхал несколько раз, быстро с ней отключался…              — К… — сглатывает, не в силах побороть ломающийся голос. — К-какаши?.. — слезно шепчет, делая робкий шаг вперед. Протягивает дрожащую руку к нему, словно три метра от двери ему не помеха. — Ч-что они с тобой…              Широкая ладонь на плече одергивает его назад, заставляя испуганно хватануть ртом воздух. Инстинктивно двинув локтем, упирается тут же во вторую ладонь, что ловко перехватывает за плечо и удерживает намертво.              — Ты как сюда дошел вообще? — удивленный, но грозный голос Джирайи пробуждает холодок, бегущий по спине.              — Что вы сделали с Какаши?! — вопит Наруто, дергаясь, извиваясь и пытаясь выбраться. Ломанный голос хрипит на высоких тонах, и больное горло дает о себе знать.              — Мы спасли его, залатали и теперь он… Хватит дергаться!              — Какаши! Какаши! — через боль Наруто продолжает надрывным голосом звать его. — Уберите с него эту маску!              — Она помогает ему дышать, дурень! — чужие крепкие руки со всей осторожностью удерживают под подмышки, не позволяя ими вертеть мельницей. — Хатаке плохо, мы ему помогаем не умереть!              — Тогда почему он меня не слышит?! Почему он!..              — Он в коме!              — Ага! Усыпили вы его, чтобы что?! На органы разобрать, как хотели Учихи меня?!              — Наруто, после операции он впал в глубокий сон и не просыпается!              Джирайя тяжело выдыхает, когда сопротивление в один миг сходит на нет. Все еще держа его, тревожно смотрит в блондинистый затылок, пытаясь предугадать следующую реакцию.              — Он мертв?..              — Нет. Жив. Только теперь он в коме.              Нависает молчание. И до ушей доносится тихий всхлип.              — Он… не проснется, да?              С новой тяжестью, повисшей на сердце, Джирайя отвечает.              — Я не знаю, малец. Не знаю…              

***

             — Кем он для тебя был?              — Не был…              — Прости, да. Кто он для тебя есть?              — Семья.              — Он спас тебя, да? Тогда, ммм…              — Да.              — Я отчет читал. Ты мало что рассказал психологам.              — Им всего равно плевать, поэтому какой смысл?              — Чтобы помочь те-              — Они не помогали.              — Я понимаю.              — Ничего вы не понимаете.              Тихий смиренный вздох.              — Чтобы облегчить твою боль.              Наруто презренно фыркнул. Держа в руке его холодную ладонь, он словно пытался ее согреть. И смотрел только на него.              — Почему вы не сказали мне раньше?              Молчание. Как же Наруто осточертело это молчание. Джирайя прокашлялся.              — Не злись на меня, прошу тебя. Я не хотел подавать тебе надежду, чтобы она тут же оборвалась. Состояние Какаши не предсказуемо, мы не знали, протянет ли он вообще. Но недавно пошли какие-то сдвиги. Поэтому… это как вылечить скулящего волка, чтобы потом сразу же его убить. Понимаешь, о чем я?              Наруто отрицательно мотает головой.              Ему правда было тяжело. Понять, отпустить эту обиду на всех этих молчунов, которые за своей спиной прятали его.              Он просидел с ним до ночи. С Джирайей под присмотром. Тот грубо отгонял медсестер и врачей, которые у них обоих, будем честны, уже в печенках сидели. Но заметив, что Наруто уже клевал носом, попросил его пройти с ним обратно в его палату.              Наруто проплакал весь вечер, пока сидел рядом с кроватью Какаши. Совсем позабыв, что где-то в углу сидел Джирайя, прижимался к его руке и благодарил всех богов, которых успел узнать за две недели, за то, что он жив. Он ложился на ладонь, повернув ее к себе так, будто тот мог погладить его по щеке с усами-шрамами, и грел ее. Вслушивался в пульс. Мерный, тихий такой. Тот, который он не услышал тогда.              И снова заплакал от осознания, орошая его руку своими слезами. Интересно, чувствует ли он их? Слышит ли его? Сквозь этот плотный туман, который разделял его мир и мир живых.              На следующий день Наруто быстро отзавтракал и тут же упрашивал Сакуру отпереть ему палату Какаши. Та упорно старалась убедить Цунаде разрешить Наруто посещать его, и после долгого разговора ей удалось.              Мальчишка сидел там до ночи. Часами не отрывал с него глаз, разговаривал, просил, умолял очнуться. И очень надеялся увидеть его темно-серые глаза, что посмотрели бы на него с той самой нежностью и любовью, с которой он смотрел на него всегда.              Поселиться в его палате Наруто не разрешили. Места не было, да и покой ему нужен был полный, а к Наруто часто ходили врачи и его таскали. И каждый раз он пытался их всех быстро пройти, чтобы вновь вернуться в палату Какаши. Стал нормально питаться, старался доедать все, чтобы к нему, опять же, не пристали. Начал нетерпеливо дергать ногой, что давало Сакуре знак, что он был уже готов рвануть к своему счастью.              — Доброе утро, Какаши.              — Привет, Какаши.              — Я снова здесь, Какаши.              Он садился на стул и ластился к ладони, шепча ему это каждый раз. Каждый день.              — Сегодня давали какой-то пресный суп, мне не понравился… Ахах, помнишь, как ты мне часто готовил свой? Мисо-суп… С баклажанами? Вот по нему скучаю… И по тебе… Когда ты уже со мной заговоришь, а?..              Он вздыхает и нежно пересчитывает его пальцы, по каждому своим указательным проходясь от подушечки и до центра ладони. И, сипло выдохнув, утыкается в нее носом, чувствуя, как она уже согрелась от его долгого сжатия. Трется по ней щекой, прикрывая глаза и представляя, как бы она сейчас дернулась и взъерошила ему волосы. Зарылась бы в них, оттягивая слегка пряди назад, и зализала бы от лба до макушки. И в конце по-доброму так щелкнула бы его по носу.              Глаза защипало. Уже привычно.              Джирайя по его просьбе вышел ненадолго, дав им побыть наедине. Долгожданной. Наруто знал, что он сидит под дверью, отчитывая то время, которое позволил ему дать. Не потому, что Наруто вдруг нашкодит, а потому, что ему станет плохо. Все-таки мальчишка был еще совсем слаб, чтобы оставаться без присмотра.              Но панические атаки пропали. Только один раз, лежа перед сном, Наруто утонул в рыданиях с мыслью, ужасно тяжелой, раздавливающей его, что Какаши не проснется и ему отключат аппараты жизнеобеспечения. Этот мерный писк, дающий понять, что сердце его живо, теперь не раздражал, а больше утешал. Мальчишка до непомерного страха боялся, что не услышит его когда-нибудь.              Каждый раз он отталкивал эти мысли, когда открывал дверь и заходил в палату. Однажды он видел, как по коридору везли кого-то, накрытого плотной пеленкой, и с ужасом вздрогнул, подумав, что это мог быть Какаши.                     Зажмурившись от воспоминания, он сильнее прижимается к ладони и шмыгает носом, блокируя эти мысли.              — П-пожалуйста… Не умирай… Не бросай меня во второй раз…              Утерев слезы об его руку, он поднимает глаза на его лицо. И правда кажется, будто он спит. Дышит. Видно же, как грудь вздымается под одеялом. Смуглая дрожащая ладонь робко поднимается и ложится на нее, и тут же покрывается мурашками от вида, как она поднимается вместе с каждым его вздохом. И дальше, словно змейка, скользит выше, дрожит невыносимо и ложится на щеку. Теплую, нежную. Поглаживает его шрам осторожно. Сквозь слезы Наруто едва может разглядеть его лицо. Шепчет:              — Я люблю тебя.              Стул скрипит тихо по плитке, когда он поднимается и, задержав дыхание, прижимается к его губам. Они уже не были скрыты под маской, а трубка в носу, которую поставили вместо нее, совсем не смущала Наруто. Он вздыхает шумно, чувствуя, как в груди просыпается его сердце и первый раз так приятно отстукивает свой учащенный ритм, словно пытаясь выпрыгнуть ему в согретую ладонь.              — Просыпайся… — шепчет он в сухие губы и чмокает напоследок.                     

***

             Пальцы никак не могли заставить дрогнуть струны. Наруто и позабыл, какая гитара для него большая, а в нынешнем состоянии и очень тяжелая. Он долго с ней провозился, пытаясь усесться нормально, нервничал, ворчал под нос, пытаясь уместить ее в руках так, чтобы не уронить и не заставить Джирайю подорваться и вломиться в палату.              На пятый день, после того, как он узнал про Какаши, по его просьбе Джирайя принес ему гитару Хатаке. Каким чудом ему разрешили ее пронести, Наруто не задумывался. Он был просто в восторге, когда увидел только ее очертания, и тут же сломя голову рванул к старику, выхватывая инструмент из рук под веселое хмыканье мужчины.              И уже представлял, как будет петь для Какаши.              Но радость прошла быстро, как он только понял, насколько сильно он осип от истошных воплей в пустоту.              Поэтому грустно брымчал, тихонько дергая струны и виновато опуская голову, словно только что провинился в своей глупости. Словно этим он только что мог обидеть Какаши. Ведь обещал, что сыграет ему и не раз.              Глотку саднило, стоило ему попытаться взять какую-нибудь ноту. Прочистив горло, попытался снова. Выходило ужасно. Покраснев, будто Какаши все слышал и внимательно наблюдал за каждым его движением — как тогда — Наруто досадно мычит, повесив голову.              — Мне… очень понравилось, как ты пел тогда… Для меня… Я чувствовал, что… ты пел для меня… — ерзает на стуле и поднимает поникший взгляд. Все тот же вид — прикрытые глаза, тихие вздохи и низкий показатель пульса. — Я попробовал ее выучить… Кхм… Сакура одолжила мне телефон и я переписал слова и аккорды, — объясняется он.              Выдохнув нервно и собравшись, он ставит первый аккорд и сгибается над гитарой, чтобы озвучить начало мелодии. Выходило ломано, как его голос, такой же неровный, скрипучий, заикающийся. Не получается…              Шмыгнув носом и не дав слезам застелить его глаза, пытается снова и снова, и снова и снова у него не получается. Словно песня ему не давалась. Словно гитара ему не давалась. Он зубрил ее часами, пока был под капельницей, тренировался, и даже тогда все было какой-то лажей.              — Да что ж такое… — хрипит, прокашливаясь, и вновь играет.              И внезапно он забывает все слова и всю мелодию. Пальцы дрожат как при лихорадке, окутанные нитями страха и онемевшие, как при холоде. Наруто не замечает, как на него накатывает знакомая истерика, но все равно он тщетно продолжает играть на капризном инструменте. Мысли вопят, душащий страх давит на его легкие и Наруто наклоняется над гитарой, лбом стукаясь о струны, издавшие грязный звук.              — Я… я не буду тебе ее играть. Только ты можешь. Только ты должен… — он отрывается от гитары и берет его ледяную ладонь в свою, сжимает легонько, и, не долго думая, прижимается к ней губами. Теплые сухие губы тут же чувствуют контраст температур. Наруто отстраняется, чтобы сказать дальше: — И когда ты очнешься — ты мне ее сыграешь. И споешь, — улыбка сама налезает на него. Он вспоминает. — Сначала я влюбился в твой голос. Самый спокойный из всех, что я слышал. Который я хотел слышать. И сейчас… — глаза щиплет. Слова дрожат, еле вытесняя комок, вставший в горле. — И сейчас я, Какаши… Х-хочу его услышать. — Плачет, от чего глаза болезненно напоминают о ежедневной слезной процедуре. На выдохе шепчет, задавленно, скрипуче. — Хочу. П-пожалуйста, я очень х-хочу… Очнись…              Он заскулил, точно раненный зверек, брошенный посреди пустыни. Неоткуда было ждать помощи. Перед ним раненный сородич, и он не знает, как ему помочь. Ни принести воды, ни спрятать от жары. Он не может ничего. Только жалко хныкать над телом, признавая свою ничтожность и бессилие. Он так устал. Боже, как он устал…              Отставив дергано гитару возле стула, Наруто склоняется над коленями и царапает себя через ткань хлопчатых штанишек.              — Лучше бы мы… не встречались никогда…              Вдруг он шумно и со свистом хватает ртом воздух, испугавшись вырвавшихся слов. Словно только что своей же пулей пробил ему бок.              Я не хотел… Не хотел, не хотел, не хотел…              — Дурак… Идиот… Идиот, идиот, кретин!..              Каждое слово сопровождалось ударом по бедрам и коленям, с размаху оставляя на коже скорые синяки. Он отбивал их, как выбивал бы из самого себя эти слова и мысли, которые позволил себе озвучить. Бил себя нещадно, как били его в борделе, пытаясь даже ударить себя сильнее, как его били, когда он сбежал первый раз от клиента. Ноги уже ныли от ушибов, но он продолжал опять, в уме взяв себе число «сто», и столько же отбивал себе ноги, и шипел ругательства в свою сторону. В голове уже слышались будущие упреки врачей, которые скоро увидят синяки, но, абсолютно об этом не думая, он продолжал причинять себе боль. Наказывал. Не жалея, бил.              На сотом ударе руки тряслись настолько сильно, что он не мог их даже сжать, а сам — встать со стула. Боль так и не перебила внутреннее отвращение к себе. Наруто тут же рассыпался в извинениях, шепча оттараторенное «Какаши, прости, Какаши, прости» и захлебывался в слезах. Где-то внутри он был рад, что Джирайя не зашел. Боялся, что его больше не пустят к Какаши.                     

***

      

Обычно, как только человек впадает в кому, всегда есть большой риск, что он оттуда не выйдет. Организм слишком истощен, чтобы заставить себя проснуться. Две недели обычно считаются сроком — после него с каждым днем риск растет и только чудо может заставить выйти из глубокого сна.

                    Эти слова набатом стучали в голове Наруто каждую минуту. Только лечащий врач, которого он достал расспросами про кому, вышел, как Наруто вмазал себе хлесткую пощечину за этот вопрос. Саднящая щека не отрезвила, и он ударил себя по другой. Тот же бессмысленный эффект.              — Идиот… Какой же ты редкостный идиот. Кто тебя за язык тянул! Н-ненавижу тебя! — рычит он на себя и вновь обеими руками бьет по бедрам. И тут же скулит и шипит от боли, о которой ему напомнили синяки.              Утром он более трусливо заходит в его палату без привычного приветствия. Шел одиннадцатый день после новости о живом Какаши и явно больше двух недель его комы.              Тихо усевшись на стульчик, он боится дотронуться до его руки, лежавшей всегда так, как он ее и оставлял по вечерам. Раскрытой ладонью вверх, всегда ждущей его заплаканной щеки.              — П-почему ты не просыпаешься?.. — звучит сбивчивый шепот. — Даже ради меня не проснешься?              Спрашивает и смотрит ему в лицо. Вечно спокойное, вечно спящее. Вечно… Нет, нет, только не вечно, пожалуйста…              Запас его слез невероятно неиссякаем. Он плачет, кажется, каждую минуту, глазам не давая отдохнуть. Плачет даже по ночам. Наруто снова рыдал несколько дней назад. Приснился протяжный непрерывный писк прибора Какаши.              Точно очнувшись, он шустро хватается за его ладонь и сжимает, в кошмарном страхе боясь отпустить.              — Джирайя-сан недавно говорил про похороны. Я уже испугался, что твои, но… Я… Черт я-я… — жмурится, стискивая его руку крепче. И переходит на тон выше, скуля в промежутках между надоевшим шмыганьем. — Я совсем… Совсем забыл про Рин-чан… Она… Ее… Уже похоронили, вот… А я даже… Не попрощался… На могилу не с-сходил… П-прости, Какаши… Всё из-за меня… Она… Ты…              Комок в горле давит, останавливая поток слов. Сгорбившись и зажмурившись, трясется в рыданиях, тихих и скорбящих, в рыданиях, когда ненавидит себя всем сердцем и им же взывает к любви своей.              — Мы с Джирайей… Поедем сегодня… К ней… Я могу… передать ей… От тебя что-нибудь… — поднимает стыдливый взгляд провинившегося лисенка и чего-то ждет. Знает же, что ничего не услышит и знака не увидит, но ждет.              Взгляд косит вниз, на свою ладонь, разжимая ее и оставляя руку Какаши покоиться в ней и снова греться. Кто бы знал, как сильно он хочет, чтобы его пальцы переплелись с мальчишескими и крепко сжали, а голос ударил в уши: «Да, малыш, скажи ей…».              Однако сердце пропускает удар, когда голубые глаза широко раскрываются и не могу поверить в увиденное. Тонкий бледный палец — Наруто мог поклясться — только что мелко дрогнул и едва ощутимо уперся в смуглую ладонь. В груди все загрохотало, но Наруто не сдвигается с места, ожидая чего-то еще, чего-то большего. Палец дрогнул еще раз, совсем незаметно, если только не пристально приглядеться. Мальчишка даже наклонился аккуратно, будто боясь спугнуть это странное явление, и раскрыл глаза шире. Дерганье прекратилось.              — Ты меня слышишь, да? Слышишь, правда? — он всхлипывает, задрожав и взгляд отчаянный вперив в его лицо. — Я скажу Рин-чан, передам ей, хорошо? Какаши, слышишь? Пожалуйста, проснись, прошу тебя, прошу-прошу!..                     Но Какаши не просыпался.              

***

             — Ты правда думал, что все будет именно так?              Письмо в трясущихся руках не позволяло прочесть ни строчки. Пропитанное солеными слезами, с чутка размазанными, но читаемыми буквами, скомканное в чувствах и поспешно расправленное, как осиновый лист дрожало в цепких пальчиках.              Под вечер, до отбоя, они успевают приехать обратно в больницу, пропустив очередную капельницу, сразу же расстаются у дверей в заветную палату, ставшую уже палатой Какаши и Наруто.              Мальчишка поджимал губы в наступающем плаче, но сдерживал себя, чтобы успеть высказаться.              — Семья… Дети… Ты что… Думал, у меня все это будет? Думал, я после твоей… с… после тебя буду искать кого-то еще? Думал… Что кто-то примет меня, как ты принял? Да я… я бы сбросился с моста или… сразу же… с последнего этажа этой больницы…              Хныкнув, молчит немного, собираясь с мыслями, которые раскидал по пути в его палату.              — Ты такой дурак… Совсем… не верил в нас, да? — скрипнув зубами, чуть повышает тон, просипев: — Просыпайся же или я надумаю еще чего-нибудь без тебя!              Ему казалось, что он кричит в стену. Бетонную, толстую, звуконепроницаемую. Вместо Какаши, спящего на кровати, была именно эта стена, высокая и широкая. Бесконечная. Не оббежать, не перепрыгнуть. Не докричаться. Он готов был трясти Какаши за руку, за плечи, визжать, брыкаться, шантажировать, так по-детски и наивно, будто это помогло бы. Из-за почти восьмидесяти процентов незнания об этом мире он совершенно не знал, как работает все на этом свете. Как устроен организм, как переходить улицу, как взаимодействовать с людьми. Он не был пуглив или слишком шокирован какой-то новизной, но он был любопытным и просто знал, что там что-то есть, за стенами Учих. Через эту стену он перелез. И наткнулся на другую, иную.              И казалось, она падала на него и давила своей необъятностью. И он страшился идти на нее с кувалдой, чтобы добраться до истины. Наоборот же, он на нее полез, и уже был слишком далеко от земли, а с каждым днем выступов все было меньше и рос риск упасть вниз.              Наруто не умел ясно выражать мысли, его почти никто бы не понял. Он пытался разговаривать с Какаши по своему, и все эти две недели тот понимал его без переводчика. Наруто знал, что ни один психолог его не поймет. И даже если бы он заговорил с ними, как пациент с врачом, он выражался бы скупо и с ним бы точно было тяжело работать. Какаши же видел его насквозь.              Но сейчас он его не видел во всех смыслах. Сейчас его глаза закрыты, и Наруто даже не знает, видит ли он сны. Но каждый день он говорил с ним, в надежде, что палец вновь дрогнет и подаст надежду. И смысл дальше жить.              — Сегодня так солнечно, — говорил Наруто, рассказывая обо всем. — А еще скоро Новый Год… Я все равно проведу его с тобой… Я украду ключи и приду к тебе… Вместе посмотрим фей… фере… Ну эти! Штуки красивые в небе, даттебае… Вот… Я все думаю над подарком. Но я не знаю, что тебе подарить… Я даже спеть тебе не могу, слишком горло болит. А другого у меня ничего нет. Только ты…              — Один раз Сакура сказала, что я напоминаю ей Хатико. Только она сразу же извинилась и так и не объяснила, кто такой этот Хатико… Может, когда ты проснешься, ты мне расскажешь…              — Я тут подумал… Я же не умею плавать! А ты мне море хотел показать… Надеюсь, учиться плавать не сложно… Научишь же меня, да?              — Сегодня опять этот суп давали. Тоска-а… А ты же совсем не кушаешь… Когда проснешься, три обеда съешь, наверное, да?              — Я разучил новую песню, послушай!              — Первый раз сегодня разговаривал с Итачи-саном. Он получается двойной агент, ттебае. Говорил, что приглядывал за мной. Кстати, он ни разу на меня руку не поднимал в борделе. Когда его посылали меня выпороть, он просто закрывал меня в другой комнате и ругался на кого-то другого…              — Меня сегодня Карин навестила. Она жива и с ней все хорошо. Мы поболтали немного…              — Скучаю по твоему голосу…              — Пожалуйста, сделай мне подарок на Новый Год… Проснись и… будь в порядке…              

***

             Это сложно… Отпустить человека, которого уже нет, но любовь к нему все еще жива и она слишком большая и крепкая, и живет в сердце, намертво там приклеена. И отодрать ее можно только смертельно повредив это сердце. Но стоило этому человеку появиться после мучительной долгой паузы, как чувства заставляют весь мир вспыхнуть новыми красками.              Наруто чувствовал себя так же. Шел семнадцатый день и весь этот день он просидел в палате вновь. Капельницы закончились, и теперь он мог сидеть там не вылезая. Даже терпел поход в туалет до последнего, думая, что Какаши очнется как раз в момент его ухода.              Силы на разговоры иссякли. Лежа на его ладони, он мычал под нос выученную песенку, слова которой иногда прохрипывал для Какаши. Из-за таблеток клонило в сон, и он упал в него слишком быстро, прикрыв глаза на секунду.              Он, наконец, приснился ему. Такой теплый, красивый, с этой мягкой улыбкой, которую, он, скорее всего, за всю жизнь дарил только Наруто, зовущий его своим бархатным родным голосом. И даже запах был… Его одежды, его парфюма, его кожи, его волос. Во сне он был живее всех живых, и мысль о его смерти не смела даже ступить за порог этого ночного мира, который позволил мальчишке выспаться без кошмаров. Наруто бежал к нему, и, как это бывает во снах, едва мог сдвинуться с места, начал тут же паниковать, что не успеет, буквально вытягивал свои ноги из зябкой земли, что заставляла ноги каменеть. Но чудом Наруто ударился лицом о грудь и сжал мужчину крепко-крепко, щекой потираясь о теплое тело, с солнечной улыбкой, чувствуя в своих волосах длинные пальцы, что так любили завивать его прядки.              — Люблю тебя… Люблю, люблю, люблю… Как же я тебя люблю… Я так мало тебе это говорю, прости… Хочу, чтобы ты точно был уверен, что люблю.              — Я знаю, малыш… Я знаю…              Сквозь сон в груди вдруг что-то оттаяло. И засохшие ночные дорожки слез на щеках были приняты как что-то… Правильное.              Но его образ тает в воздухе, как мираж в знойной пустыне, и Наруто мычит в ладонь недовольно, пока во сне хватался за расплывшееся тело, превратившееся в дымок.              Кто-то его будил, и очень осторожно. Почесывая щеку, почти неприятно щекоча легкими прикосновениями. Наруто морщится, не открывая глаз, и бубнит в его ладонь.              — Умгх, что, уже отбой чтол…              Цепенеет и смотрит в темно-серые глаза. А во взгляде этих глаз — невообразимое и нечто чужое.              Разучившись в этот момент говорить, Наруто, опешив, хлопал только глазами, а двинуться с места не мог. Он ничего не мог. Ему казалось, что сон продолжался.              — Какаши?.. — вышло из него тихо-тихо.              Мальчишеская рука скользнула в сторону чужой, но та тут же медленно — но как показалось Наруто «в спешке» — дрогнула и ушла от касания. Наруто передернуло. Взгляд в этот миг обратился к прибору, потому что в ушах писк стал учащеннее. И вернувшись к его взгляду, мальчишку прошибает стрелой.              — Почему ты так на меня смотришь? Это же я…              Какаши хмурится, щурится, приглядываясь и будто не видя, убирает руку еще дальше, к лицу, слабо потрогав вентиляционную трубку. И пытается ее снять, но Наруто на это тревожно подрывается:              — С-стой! Тебе она нужна…              Мужчина дергается телом, не подпускает и старается не касаться его, все дальше в каких-то пьяных, заторможенных движения убирая руки от мальчика.              — Н-не…              И срывается на удушенный кашель, жмурясь и склоняясь в сторону поврежденного бока. Наруто осознает, что рана в боку напомнила о себе.              Дальше все как в тумане. Стук двери, врач, медсестры, его уводят, не дав и слова сказать, выпускают в коридор и оставляют с розоволосой девушкой и Джирайей. Наруто смотрит через дверной проем на людей в белых халатах, что окружили Хатаке, и не может пошевелиться. Спина упирается в холодную стену, что удержала его на ногах и помогла плавно спуститься к полу. Дверь закрывается и Наруто срывается на плач.              Не понимая, что чувствовать, плакал от радости, от шока и мутного неузнаваемого чувства страха. Его взгляд был абсолютно чужим, ни теплым, ни ласковым. Не его.              

***

             — Что это значит «потеряет память»?              В палате Наруто тускло, свет лампы приглушен и не бил по сонным, заплаканным глазам. Тело не слушалось и его смогли без происшествий провести к себе, пока мальчишка не успел что-то удумать. Он сидел, свесив ноги с кровати, чувствуя ноющее напряжение в мышцах и боль от синяков. Сакура мялась, теребила подол халата, сидя на стуле рядом, а Джирайя спиной прислонился к двери, скрестив руки.              Глубокая праздничная ночь и вся больница не спала, и вовсе не по поводу начала нового года.              — Я хочу быть честным с тобой, Наруто, — продолжает Джирайя их скомканный диалог. — И хочу тебя просто подготовить. Последствия комы могу быть разными, но риск есть всегда. Все зависит от организма Какаши. Наше счастье, что он вообще очнулся. Дальше мы ему обязательно поможем… с реабилитацией. То есть его выздоровлением.              — И сколько она будет длиться? — Наруто поднимает голову, вперив в него взгляд исподлобья.              — Недели, месяцы, может годы. Сейчас врачи оценивают его состояние. Я думаю Какаши крепкий, он справится.              — А если нет?              — Он смог двигаться, это уже очень хорошо, — вздыхает Джирайя, видя поникший взгляд мальчишки. — Не стоит накручивать себя заранее. Верь в него.              — И… что обычно с людьми бывает после комы?              Сакура зашевелилась.              — На моей практике пациент учился говорить и ходить. Родственников через полгода признал. Правда… Травма у него была тяжелее, чем у Какаши-сана. Но он еще может остаться инвалидом…              — В каком смысле? — нахмурился Наруто в тревоге.              Девушка поджала губы.              — Вторая пуля попала в ногу. Скорее всего… Не восстановится полностью. Возможно, будет хромать.              — Ну, зато поменьше героя из себя будет строить, — то ли в шутку, то ли строго буркнул старик. — Это ж надо… На Учих в одиночку.              Наруто промолчал.              Перед глазами все еще виделся этот не признающий взгляд темно-серых глаз.              — Он меня не вспомнил, да?..              В палате воцарилась тишина, и Наруто еле сдержался, чтобы раздраженно не рыкнуть на нее.              — Скорее всего, — вдруг ответила Сакура. — Просто… Потерпи немного. Память должна вернуться.              Хрустя тревожно пальцами, Наруто прикусил губу, чтобы не дать очередным слезам опять прорваться. Он слишком радужно представлял пробуждение Какаши. Объятья, поцелуи, долгий слезливый разговор. Даже не думал, что всё настолько тяжело и эту стену он все еще не перелез.              Его не пускали к Какаши пару дней. За это время мальчишка кожу живьем готов был с себя содрать, думая, что Хатаке прячут от него снова или вообще в тайне похоронили. Но вечером к нему наглянула Сакура и без слов Наруто понял, кого он сейчас навестит.              Прошмыгнув на пятый этаж, они расстались у двери. Справившись с дыханием, Наруто входит без стука, тихо, без скрипа открыв дверь.              В палате было темно, свет все тот же — от приборов. Писк стал более частым, чем раньше, хотя Наруто привык к более редким очередям. Седая голова была отвернута к окну, и узнать, спит ли он, было не возможно.              Замявшись у двери и сжимая крепко ручку, мальчишка с досадой хотел было уйти, как чуть не подпрыгнул от басовитого хриплого голоса.              — Проходи.              Не медля, словно приказу повинуясь, закрывает за собой дверь и остается стоять около нее, не смея двинуться ни на шаг дальше.              Сердце трепещет, визжит и покоя найти не может, стоит Какаши повернуться к нему и посмотреть в глаза. И с облегчением, превеликим, Наруто видит тот самый. Его.              Заметив, как бледная худая ладонь слабо постукивала по кровати, призывая к себе, в такой манере, в которой Наруто буквально прочел: «Все хорошо, иди сюда, ко мне, все в порядке». И ноги маленькими шажками уменьшали расстояние между ними, наконец, впритык подойдя к стулу, а дрожащие руки уже потянулись к спинке стула.              — Не сюда. Ко мне.              Наруто, замерев на месте, поднимает взгляд. Тушуется и садится на кровать послушно, на освобожденное специально для него место. Он готов снова заплакать, стоило ему лишь услышать родной голос. Болезненный, но побеждающий этот недуг.              — Дай руку, малыш.              Он срывается. Плач душит от этого прозвища, от которого его воротило еще с борделя, от которого он при Какаши отрекался, но прозвища, которое сам же Какаши и очистил. Наруто протягивает руку, шмыгая шумно носом, и пальчиками касается ожившей руки.              — Прости, что я тебя не признал.              — Я понимаю.              — После комы я…              — Ничего не помнишь? — Наруто жмурится, ожидая колющий в душу ответ.              — Частично помню. Не помню совсем последние дни, — он осторожно вздыхает. Сглатывает, помолчав некоторое время. — Язык онемел, прости. Д-дай… Дай воды.              Ему поспешно протягивают стакан и ожидают, когда сделают пару смакующих глотков, чтобы поставить обратно.              Наруто чувствует, как его руку пытаются сжать крепче, но понимает, что у Какаши это выходит плохо.              — Как ты себя чувствуешь?              — Да какая разница, ты же…              — Мне важна эта разница, — отчеканивает он строго. Наруто поджимает виновато губы. Заставляет его больше говорить, когда ему самому тяжело. — У тебя голос осипший. Ты простыл?              — Нет, я… Ну… может немного…              Какаши всё видит. Прикрывает глаза устало, поглаживая его ладонь большим пальцем.              — Ложись, Нару. Сюда, давай. Только осторожно — бок…              Наруто ничего не остается делать, как послушаться его и уместиться на краешке кровати бочком. Обнимая его руку, сжимает его крепко в объятьях и не сдерживает скулежа. В голову зарываются пальцы, и скулеж становится громче.              — Поплачь… Тебе это нужно… Самое главное — я с тобой. Я здесь, Наруто, слышишь? Я с тобой, малыш… Я рядом.              Плачь сменяется рыданием и тихим воем, что не дает и слова вымолвить. Это бесило. Раздражало настолько, что хотелось брыкаться, канючить. Но тело не слушалось даже таких капризов разума, и лишь через пальцы показывало свои эмоции — сжималась простынь, а слезы текли ручьем.              — Я так рад… — слышно было, как слова давались ему с трудом. — Господи, так рад, что ты жив, Нару…              Всё теперь чувствовалось иначе. Любовь, которую Наруто так сильно и долго хранил в себе и лелеял, словно меняла свою форму. Она все та же, но теперь стала увереннее, крепче. Непробиваемой. Словно надела доспехи и после всей боли она ни за что не сломается.              Все стены остались позади.              

***

      Недели реабилитации, учения заново ходить, капельницы, врачи, допросы об Учихах и все до кучи. Вместе через это проходить было легче. Дышать было легче. Спать было легче. Рутинные заботы в больнице не утомляли. Разве что Какаши не совсем устроила участь маленького ребенка, который в первый раз учился вставать на ноги. Левая раненая нога все слишком усугубляла, тряслась в напряжении и немела, если он стоял несколько минут.              — Нет, позови врача, я не хочу при тебе ходить в туалет.              Наруто фыркает недовольно.              — Я же и так все там у тебя видел…              Мужчине приходится закатить глаза.              — Наруто, это другое…              Также подвело и зрение. Левый глаз и так после получения шрама в прошлом видел слабо, а теперь и вовсе приходилось его прикрывать, чтобы мир перед ним не превращался в какой-то мутный калейдоскоп.              — Совсем ты пес побитый, Какаши… — говорил Джирайя. — Давно ты в такие передряги не попадал.              — Ну спасибо на добром слове, — буркнул Какаши, опуская ложку с кашей обратно в тарелку. От еды воротило, а в весе он знатно поубавил. Иссохли пальцы, скулы стали четче, а кожа на ребрах будто ощутимо натягивалась.              Джирайя весело хмыкнул и уставился куда-то в пол.              — Это все из-за яда в пулях, да? Кома и прочее…              — Наркотический, да, Цунаде-сама говорила про него. Но… Пули две было, — серые брови задумчиво хмурятся. — Доза большая. Почему я не умер?              Старик хмыкнул с какой-то ноткой в голосе, будто он знал то, о чем Какаши и не догадывался. Но здесь он правда не мог.              — Чип-карта. На ней все рецепты нейротоксичных веществ и прочей хрени, повреждающей мозг. Ну и, следовательно, антидоты, — только Какаши открыл рот, как Джирайя быстро договорил. — Все данные о них были утеряны после взлома системы штаба несколько лет назад. Ты то не знал, уже не был на службе, а у нас многое приключилось.              — Очень защищенная система, — подытожил Хатаке.              — Я сам не в восторге, — пробасил мужчина. — Вот и крыс много завелось.              — А что будет с Обито? — вспомнил Какаши.              — А, этот… — тут же сменился в лице Джирайя. Прожевал что-то во рту — явно какую-то колкость. — Их с Саске сейчас жестко допрашивают все это время. Обито слил все. Ну, я не удивлен, то еще дермецо, — бровь поднимается, когда Какаши смиряет его негодующим взглядом. — Что?! Все еще защищаешь своего дружка?              Хатаке молчит, перемалывая свои мысли. И не может прийти ни к какой, даже эмоции выудить. Все обиды стерлись одним взмахом руки, а прошлое как запотевшее огромное стекло приходилось оттирать от мутного осевшего пара.              — Он все равно… Получил свою личную казнь.              — Ты про Рин?              Тот смолчал.              Джирайя тяжело вздыхает, потирая шею, что держала этот большой лохматый хвост. Он тут же решил сменить тему.              — У тебя сифилис, ты в курсе?              Какаши бы поперхнулся, не будь это чревато для его оперированной печени.              — Ты с кем это успел его подцепить, а?              Надвинутые к переносице брови сразу же скрывают взгляд, что быстро утыкается в тарелку, в которой ложка так отвратительно комками валяла кашу.              — Без понятия.              — Мне просто любопытно… То, что у вас обоих сифилис, это как-то связано с…              — С чем? — звучит жесткий вопрос.              — Просто в разговоре с Наруто промелькнуло, я не стал допрашивать…              — Боже…              — Это на тебя так мои книжки повлияли?              — Джирайя!              — Ну ладно, ладно, — старик добродушно посмеивается. — Он все равно счастлив с тобой, не мне в это лезть.              — Угум.               Но спустя выдержанную паузу вновь спрашивает:              — А это ты его или он тебя?..              — Господи, может хватит?!                     

***

             — Ты читал?              — Что?              — А… Да так, не важно.              — Ты про письмо?              — Я… Боже, Наруто, прости, я…              Очередной зимний вечер, который они проводят вместе. Все было плавно, нежно и спокойно, пока Какаши не вспомнил про свою невыносимо постыдную вещь. Единственную, которую он оставил после себя, будь его исход совсем плох. Только он и Рин знали, как Хатаке к этому варианту событий подготовился. Создал счет через Рин, перевел на него деньги, ловко подделал документы и успел переписать на Наруто квартиру. И оставил в шкафу это чертово письмо.              Как обычно, отдыхая после «уроков ходьбы», он лежал на кровати, рядышком пригревая мальчишку. Сонно завивая ему прядки, массировал, ласкал и просто нежился, испытывая дикий голод по прикосновениям.              Нахождение в коме уничтожило границы времени и стерло промежутки между всеми событиями. Ему казалось, что прошли годы, как он увидел Наруто на пороге своей палаты.              И он не хотел, правда не хотел сейчас заставлять его снова плакать. Мальчишку пробивало на слезы обычное прикосновение, а уж это…              Однако тот отрывается от постели, заглядывая ему в глаза через слезы.              — Ты такой… Ты просто… Ты… Дурак!.. Вот!.. Ты дурак п-просто!.. Я же… Ч-черт, я ж-же… Прочитал… К-когда ты… Был… Я т-так… б-боялся…              Он запинается, когда видит, как слезятся темно-серые глаза. И как рука нежно тянется к его щеке.              — Я дурак, да. Обзывай как хочешь. Я не мог… оставить тебя ни с чем. Всё… забудь все те слова. Я теперь с тобой. Малыш, ну не плачь…              — Мне не нужна семья, если ей не будешь именно ты!              Какаши кусает губы, не в силах сдержать слезы и улыбку. Он не мог вспомнить, но был уверен — нынешних чувств он не испытывал никогда в своей жизни.              — Хорошо, малыш. Я — твоя семья, — треплет его за щечку и, тут же спохватившись, останавливает его лицо, что так стремительно сокращало расстояние между его собственным. — Так-так, стоп!              Голубые глаза широко и возмущенно распахиваются и Какаши поспешно оправдывается, чтобы не получилось как в прошлый раз. Который он буквально только что вспомнил.              — Я боюсь, в ближайшее время мы обойдемся без поцелуев…              — Что?.. Почему? — повышает голос Наруто, сипло пискнув.              — Как вылечимся от болячек, так и я весь твой.              — От каких еще?              — Я от сифилиса, который от тебя подцепил, ты от… Кстати, твою карту не видел, надо не забыть попросить…              Мальчишка хмурится еще больше.              — В смысле подцепил…              — Мхах, Наруто, это венерическая болезнь, передается половым путем, может поцелуями и не только.              Он делает паузу, пытаясь понять, понял ли его Наруто.              — Когда мы с тобой первый раз…              — Ах я-я!.. Ва-а, прости я… Я просто… Уже целовал тебя, пока ты был…              — Боже, Наруто… — смеется тихо, чтобы не потревожить бок, и сам тянется к нему, накрывая его губы своими. Сил не было злиться. И на все правила хотелось просто наплевать. А чувства к этому бедному мальчишке, пережившему вместе с ним всю бурю, были сильнее даже самой смерти.              Позже он расскажет ему, что он видел, будучи в коме. Что все время, находясь в кромешной темноте, слышал только его голос и шел по его следу. Ему никогда не было так одиноко, как взаперти своего разума и тела, что стало для него темницей. Он не видел никаких богов, ни родственников, как узнавал по рассказам «вышедших». Он был во тьме и слышал только его голос.              Через полгода их выпишут из больницы. Какаши с костылем из-за хромой ноги и новыми линзами, Наруто — с кучей лекарств и спокойной душой. «Лист» пару лет будет на дистанции посылать им телохранителей, в которые, по просьбе Какаши, будет зачислен Итачи. Они вернутся в свою квартиру, сходят на могилу Рин и сменят ей букет засохших цветов на ее любимые. Наруто по программе «Листа» начнет учебный комплексный курс, чтобы восполнить все утраченные детские годы, и с уверенной лисьей мордочкой однажды за ужином сообщит Какаши, что хочет стать музыкантом.              В конце лета Какаши купит машину на выделенные «Листом» деньги и повезет его на побережье.              

M83 — My Tears Are Becoming a Sea

             Ведь он же обещал.              Августовское солнце нещадно нагревало капот его машины. Рассекая воздух, они ехали по пустому шоссе под склоном каменистой горы, средь которой выступала цветущая во всей красе растительность. Было ранее утро, Какаши специально для этого отоспался перед ночью, чтобы успеть до обеденного дождя.              

I’m slowly drifting to you.

             Наруто все еще дрых, скрестив руки, на переднем сидении с откинутой спинкой, и лицо его было заботливо прикрыто от дразнящих солнечных лучей чужой кепкой. Иногда поглядывая на него, Какаши расцветал в самой настоящей любовной улыбке, которая даже ему со стороны могла показаться чересчур счастливой. Хоть оно так и было.              

The stars and the planets are calling me.

             За густой листвой по другую сторону дороги, сквозь ветки, пробиралось голубое мерцание. Какаши догадывался, что они уже близко.              

A billion years away from you.

             И когда зелень поредела, осторожно поглядывая за дорогой и держа руль одной рукой, другой он ласково прощупал его бедро, будя.              

I’m on my way,

             — Наруто. Посмотри.              Тот приподняв сонно кепку, щурит один глаз на него и чуть приподнимается, чтобы с приоткрытым ртом взглянуть в боковое стекло Какаши.              

I’m on… I’m on…

             Пенящаяся у берегов водная стихия билась о скалы и валуны, перебивая крик чаек и прочие звуки. Своей необъятностью, что уходила далеко за горизонт, она потрясала до глубины мальчишеского сердца. Такое же чувство он испытал, когда впервые поцеловал его и получил долгожданный ответ.              Они доехали до знакомого Какаши места и оставили там машину и сами спустились по некрутому склону к песчаному берегу. Какаши специально выбрал самое красивое и запоминающееся место, которое еще не успела тронуть рука человека.              Крики с хрипотцой сталкивались с шумом прибоя и пытались перекрикнуть его. Смуглые, уже окрепшие руки тянули за собой более бледные, создавая отчетливый контраст кожи. Тянули в небольшие волны, воду, намочив штаны и шорты, а после и рубашку с футболкой. В губы тут же впились чужие и отдавали вкусом морской соли.              Две недели и семнадцать дней ада. А дальше              

Свобода.