Клянусь, я спасу тебя

      Уже глотать больно.              И осточертело глотать собственную кровь — единственное, что смачивало и вместе с этим царапало сухую глотку — и терпеть жжение в челюсти, в носу и на щеке, в которые иногда приходились удары. Хотя бы зубы старались не выбить, ведь от Какаши им нужны были лишь разборчивые слова. Но лучше уже бы добили… Он-то вытерпит. Но разве сейчас есть ради кого?..              Дышать больно.              Ребра болят, синяками напоминая о недавнем посещении этого учиховского наемника, что выпытывал из него информацию, которая не была ему известна. А они и слушать не хотели его объяснений. Просто им кто-то вбил в голову, приказал, разрешил извести Хатаке до состояния овоща, но такого, чтобы говорить только мог и рассказать что-то о чипе.       И еще в этом подвале, в котором Какаши очнулся, воняет сыростью и душит пыльный воздух, что вздохнуть невозможно…              Смотреть больно.              На Наруто, чье обмякшее тело, после внушительных ударов головы об тумбу, так небрежно волокли по полу. Через пелену жгучей, скручивающей все мышцы боли Какаши вдобавок ко всему испытывал и душевную. Сейчас ведь… Из-за него… Наруто вновь страдает. И наверняка трясется от страха. Вновь он в лапах Учих, тех монстров, от которых он так отчаянно хотел сбежать, вверил себя какому-то незнакомцу, что поклялся его спасти, а он, наивный ребенок, поверил. И что-то внутри Какаши — наверное, совесть — прокручивает эти пропитанные ядом горечи и вины мысли ежеминутно, не давая телу и разуму никакого покоя. Совесть та еще садистка. И плевать она хотела, что Какаши принимал все удары без сопротивления. Уже без.              Но если прикрыть глаза и не видеть капель крови на собственных штанах, что стекала из разбитого носа, не видеть ног наемника, что каждый час приходил теперь в этот чертов подвал и чесал об Хатаке кулаки, то становилось еще больнее.              Во тьме закрытых глаз стоял образ Рин. Задыхающейся от притоков крови из-за раны, с ошалелым взглядом полным слез. Обито, что так истерично орал, когда новая пара наемников скрутила его руки. Да даже Паккуна, которого кто-то из этих сволочей пинком отшвырнул в сторону, из-за чего мопс, бросившийся спасать хозяина, больше не шевелился.              Если бы он не втянул ее в это… Не зря же боялся, что все так и закончится. Для нее.              Для Наруто…              Все рушилось на глазах Какаши, как хренов карточный домик, который так трепетно выстраивался эти две недели. Две недели счастливой жизни для Наруто. Счастливой жизни… для Какаши. Но он расслабился, отпустил душащую тревогу, был опьянен таким теплым, давным-давно забытым чувством, и поплатился за это.              На слезы сил не хватало. Но когда глаза щипало от обыкновенных мыслей, Хатаке ненавидел себя даже больше, чем Учих. Он для себя точно определил, что его лютой ненависти подвергались и они, и он сам. На одном уровне. Ему казалось, что он точно заслуживает это. Потому что…              Он подвел Рин.       Убил.              Подвел Наруто.       И его убил.              Жалок. Как же он жалок…              О чем он вообще думал?              Смешно же. Бросил вызов могущественному и влиятельному клану, с которым даже такие организации, как «Скрытый Лист» не могут справиться. Под носом у них увел мальчишку с чип-картой в животе. Вел его по коридорам борделя, к выходу, наверное, вызывая у каждого смех, который все пытались сдержать, бросал пустые угрозы, тыча пистолетом блондину в поясницу. Их это не только веселило, но и невероятно разозлило. Кто-то, да и еще такой жалкий, как Хатаке, забрал их вещь. Вещь, конечно же, они Наруто на уровень с животным не поставили бы. А Какаши показал Наруто, что он не вещь, а человек. Который заслуживает все лучшее и хорошее, что есть. Заботу и внимание, ласку и любовь. Да только… ненадолго. Из-за бездумности и стихийности событий Какаши раздраконил весь клан, а те легко сорвались с цепи. Сдвинул первую фигурку домино. И подписал себе и Наруто смертный приговор.       Его полный растерянности слезный взгляд так и врезался в память и мерещился Какаши последние часы, проведенные в каком-то подвале, где он очнулся после того, как его вырубили еще в квартире Рин. Не знал Хатаке, что тогда думал Наруто, но точно был уверен, что мальчишка винил только себя. Он ведь часто это говорил, часто извинялся — за себя, за проблемы, которые хвостом плетутся за ним. А Какаши все время пытался окружить его всем светлым и нежным, что мог дать, только бы тот не убивался под гнетом отвращения к самому себе.              А после этого случая ни он, ни Какаши себя не простят. Если вообще выживут.              Он все еще помнит, как в его голубых глазах будто отпечаталось болючее: «Простите».              И Хатаке никак не может этот взгляд забыть. Он будет преследовать до того момента, пока Учихи не поймут, что возиться с Какаши все же бесполезно, и не добьют его одной пулей в лоб.              Такое гадкое ощущение. Будто что-то внутри хочет вывернуть Хатаке наизнанку. Или же это он сам. На подсознательном уровне. Самому от себя мерзко и он ничего с этим не может поделать. Когда его оставляют наедине с самим собой, то ему не на что отвлечься. Он съедает сам себя. С этим наемником он хоть держится в натянутом, как канат, напряжении, в ожидании удара в живот или смачной пощечины, такой, чтобы губу разбило. Теперь одному со своими мыслями ему не справиться. Бьют сильнее, чем этот наемник. Душат дольше, чем веревка висельника. Да только не убивают. Терзают, изводят.              Черт, он даже не знает, сколько времени прошло. Потерялся в реальности после четкого удара по затылку, а потом очнулся здесь, прикованный наручниками к металлическому стулу в сыром подвале, в котором кроме голых стен, тусклой лампы, маленького окошка под самым потолком да двери ничего не было. Временное одиночество и какая-то необъяснимая тяжесть ощущаются как нельзя явственно. Но было очень тихо, и только гул крови в ушах давал понять, что Какаши еще жив, за что совесть пожирала его все больше.              «Ты еще дышишь, хотя должен мучиться вместо Наруто» — твердила она. И Хатаке не мог с ней не согласиться. Он бы все отдал, чтобы узнать, где парнишка и как он.              Его добивала еще одна мысль: Учихи уже тогда, в квартире, готовы были убить мальчишку, и поэтому целились в лоб. Значит, он им больше не нужен. Был лишним грузом. И кто знает, жив он сейчас или лежит на операционном столе и…              Впервые после этих мыслей Какаши ощущает, как сам организм уже не выдерживает и последнее, что он ел на обед, собирался вывалить наружу. Он жмурится сильно-сильно, сжимает пальцы в кулак, до боли врезается ногтями в кожу и отгоняет нагнанные им же ужасы собственной фантазии и легкую тошноту. И после этого разболевшийся нос жег болью с новой силой.       Он спасет его. Он должен.              Но как? Как?..              

Как?!

             Вдруг за дверью слышится возня. Чьи-то голоса, которые Какаши пытается уловить, обращаясь в слух. Даже громко сипящее дыхание задерживает. И только стук сердца разрывает надоевшую тишину подвала.              Очередной разговор двух наемников. Болтовня ни о чем, совершенно пустая и мало о работе. Один, бывает, редко жалуется на пепельноволосого, который слова лишнего не сказал, когда очнулся. Лишь пару раз Какаши пытался донести этим конченным кретинам, что он никак не связан с чипом и понятия не имеет, кто вообще что-то знает о его расшифровке. А потом из него просто, кажется, выбивали душу. Голова адски раскалывалась, мысли смешивались в кучу — хоть что-то отвлекало от душащей вины.              Но постепенно, с каждым ударом, зарождалась злость.              Бесило собственное беспомощное положение, бесил этот подвал, эти наручники, от которых затекли мышцы рук и натерлась кожа кистей, этот блядский мужлан, чье присутствие только подначивало Какаши плюнуть в его самодовольную рожу. Лишь злость затмевала чувство вины, сожаления и прочих вещей, которыми пытался прикрыть свою слабость Хатаке. Именно прикрыть — так он думал.              «Сидишь здесь и ноешь, пока над Наруто издеваются. Возьми себя в руки, ничтожество» — снова взъедается на него совесть. И здесь Какаши не мог ослушаться ее.              Но как бы он не подсчитывал время, через которое приходят наемники, в голове никак не получается выстроить план. Он в полном неведении — где, сколько, когда. Под рукой ничего — подвал пуст, как пусто сейчас в голове Хатаке. Вот только мысли о Наруто не дают сосредоточиться. Мысли о мертвой Рин не дают сосредоточиться. И он впивается ногтями в ладони каждый раз, стоит ему вспомнить опустошенный взгляд голубых глаз…              Дерьмовей ситуации не придумаешь — он под полным контролем Учих и наверняка на их территории. Ни на одной его миссии не было так плачевно. Только один раз — и то, его успели быстро спасти. Здесь же все иначе. И каждая секунда на счету. А точнее — жизнь Наруто.              — Мадара-сама уже прибыл на место и требует расшифровку… — слышится грубый, но знакомый голос незнакомого наемника.              — А я-то что сделаю, блять?! Этот урод сидит, сука, и молчит. Я вот думаю, может ему ногти вырвать? Помнишь, как один так раскололся?              — Я слышал, что этого Хатаке ножом исполосовали, а он и ничего. Ну не знаю, я тогда сейчас найду что-нибудь.              — А-э, постой! — шаги, что только начали отдаляться, резко затихают. — А этот Орочимару, че он там? Выебывается еще?              — Да-а, знаешь, — тянет заинтересовано тот. — Он еще Мадару выбесил, поэтому хозяин на нас отрывается. Сделку какую-то требует большую. И Обито еще этот… Короче… Ты пока его так допроси, сейчас приду.              Какаши чуть поднимает голову, вперивает свой привычный усталый взгляд — в данную минуту самый усталый из всех — в дверь и ждет. Дышит ровно, точнее пытается — с его-то болью в ребрах — и постепенно очищает разум от чувств. Выставляет главную цель — отключение. Тех самых чувств, эмоций, потоков мыслей. Как там в АНБУ учили?..              Значит, они решили его опять помучить. Это… должно пугать, скорее всего. Но Какаши и страх забрасывает в дальний угол сознания, отключает его. Так будет легче собраться с силами. Самообладание и твердость духа — в первую очередь. Нужно избавиться от всего лишнего, что тревожит душу, заставляет сердце бешено биться, а руки дрожать даже в наручниках за спиной. Несколько глубоких вдохов и выдохов — и игнорируя боль, это почти удается сделать. Этот подвал — не клетка, что держит его. Он не препятствие. Поэтому надо постараться расслабиться насколько это возможно.       Хатаке как в воду глядел, когда после отставки ходил в зал, на боевые искусства, тем самым поддерживая свое тело в тонусе. Оно не забыло годы тренировок в «Листе», и полученный опыт и умения оттачивались с каждым новым заданием, из-за чего были выработаны особые приемы, что действовали на автомате. Подняв голову выше и приковав взгляд к потолку, он начинает чувствовать растекающееся спокойствие. Боль умело игнорируется — он привык к ней, на самом деле, за столько-то лет. И похуже раны получал. И похуже его мучили. Правда, только физически. Настолько морально плохо, как сейчас, ему еще не было.              Но «отключка» — единственный шанс выбраться отсюда. И она у него получалась как нельзя лучше. Даже Итачи переборол чувства и был готов застрелить ребенка. Им обоим в АНБУ такой прием «выключения чувств» давался легко. У Итачи было тяжелое детство, поэтому он привык к тяготам и несправедливости в жизни. А АНБУ только подточило его, словно карандаш, придавая острую форму, который всегда бил колющим концом. Так же с Какаши. Смерть отца подорвала его доверие к эмоциям. После нее он боялся что-то чувствовать к другим людям, сравнивал это с чем-то опасным, с причиной, которая повлечет страшные последствия. Пусть и Минато-сенсей всеми силами старался вытащить мальчика из этой бездны черствости и хладнокровия, Какаши немного изменился, но остался беспристрастен ко всему. Даже с Рин и Обито он был иногда груб и холоден. Пусть их намерения подружиться были логичны и искренны, Какаши будто не понимал этого или просто игнорировал. За что ему, повзрослевшему, было немного стыдно.              А может поэтому… Минато-сенсей водил своих учеников к себе домой и знакомил со своей семьей? В частности из-за Какаши? Думал, что, может, маленький ребенок способен растопить сердце Хатаке? То желтоволосое чудо с тремя полосками на каждой щеке?              Боже, что…              Какаши дергает ухом из-за неприятного ощущения. И чуть позже до него доходит — это щекочущая слеза скатилась по щеке и попала в него. Он прерывисто вздыхает и промаргивается. Ощущение — будто он понял горькую и почему-то такую печальную истину. И как он раньше не догадывался…              Нет…              Прочь эмоции…              Сейчас нельзя им поддаваться. Он обдумает все позже. Сейчас…              …нельзя умереть.              Щелкает в замке поворачивающийся ключ, и дверь отворяется. Учиховский наемник входит в подвал, что встречает его своей прохладой, сыростью и запахом плесени. А пепельноволосый на стуле под светом тусклой лампы будто и не двигался, сидит все в том же положении — голова опущена так, что подбородок еле касается груди, которая вздымается под хриплые вздохи, с носа капает иногда кровь. Живой. Не повезло ему.              Да только наемник еще не знает, что…       

      Это не Какаши заперт с ними. А они заперты с Какаши.

             Остановившись почти перед самым стулом, мужчина с вальяжным видом расставляет ноги по ширине плеч, запускает руки в карманы, оттопырив те пальцы, что остались снаружи, и смотрит так, что Какаши прямо-таки чувствует его надменный взгляд. Но ждет.                    — Слушай, если ты и сейчас будешь молчать, то, может, и без пальчиков останешься. Будь уверен, мало кто смог вытерпеть больше двух пальцев.              Но он замолкает, когда слышит непонятный сиплый шепот. Хмурится, а потом дергает удивленно бровями.              — Че ты там бормочешь? Давай громче, мудила.              Однако его слова тупо игнорируют.              Наемник лишь с показным раздражением вздыхает и наклоняется, дабы расслышать невнятный лепет.              — Еще раз или я реально…              И со звонким цоканьем его нижняя челюсть встречается с верхней, когда Какаши резко поднимает голову и отталкивается ногой от пола, подбивая коленом подбородок наемника. Из-за того, что он по возможности сполз на край сидения, стул не полетел от дерганого движения назад, поэтому Хатаке не дает врагу очнуться и следующим ударом пятки в пах заставляет того согнуться пополам. Наемник делает несколько шагов назад, чтобы покинуть радиус поражения, но Какаши и это не разрешает ему сделать: хватается руками за металлическую перекладину спинки стула, обеспечивая себе равновесие, приподнимает таз и выбрасывает ноги вперед, обхватывая одной чужое плечо и поворачивая в удобную для себя сторону, а другой почти окольцовывая шею так, что сгиб колена находился под подбородком. Стул, в тот момент опираясь на задние ножки, под сильным наклоном в сторону падает, и двое мужчин летят на пол. Но Какаши удается занять выгодное положение, и он усаживаясь сверху вместе со стулом, чей значительный вес давит на спину и сильно оттягивает наручники.              Шума наводят достаточно — по подвалу разносятся удушенные всхлипы наемника да короткие чирканья ножек стула о холодный каменный пол. Это напрягает Какаши, ведь он не знает, сколько охранников могли их услышать. Он с ледяным взглядом наблюдает бессмысленные попытки наемника выбраться из железного охвата мощных ног, легко терпит удары кулаков и впивающиеся в кожу через ткань штанов пальцы, пытающиеся ущипнуть побольнее. Но попытки жалкие.              Какаши делает вывод, что никакого оружия у наемника с собой нет, иначе тот бы сразу среагировал. Поэтому чуть ослабляет хватку, не напрягает так сильно мышцы ляжек и разрешает немного вдохнуть воздуха. Но лишь на время, которое сам же и дает. Нависая над раскрасневшимся от безрезультатной возни и будто тужащимся лицом, Какаши бесцветным баритоном задает волнующий его последние несколько часов вопрос, на который этот ублюдок должен ответить. В своих же интересах.              — Где Наруто Узумаки?              И все та же самодовольная, но почему сейчас улыбающаяся кривыми зубами рожа так и подливает масла в огонь гнева, что стал разгораться стремительнее, одаривая тело Какаши необъяснимой силой и желанием бороться. Он смотрит на будущего покойника и справиться не может с собственным отвращением, которое тут же выражается на его лице в виде сморщенного носа и дергающейся в нервном тике щеки.              — Отвечай, я сказал…              — Да сдох сопляк твой… Нам, типа… шлюх мало что ли? Он же просто кусок мяса…              Последнее слово Хатаке душит в глотке, которую снова передавливает ногой. Его чуть ли не трясет от злости. Кто бы ни был этот наемник, как бы не было на него плевать, Какаши не даст кому-либо так говорить о Наруто.              — Ты, кажется, не понял. Я спрашиваю еще раз — где он?       Наемник пытается прохрипеть что-то еще, нечто, похожее на простые маты и оскорбления, но слова мешаются с кряхтением и теряют смысл. Бьет руками по ногам, но уже слабыми ударами, краснеет так, что вздуваются вены на лбу.              Какаши больше тянуть время не намерен. Наваливается всем телом, перенося весь свой вес на ноги, делая максимальное давление на сжатие ляжек. Ждет, пока руки, бьющие его, не ослабнут и не шлепнутся о пол, пока глаза не перестанут смотреть четко в одну точку, остекленевшие, безжизненные, пока чужое тело не застынет в одном положении уже навсегда. Убедившись, что наемник больше не встанет, Какаши с тяжелым вздохом пытается выбраться из такого захвата и переваливается на бок, гремя цепью наручников об металлический стул и им самим. Все еще отрывисто дыша, он извивается, будто взбесившийся змей, подгибает под себя ноги, которые по одной просовывает в кольцо собственных рук, все еще прикованных наручниками к спинке стула. Спустя несколько таких манипуляций, у него получается изменить собственное положение — теперь стул находится перед ним, той самой перекладиной, к которой прицеплены браслеты. Цепочка достаточно коротка и это жутко мешает и бесит. Но Какаши сразу придумывает, как избавиться хотя бы от этого предмета мебели — к тому же достаточно тяжелого, чтобы таскать его с собой или использовать вместо обороны.              Но он не успевает броситься на поиски ключей в карманах мертвого наемника, как слышит шаги, доносившиеся из коридора.              А вот и второй.              Тихо, насколько это возможно, он берет стул за перекладину, чтобы цепь не гремела об металл, и еле слышимой поступью направляется к стене, справа от двери, держа стул наготове. Он помнит — дверь открывается в коридор, значит, вариант спрятаться за ней сразу отпадает. Придется положиться на удачу и точный расчет времени.              Он задерживает сиплое дыхание как раз в ту секунду, когда дверная ручка дергается, и дверь со скрипом открывается.              — Как думаешь, веревки подо…              Ему не дает договорить стул, который краем сидения прилетает ему точно в лицо, с противным до дрожи хрустом ломая нос. Или пальцы. Хоть Какаши и рассчитывал вырубить с одного удара, этот ловкий урод успевает кое-как подставить руки, перекрыв лицо. Хатаке приходится открыться и выйти из засады, так как этот мужлан делает уж слишком большие шаги назад, пытаясь не упасть и справиться с потерей ориентации в пространстве. И Хатаке передергивает. Он узнает в этом наемнике того самого ублюдка, который издевался у него на глазах над Наруто. Бил мальчишку головой снова и снова, пока тот кричал, царапал чужую волосатую руку ногтями, чтобы у него не вырвали клок золотистых, мягких волос. Тех самых, в которые любил зарываться пятерней Какаши и перебирать, пока Наруто млел и таял, лежа у него на груди.              Что-то внутри него трескается окончательно.              Тело кипит, мышцы будто наливаются чем-то горячим. В голове ничего, кроме мечты о жестокой расправе, да такой, что он сам немного ужасается, но в глазах горит что-то бешенное, хищное.              Не медля Какаши наносит такой сильный удар с размаху, что даже выставленный блок наемника ему не мешает сбить того с ног. А мужлан уже плюется кровью — из разбитого носа она так и хлещет — жмется к облезлой стене коридора, тянет руки вперед, намереваясь перехватить стул за ножки. Хоть по его виду заметно, что он вот-вот упадет и, вроде бы, добивать не надо, но Хатаке не может остановиться.              Да никто его и не остановит.              Пусть один раз тому и посчастливилось предотвратить мощный удар, Какаши яростным рывком бьет его по коленной чашечке носком ботинка. Наемник падает незамедлительно, сопровождая это каким-то подавленным вскриком. Который вмиг прерывается, когда Какаши наносит следующие удары стулом, резкими толчками вбиваясь в лицо перекладиной. Наемник, уже поваленный на пол, дергается, кряхтит и, еле соображая, удерживает трясущимися руками спинку стула, почти не различая ничего, как и дикого взгляда черных глаз, что впиваются в него. Какаши встает, выдергивает стул из чужой хватки и, запрокинув его почти над собственной головой, вбивает с такого большого расстояния в пол, задевая, естественно, и врага. С такой амплитудой наемнику уже ничто не помогает уменьшить травмы — в плечо, грудь или по голове попадает то ножка, то угол сидения, принося невыносимую боль. С жалобным скрипом этот хиленький стул гнется, трещит. Хатаке наваливается всем телом на него, помогая ногой, тем самым придавливая и мужчину под собой. Тянет на себя перекладину и чувствует, как браслеты впиваются в кожу, а та горит тянущей болью. Но не долго. Перекладина, до этого знатно покореженная, со скрежетом отрывается. Какаши замахивается ей, но заметив уже давно бездыханного наемника, отходит от него, переступая через тело и кладет брусок рядом, чтобы не наделать лишнего шума, несмотря на то, что эта драка — которую даже так не назовешь — скорее всего подняла всех на уши.              Тяжело дыша и хватая ртом воздух, Какаши шарит по карманам обоих наемников, но ни ключа, ни оружия не находит. Смачно выругавшись, он садится на корточки и принимается изучающе рассматривать свои наручники. Дергает кистями в разные стороны, перекручивает цепь, но, естественно, она не поддается. Браслеты врезаются в кожу, но толку никакого.              Умно. Именно этим двоим не дали ни оружия, ни ключа. Может, они боялись, что Хатаке Какаши вытворит что-то эдакое? Что ж. Так и получилось.              Обернувшись назад, он бросает последний взгляд на бездыханное и безобразное тело наемника. Какаши и не рассчитывал что-то у этого урода выпытывать. Вряд ли был бы смысл. Таким мелким сошкам, скорее всего, не сообщают, куда направляется сам босс, да еще и с таким важным грузом.              Грузом…              Наруто…              Какаши вздыхает. Сипло, морщась от боли, что отзывается где-то на ребрах. Поток бушующих мыслей вновь восстанавливается, прорывая плотину невозмутимости и холодности. Если судить по словам наемника, то Наруто… он же не мог и вправду…              Умереть?              Что с ним сделают — если уже не сделали — когда вытащат чип-карту? Нужен ли он им после всего этого? Или вдруг они настолько аморальные садисты, что теперь используют его как игрушку для…              Стиснув ладони в кулак, Какаши начинает чувствовать новый прилив сил, подгоняемый ненавистью и желанием отомстить. По возможности, которая могла бы у него быть, он сделал бы это со всей жестокостью, на какую способен. К чертовой матери всех бы поубивал, и, если бы было время — пытал.              Ему приходится пройти несколько таких же сырых и облезлых комнат — ни в одной из которых он не нашел ни одного средства защиты и именно поэтому взял с собой только металлическую перекладину от стула — чтобы выйти в длинный коридор и дойти до двери, что, наверное, ведет наружу. А дверь в подвал деревянная и для Какаши такая не помеха. Но самое главное — не заперта, выбивать не пришлось. Наверное, тот наемник не закрыл. Пепельноволосый со всей осторожностью открывает ее и проходит дальше, в какой-то узкий коридорчик, похожий на маленький закуток под лестницей. Выглянув из-за нее, он прислушивается к любому звуку, будь то шаги, голоса или любой другой признак жизни. Но, наверно, в подвале звукоизоляция хорошая, никто на крики и шум не пришел.              Какаши выходит в коридор и стук его ботинок сразу же приглушает мягкий красный ковер, что покрывает весь пол вокруг. Его встречают стены с узорчатыми темными обоями, задернутые алые шторы из натурального шелка — с чертовыми вышивками знакомого герба Учих — которые не дают никакому свету с улицы проникнуть в дом, а также выключенные настенные лампы да холодный мрак. Такая обстановка навевает образ какого-то безмерно богатого и сурового человека, который любит роскошь и вычурный декор. И это только по обычному коридору Какаши предполагает. А стоит ему зайти в один из залов, как его догадки все больше подтверждаются. Он прошмыгивает в эту комнату, попутно оглядываясь и тихо прикрывая одну из высоких дверей.              В нос дает запах дерева и какой-то старой мебели, или точнее — старого дома. Ни пыли, ни духов, ни даже моющего средства. Именно чего-то чужого, неприветливого, от чего хочется поморщиться. С правой стороны в большом мраморном камине пылает огонь, отражения которого дрожат на блестящих квадратах паркета, куда ковер этого зала не дотягивается. На верхнем выступе камина, что служит полкой, стоят различные разноцветные стеклянные фигурки каких-то воинов в доспехах — единственные мелкие вещи, что были в этой комнате. В самой середине зала составляют овальную форму парочка длинных диванов и кресел-стульев, обтянутых бархатной узорчатой материей. Над головой блестят сверкающими льдинками хрустальные подвески массивной люстры. Но она не работала, поэтому единственным источником света был огонь в камине — только он разгоняет мрак большого зала. Он, как и весь дом, сделанный в стиле рококо, так и кричали о своей вычурности и напыщенности, просто королевской красоте.              Какаши первой мыслью думает, что тут вряд ли кто-то часто сидит — или вообще живет — поэтому стоит это все здесь для красоты и показной роскоши, пылится и, возможно, иногда убирается прислугой. Которую он, кстати говоря, еще не встретил. И надеется, что не встретит. Но это последнее, чего стоит опасаться.              Он все еще в наручниках, которые безумно мешают, руки приходится держать вместе, перед собой, выворачивая слегка кисти.              И тишина этого дома — наверняка особняк самого Мадары — тяжелеет, становится так неуютно, что кажется сейчас вот-вот должно что-то произойти. Это заставляет держать все тело в напряжении. Какаши осторожно ступает по ковру, прислушиваясь, пытаясь даже не шуршать одеждой. Но тишина вокруг мертвая. Он подходит к окну, еле-еле отодвигая тяжелую ткань, и выглядывает в образовавшуюся щелочку. Первое, что его встречает, это пасмурное небо, скрывающее еле теплые лучи солнца, и… решетка. Прутья находятся слишком близко друг к другу, едва бы рука пролезла. Что ж, это неудивительно. Хотя то, от чего они сдерживают Какаши — всего лишь длинный заснеженный газон, что доходит до голой линии деревьев, за которыми туман скрывает неизвестность. Даже если удастся выбраться из дома — догонят.              Какаши отходит от окна, принимаясь лихорадочно думать, как поступить. Он с полной уверенностью может сказать, что в доме куча наемников, которые охраняют только его. Есть ли вероятность, что где-то здесь же держат и Наруто? Какаши не сомневается. Значит, и Мадара не должен быть в доме, а рядом с чипом. Но…              Наемники, может быть, не проблема. Проблема Учихи, которых здесь могли оставить.       Проблема в чертовых наручниках. Хатаке ощущает себя в них так, будто бы лишился одного из органов чувств.              Если он встретится с кем-то из них, да еще и в таком положении, то вряд ли можно надеяться на спасение.              Он осматривает комнату еще раз, молясь на свою невнимательность — вдруг упустил что-то важное. Приглядывается в полумраке, рыщет взглядом по темным углам, куда еле доходит свет из камина. Он кладет оторванную перекладину того самого стула рядом на пол и проводит рукой по поверхности кресел и диванов, рассчитывая наткнуться на припрятанный ствол. Ни черта. А больше предметов и мебели в зале и не было.              Однако Какаши столбенеет, поднимая взгляд над камином выше.              Из-за темных узорчатых обоев он не сразу замечает слившиеся с ними черные ножны с катаной внутри. В секунду осознания даже сердце застучало быстрее. Если не огнестрельное, то с холодным оружием он тоже справится отлично — в «Листе» и не такому обучат. Да и катана получше куска металла будет. Хатаке, не раздумывая, подбегает к камину, все так же тихо, как и раньше, предусмотрительно отодвигает стеклянные фигурки, берется за край выступа над головой и, подпрыгнув, подтягивается, помогая себе ногами. Не обращая внимания на ноющие мышцы и ребра, он тянется к настенной подставке, снимая с нее ножны. По весу — достаточно легкая. Но так подлинность не определишь. А вытащить катану из ножен не получается — мешают порядком раздражающие наручники. Поэтому вставив конец ножен между носков ботинок и сдавив его, он вытаскивает клинок вверх с протяжным, слегка шипящим звуком. И легонько надавливает лезвием на подушечку пальца — режет, едва касаясь. Настоящий. Интересно, чем они думали, когда вешали его сюда…              Облизнув пораненный палец, Какаши, чтобы в случае внезапного визита наемников не быть легкой мишенью, присаживается на выступ и аккуратно спрыгивает на ковер.              И точно на паркет, который не прикрыт ковром, рядом с ним звонко и предательски разбивается одна из фигурок. Звук разрывает гнетущую тишину моментально, врезаясь в слух и оставляя после себя ледяное опустошение в груди. Какаши замирает, точно обездвиживание должно каким-то образом сделать его невидимым, и бросает взгляд на двери, через которые вошел в зал. Наблюдает за ними долго — или ему так кажется — время тянется как резина, всё сильнее и сильнее, толкая Какаши на совершение хоть какого-нибудь движения, но мысль о том, что ему все равно не выбраться отсюда, останавливает эти порывы.              Знает — они сейчас придут. Они ведь ждали этого, напряженно ведя караул, вслушиваясь в гробовую тишину дома, однако все равно надеясь, что с этим пленным все у них пройдет гладко. И наверняка, когда они услышали то, что, возможно, боялись, то все разом встрепенулись, переглядываясь. Какаши уверен — они уже стоят за дверьми.              Не успевает он к ним подбежать, как ручка медленно и плавно начинает опускаться.             

bad guy — patrickreza (feat. billieeilish)

             Опускается и застывает. Дверь не толкают. Какаши, встав в боевую стойку, поднимает катану на уровне плеч, лезвием вверх, направляя кончик прямо на деревянную поверхность, что отделяет его от врага, и почти не дышит. Сердце стучит где-то в ушах, и Какаши боится, что оно помешает ему расслышать посторонние звуки. Ладони потеют, но клинок и дрожь не берет — Хатаке настроен абсолютно серьезно. Всем своим существом. В голове вроде как обдуман приблизительный план… Если он вовремя и точно попадет в голову, то сразу избавится от одного. Но…              Блядство.              Он даже не знает, сколько их за дверью.              Должен быть как минимум один. Возможно пара. Возможно дюжина. Да кто его знает. Какаши здесь в ловушке, выход только один, окна перекрыты, спрятаться негде — словно специально вынесли большую часть мебели, за которой можно было бы скрыться. И пули против катаны… Сомнительная стычка.              Страх подбирается откуда-то снизу, из живота, холодит нутро, и вместе с ним окаменевает тело. Какаши не трясет, внешне он спокоен как удав, а внутри с каждой мучительной секундой, пока дверь неспеша отъезжает в сторону, он отключает пропитанные эмоциями мысли, погружается в ситуацию с головой. От накатывающей волны адреналина гудит в ушах, мышцы мелко дрожат, непроизвольно сокращаясь… Желание открыть дверь первым и рубануть, что есть мочи, начинает перевешивать рациональные мысли. Но он покорно ждет.              Кто-то за дверью явно не доверяет происходящему. Или самому себе. Мало ли — послышалось. Но приказ есть приказ. Им точно придется проверить эту комнату. Их должны были предупредить, что из себя представляет Хатаке Какаши. Но многие точно отмахнулись — пара десятков личных охранников для какого-то бывшего шиноби? Смешно.              А теперь страшно.              В чертовом Учиховском особняке, в котором мышь пискнуть боится. Тишина, синонимом которой называли слово «безопасность», прерывается. Сразу, таким резким и звонким «дзынь». С которого и начинается охота.              Дверь открывается уже настолько, что может протиснуться человек. Но из-за нее едва выглядывает только дуло пистолета. Какаши бы перехватил бы оружие, но в таком положении это было бы невероятно неудобно и опасно. Он ждет еще некоторое время, пока из-за двери не покажется целая рука хотя бы по локоть. Вот уже пальцы и весь пистолет. Кисть. Предплечье… Хатаке мысленно ведет обратный отчет, и с каждой секундой тело вскипает, готовится к внезапному порыву.              Каждая клеточка тела заводится, когда Какаши через напавшую тишину может расслышать чужое дыхание. Частое, шумное, через нос. Оно привлекает внимание страха, который Хатаке упорно подавляет.              Он, стоя уже в готовой позиции, с широко поставленными ногами и в полуобороте, отводит меч назад, чтобы следующим движением сделать резкий выпад и воткнуть конец катаны в дверь, где предположительно должна находится голова или шея. С хрустом, скрипом и трудом пробивается через плотный деревянный слой, но это не мешает лезвию спокойно пройти через него, да еще и упереться во что-то мягкое с другой стороны. Какаши рассчитывает, что воплей не будет, первый умрет быстро, но… Мужской вскрик чуть не оглушает, Какаши вздрагивает, вдобавок ощущая, как катана двигается сама по себе, а пистолет с рукой не до конца поворачивается на Хатаке и стреляет пару раз, вынуждая мужчину сдвинуться в безопасную сторону. Проклятье. Скорее всего попал в плечо, тем самым задерживая и выводя из строя только одного. Но счет идёт на секунды и Какаши больше не ждёт.              Странный, давно забытый азарт и осознание чрезмерного риска бьют по вискам, отдают чечеткой в ритме сердца, призывая некое чувство воодушевления. Всплывают мысли, говорящие, что все получится, и он выиграет эту битву, что он порвет их на куски, если захочет. А он хочет. Как же он хочет видеть боязливую мольбу в глазах тех, кто надругался над Наруто, кто доставлял ему каждый гребаный день, проведенный в борделе, боль и страдания. И с этой мыслью у него появляются силы, поэтому уже следующим действием он вытаскивает окровавленную катану из двери, упираясь в нее одной ногой. И через мгновение с разворота замахивается ей, за секунду сокращая расстояние до чужой кисти, что поворачивает на него уже пистолет, и рубящим ударом разрубает руку. Лезвие проходит почти как по маслу, не встречая сопротивления. Только какой-то короткий вязкий звук при разрезе заставляет кровь кипеть, а давно забытые ощущения вспыхнуть с новой силой. Кровь из руки брызгает, окрашивая серую толстовку и лицо Хатаке алыми кляксами, и приторно-тяжелый запах, напоминающий железо, тут же даёт в нос. Крупными каплями стекая на паркет, кровь не перестает идти не из одной части конечности. Пока наемник с ужасом осознает, что его только что сделали калекой, Какаши мигом приседает к упавшему обрубку кисти, забирает из расслабленной хватки чужих пальцев пистолет и целится в новоиспеченного инвалида. Но тот с безумно истошными воплями падает куда-то назад, обратно в коридор, а в двери принимаются стрелять вразнобой. Опилки летят во все стороны, дырок в деревянной поверхности становится все больше, а звук пальбы разносится по всему особняку, буквально оповещая всех остальных о том, что волк сбежал из клетки.              Откатившись в сторону, Какаши спиной прислоняется к холодной стене, держа оружие наготове. Дышит глубоко, вслушиваясь в наступившую тишину, в которой ещё проносится эхо выстрелов и ноющие, долгие завывания первого наемника. Заглянуть в одну из дырок — дикая мысль. Но больше ждать нельзя. Сейчас удача на стороне того, кто придумает лучший план, дабы отвлечь противника. И насколько Какаши понял, пришли двое — иначе от двери бы ничего не осталось, будь людей и пистолетов больше.              Глаза мозолит кресло-стул, который хорошо вписывается в только что родившиеся план действий. Итак: одна из дверей приоткрыта, но не настолько, чтобы можно было увидеть происходящее в зале — эту задачу хорошо выполняют образовавшиеся дыры от пуль. Если кинуть кресло в другую сторону от двери с расчетом на то, что его примут за самого Хатаке, то он сам успеет воспользоваться смятением врага и выстрелить. Остаётся только молиться на тупоголовость наемников.              Какаши берет рядом стоявший стул за спинку и закручивающим движением бросает его в другую сторону, да так, чтобы и глухой звук был, похожий на шаги. За дверью на такое отвечают моментально — обстреливают ту часть двери, что была дальше от Хатаке. Тот бросает же мимолётный взгляд на шторы: некоторые пули, что долетели до них — и не только на них, а даже и на остальную мебель — оставлены в таких местах, по которым Какаши примерно может вычислить угол и сказать, где стоит наемник. Поэтому он сразу же подходит к двери, стреляя в нее несколько раз, чувствуя отдачу пистолета, от которой немного отвык. И так до тех пор, пока не слышит приглушённый грохот, точно кто-то кинул тяжёлый мешок на пол. И тишина. Почти — только тяжёлые вздохи и завывающие стоны издает один выживший наемник. И из-за этого урода вообще нельзя услышать, приближается кто-то к ним или нет.              Какаши дотягивается ногой до открытой дверцы и отпихивает ее, открывая нараспашку. Реакции ноль. Значит…              Он выходит из укрытия и тут же оценивает обстановку. Наемника два — один лежит с дырками в лице, груди и шее, а второй прижимается к стенке, поднимая перепуганный взгляд на Хатаке. Последний ловит те самые нотки мольбы в этих глазах. Таких умоляющих, что тошно становится. С совершенно безэмоциональный лицом Какаши присаживается на корточки рядом с калекой, что жмется к стенке сильнее и держится на кровоточащий обрубок, что недавно был целой рукой, и морщится то ли от боли, то ли от ожидания удара или выстрела, которого почему-то не следует.              — Где Мадара?              Наемник сидит в ступоре, будто не понимая, о чем его спрашивают. Но когда информация переваривается, он злобно хмурится и, ощетинившись, выплёвывает слова, также истошно, как и кричал до этого:              — Да пошел ты… К черту блять!              — Как раз к нему и иду, — спокойно отвечает Какаши и направляет дуло пистолета прямо на чужую промежность. Чтобы желания выделываться не было. Наемник только хнычет, упирается затылком назад, в стену, и жмурится, уже не вынося эту боль в руке. Правда, если будет молчать, то прибавится ещё одна. И он только сейчас замечает на руках наручники, из-за которых пепельноволосому приходится держать их вместе.              — Да не знаю я! Уехал он куда-то… С этим пацаном! — часто вздыхая и морщась, мужчина еле выдавливает из себя слова. — Нам никто не говорит… такую информацию!              — С пацаном? — уточняет Какаши, впиваясь таким холодным и душащим взглядом, что мурашки по телу бегут, и от его низкого, глубокого голоса становится не по себе. — Ты его знаешь?              — Ну Узумаки этот! — раздражённо выкидывает мужик, будто объясняя самую простую и банальную вещь.              — А ты с ним лично встречался? — все так же безэмоционально.              — Чего?              Во взгляде темных глаз горят недобрые огоньки. Наемник сглатывает, не совсем понимая, к чему ведёт Хатаке. Да и плевать ему вообще. Боль в руке режет так, что думать сейчас не хотелось ни о чем. Ну, кроме ещё сохранности собственных яиц.              — Глухой? — понижает голос Какаши. И выстреливает прямо рядом с пахом, в пол. От неожиданности наемник чуть ли не подпрыгивает, задницей ощущая короткую вибрацию. Ещё сантиметр и… — Слышно, да? Или мне повторить вопрос?              — Н-ну допустим да, встречался! — громче, чем надо говорит он, почти выстанывая — боль невыносимая, что хочется только кричать, а не просто поскуливать.              — И зачем ты с ним виделся?              Кажется, наемник начинает понимать, что пытается вытянуть из него Хатаке. Но он пытается поменьше говорить и долго думать, чтобы потянуть время. Другая пара наемников должна быть где-то в этом крыле дома. Но у Какаши другие планы. И мысли он будто читать умеет. Поэтому приставляет дуло пистолета прямо ко лбу, сильно давя на него.              — Тебе дороже собственный член или мозги, м? — Какаши наклоняет голову в бок и мысленно клянётся, если этот уебок не ответит нормально на его вопрос, он всадит в него все патроны из этого пистолета. — Или тебе уже не нужна другая рука?              — П-постой! Н-ну ловили мы его, когда… Он сбегал иногда! И наказывали потом и все! Больше ниче…              — Как наказывали?              Наемник снова сглатывает. И жалеет, что ляпнул это сейчас. Только вот его молчание все больше бесит Какаши. Он бьет слегка дулом пистолета по проблемной руке, тем самым вызывая очередной стонущий вскрик.              — БЛЯ-ЯТЬ!.. НУ БИЛИ ТАМ, ЧТО! — он запинается. — И ВСЁ!..              — И насиловали?              Наемник уже дрожит. Больше уже от страха, чем от боли. Сам же себя в могилу закапывает. И зря он выдерживает такую небольшую паузу, словно правда задумавшись над вопросом. Потому что Хатаке уже был готов нажать на курок.              — НЕТ! Нет-нет, нам Мадара-сама не разрешает!.. Его никто не трогал! Никогда!              — Пиздишь.              Он, весь в крови, встаёт в полный рост, не сводя взгляда, в котором не читается ни одна эмоция, и мужчине без руки становится мало воздуха — он дышит часто, почти как перед плачем, и ноюще произносит:              — Ну я же все сказал! Постой, не надо! Пожалуйста, НЕ!..              Его голову резко откидывает назад, после чего она тут же подбородком утыкается в грудь. И эхо после выстрела вновь разносится по коридору. Кровь сливается с темными обоями и не выглядит так устрашающе, хотя Какаши и привык к такому. Только зачем-то мозг подкинул ему воспоминание, как он вел Наруто за руку, выводя из спальни борделя, а на полу лежали в алой луже убитые Какаши наемники. Он не хотел, чтобы мальчишка видел эти ужасы, хотя и не знал, сколько всего он повидал за свою жизнь. Но он помнил, как сильно дрожала его ладонь…              Какаши, ни секунды не медля, возвращается за катаной и ножнами, которые перекидывает на спину — так ему удобнее было ее доставать — завязывает узел покрепче, чтобы не болтались. Но с наручниками это было уже невыносимо делать, а как избавиться от них он еще не придумал. Сразу же он двинулся туда, откуда предположительно вышли караульные, захватив с собой еще один ствол и сунув его в карман штанов. В голове — пусто, мысли все разбежались. Неизвестность пугает, он не знает, что делать дальше. Куда увезли Наруто, что с ним сейчас делают… Остается только надеяться, что живой.             

Пожалуйста… Черт, пожалуйста… Дождись меня…

             Ему еще столько хотелось сказать мальчишке. Показать, рассказать, обнять и поцеловать… И самое главное: извиниться. Может, Наруто и не будет понимать за что, или поймет, но ничего Какаши плохого не скажет, ведь винит во всем только себя, но Хатаке кажется, что ему будет так легче. Капельку, но ему до боли мерзко с себя, что он подвел так всех. Это убивает его изнутри. И если с Наруто что-то случится, он сломается окончательно. Возможно, сначала сорвется — изощренно и жестоко поубивает их всех, пока не выбьется из сил, пока сознание не начнет отключаться от усталости. Но потом от него самого уже ничего не останется.              Утопая в этих мыслях, Какаши выдыхает, прикрыв глаза. Эмоции дают силы, и он пытается контролировать их, надевая маску безразличия. Широкими шагами он быстро преодолевает расстояние до поворота. И чуть лоб в лоб не сталкивается с другим караульным, так же как и он держащим наготове пистолет. Наемник всего лишь секунду медлит, и Какаши этого достаточно, чтобы одной пулей в лицо заставить эту огромную тушу упасть навзничь. Мельком он видит, как второй скрывается за углом, дергая затвором. Какаши также прячется, облизывая губы и чувствуя привкус крови, который только что вновь окрасила его лицо.              И как же бесят эти наручники!              Решив расправиться с этим наемником побыстрее, чем с предыдущими двумя, он садится на корточки и все еще держа в руках пистолет, тянет вверх катану, звеня протяжно лезвием, и медленно толкает ее по ковру, в сторону угла, поворачивая лезвием так, чтобы в нем отражался наемник. И только ему удается выровнять катану, как вдруг рядом с ней врезается пуля, из-за чего Хатаке поспешно прячет клинок. Но наемника он заметил… Тоже сидел на корточках, возле стены. Так даже лучше…              Он выжидает несколько секунд, предполагая, откуда больше всего враг не ожидает подставы. Сверху или снизу? Никакого шума, шуршания одежды — а эти наемники одеты в достаточно объемное снаряжение — после выстрела Какаши не услышал, значит, возможно, он не вставал.              Одна странная и, наверняка, бредовая задумка осеняет его. В одну руку он берет пистолет, а в другую катану, все также сводя из-за наручников руки вместе. Прикрывает глаза и тихо выдыхает, чувствуя, как першит в горле от жажды. И подталкиваемый эмоциональный порывом, он делает выпад вправо, как раз за угол кидая катану, закрученную в воздухе. Слышит, как в этот момент смачно бросают ругательство и после невнятный короткий вскрик. И сразу, после броска, выставляет руки за угол, направляя пистолет в одной из них примерно на то место, где должен был сидеть наемник. И нажимает на курок, выпуская несколько пуль подряд. Прислушивается, и, кажется, различив глухой удар о ковер, постепенно, не весь, выходит из-за угла. Сначала руки, потом ногу, и убедившись, что и остальное будет цело, осматривается. Катана застряла у мужчины в шее, глубоко засев в ней. Лишь одна пуля, самая главная, которая вырубила наемника, попала в висок. Какаши выдергивает с некоторым усилием катану, вытирая красное лезвие о ткань чужой одежды. Он не сводит взгляда с мертвого тела, прислушиваясь к посторонним звукам. Тишина. Но, наверняка, ненадолго.              Мысли Какаши пусты и безразличны. Он смотрит на человека, которого только что убил и совсем ничего не чувствует. В АНБУ хорошо промывают мозги касательно этого. Выучивают бездушных машин, которых отправляют на самую грязную работу. Остальные коллеги, обычные рядовые шиноби не то, что побаиваются их или крутят у виска, мол: «им всем там промыли мозги, убийца на убийце». Скорее всплывает вопрос: что именно должно сподвигнуть человека пойти на такую работу по своей воле? Многие шли туда из-за зарплаты или каких-то особых льгот, но не выдерживали, через несколько месяцев бросали, переводились на другие посты. Кто-то смог продержаться около года, но в итоге уходили. Какаши же проработал там пять лет.              И АНБУ почти вытравил у него чувства.              После смерти семьи сенсея, предательства Итачи и гибели многих коллег он полностью погряз в работе, которая только губила его. И в какой-то момент жизни он переосмыслил все и подал в отставку, еще несколько лет посещая психотерапевта. Долгое время он «отреза́л» себя от общества, живя на собственные накопления и отцовском банковском счете. Но все-таки он принял во внимание рекомендации своего психотерапевта устроиться на такую работу, чтобы вновь внедриться в социум и больше контактировать с людьми. Несколько лет он жил будто в вакууме, в котором не имел ни целей, ни желаний, иногда находя какую-то работу, и через несколько месяцев уходил с нее. И вот позже он пошел на курсы для педагогов — образование, которое он получил в «Листе», вполне себе позволяло пройти переподготовку за полгода — и смог устроиться учителем в старшую школу. И как-то… отвлекся. На подростков, их проблемы, их учебу. И рутина поглотила его. Он перешел из одной, более удручающей и опасной, в спокойную и текучую. И даже нашел в себе альтруиста — погружение с головой в помощь ученикам и посторонним позволяло ему уходить от себя самого.              Правда, приходя домой, он угасал, то, что его наполняло отдаленным чувством радости и душевного спокойствия, к вечеру рассеивалось как мираж. Он старался доделать свои дела с документами и домашками как можно скорее, чтобы лечь спать. Сон это единственное, что давало ему отдохнуть от всех и самого себя. Но и тут подстава — кошмары. Только он на месяцок забывает о прошлой работе, как подсознание издевательски подкидывает ужасы во снах. И тогда он начал ходить в зал. Бегать по утрам или даже ночью шел куда-нибудь прогуляться. За такой здоровый образ жизни и завидную работоспособность Какаши бывало получал комплименты от своих коллег и знакомых: «Как это ты все успеваешь?», «И это единственный учитель, преподающий этот предмет?», «Еще и репетитор?» и подобные восхищенные вопросы в свою сторону он продолжал слушать. Да только никто не знал, что это был просто-напросто способ отвлечения. Иногда переходящий в действительное желание помочь и поддержать. Но все же…              Еще и никакая новая книга ему не давалась. Свои старые томики он истерзал до внушительных потертостей на обложке и корешке. Поэтому нередко ученики могли увидеть своего учителя с вечно уставшим взглядом и строгим нравом с одной и той же книгой в руках. Он будто зациклился на том, что когда-то доставляло ему удовольствие, и теперь снова и снова возвращается к этому. Но такой трюк начинает с каждым разом все слабее проходить.              А знакомые и иногда соседи на его этаже удивлялись, как у такого красавца холостяка до сих пор не было второй половинки. Были женщины… Но главное слово «были».              И так проходили года, словно в тумане, и воспоминания обрывками сохранились у него в голове.              Но как он удивился, когда он наткнулся на Обито спустя столько лет. Иногда до их встречи вспоминая о нем, боясь, как бы не получить весточку о его смерти. А тут смог выдохнуть и даже согласиться выпить. И тогда ему показалось, что эта встреча что-то должна изменить.              И как он удивился, когда встретил Наруто…              Это был настоящий шок, пробудивший бурю. Точно ему сказали, что сам Минато-сенсей и Кушина-сан живы и никаких Учих не было. Этот парень… дал ему надежду. Буквально фраза «не все потеряно» четко всплыла в мыслях в тот день и проявлялась во всех смыслах. Всего лишь за две недели Какаши вновь обрел давно забытые, изничтоженные, стертые… Чувства. И влюбился, как мальчишка, как подросток — так сильно и бесповоротно. Помогать и заботиться — вот чего он хотел. Вот в чем нуждался Наруто.              И почему-то Какаши этого продолжал бояться. Он отвык от таких бурных проявлений чувств и не знал, что делать с этим. Да еще и с мальчишкой. С большой разницей в возрасте. Которого, черт возьми, он нянчил пятнадцать лет назад на руках!              А теперь его забрали у него. И не просто Наруто. Забрали всё. Просто оторвали с корнем, с мясом. Только он почувствовал себя живым, заново, по кирпичику отстраивал свою личность, как кувалдой все просто раздолбили в порошок.              Внутренний зверь просыпается, и Хатаке вспоминает свою клятву. Он спасет его. Перебьет всех, вновь переживет реки крови и боль, но боже…             

Верните ему Наруто…

             Какаши возвращает катану в ножны, перед этим чуть наклонившись вперед и направив кончик лезвия в отверстие. Проталкивает дальше и выпрямляется, слыша позади себя тихий лязг лезвия. Берет ствол в руки и идет по коридору более уверено.              Теперь он настроен еще больше, агрессивнее. Убивать людей страшно, но когда мозг отключает эмоции и вдобавок он осознает, что это еще и заклятые враги… Какаши не остановить. Еще одна причина, почему он ушел из АНБУ. Он просто привык убивать.              И на время он был готов вновь поддаться этой привычке. Сейчас…             

Волк вышел на охоту.

      

За зайцами, что прячутся по углам.

             И одного он уже примечает. За очередным углом он видит промелькнувшую тень и без раздумий стреляет. Плевать уже — в кого. «Лист» не скоро будет, наверняка. Наруто бы… кричал. Почему-то Какаши уверен в этом.              Но сейчас он слышит крик. Визг точнее. Женский…              Но и это не помеха, ведь так? Проклятье, Какаши…              — П-постой! — визжат из-за угла. — Не стреляй, мать твою! Я безоружна!              — Мне плевать. Я не поверю, — чуть повышает голос Какаши, чтобы на другом конце коридора его услышали. Все еще держа пистолет и целясь.              Из-за угла появляются руки, по локоть. Трясутся так, что даже с такого расстояния видно. Даже в полумраке, который создают плотные закрытые шторы в коридоре.              — А если так?..              — Выходи полностью.       — Пристрелить меня решил?! Я одна и тебя трогать не собираюсь! А у тебя пушка! Знаешь, силы не равные!              — Вот именно, — Какаши понижает голос до более строгого, почти властного тона. — У меня пушка и поэтому здесь командую я.              На том конце коридора что-то недовольно бубнят — кажется, ругательства — и медленно, трясясь, появляется девушка. В гражданской одежде, совсем не по той погоде, что за окном — легкая фиалковая туника, джинсы, закрытые туфли на маленьком каблуке, очки на носу. Волосы… Так и слепят своей яркостью даже в полумраке — малиновые. Жутко выделяются и привлекают взгляд.              — Кто такая? И быстрее, у тебя секунд пятнадцать.              — Я… — она вздыхает. — Во-первых, я на твоей стороне… Во-вторых… — она с некой ноткой гордости, вздернув подбородок, произносит: — Я Карин Узумаки и мне… очень нужна твоя помощь!              Какаши замирает в ступоре, сердце ухает куда-то вниз. Он помнит имя — когда-то оно проскальзывало в речах Наруто. Но какого черта… Узумаки?!              — Мне твое имя ни о чем не говорит. И, насколько мне известно, только один человек является единственным представителем рода Узумаки. И это не ты, — все тот же строгий баритон.              — Плохо тебе известно, значит, — со смешком фыркает Карин. — Кроме него есть еще несколько человек, но они разбросаны по всему миру. Но я все равно никак не докажу, а тебе придется мне поверить на слово.              — Не зли меня, — произносит Какаши предостерегающе. — И не тяни время. С чего мне вообще тебе верить?              — Может с того, что я знаю, куда увезли Наруто? — с ноткой надменности в голосе Карин довольствуется, что достала свой главный туз в рукаве. Сменившиеся эмоции на лице Хатаке она увидеть не может, но Какаши их и не собирается показывать. Только в груди что-то больно сжимается. И вспыхивает угасающий огонек надежды. Он вдруг срывается с места, широкими шагами быстро уменьшая между ними расстояния, вынуждая девушку сжаться от страха и упереться лопатками в стену позади. — Да послушай же!..              — Откуда у тебя вообще такая информация, м? — Какаши останавливается в метре от нее и не сводит дуло пистолета, краем глаза проверяя поворот за углом. Пусто. Хотя было опасение, что девушка блефует и с ней пришло подкрепление. Или она говорит правду, или до одури смелая, что лезет под руку бывшему убийце. Или уже настоящему. — И ты так и не сказала, кто ты такая.              — Могу рассказать по дороге, — Карин обхватывает руками себя за плечи, внутренне ежась от такого пристального и пронзающего взгляда. Да и кровавые пятна, что стекали с лица и пропитали толстовку, до дрожи напрягают. И еще бьют приторно-тяжелым запахом в нос. — Потому что, боюсь, у нас нет времени. Наруто сейчас могут уже оперировать, если только меня не послушал Орочимару…              — Почему ты так печешься о нем? — хмурится Какаши, не сводя взгляда, который буквально припечатывает девушку к стене. А сам чувствует, как в груди сердце набирает быстрый ритм. Теперь любая информация о состоянии Наруто заставляет его переживать. — И если ты «за меня», почему приходишь только сейчас?              — Если позволишь… — Карин медленно поднимает руки на уровне плеч.              И вдруг лезет одной рукой в глубокий вырез туники, прямо в бюстгальтер и ловко достает оттуда какой-то маленький ключик.              — Я «добывала» это, — она самодовольно крутит у Хатаке перед носом его путь к освобождению. — Пришлось попотеть, знаешь ли. Женщинам у Учих тяжело живется. Ну как, — она вопросительно изгибает бровь, — я убедила тебя?              Какаши смотри на нее еще какое-то время, но осознание, что у них и правда нет времени на болтовню, бьет по вискам. Но так легко довериться какой-то незнакомке? Хотя… разве у него есть выбор?              Ничего у него нет.              Но что она подразумевала под «попотеть» Какаши не было сложно представить. И если она намекает на один из самых грязных методов, то почему-то становится не по себе. Ради какого-то мальчишки и сомнительного пленника… Это настораживает.              Он молча протягивает вперед руки, держа пистолет в одной из них и как бы продолжая направлять на девушку, пока Карин без промедления крутит ключик в скважине, после чего наручники с характерным треском открываются и падают на ковер. Какаши потирает покрасневшие ноющие запястья, на которых остались вдавленные следы, и не сводит тяжелого взгляда с девушки. И все-таки у него много к ней вопросов.              — Так, где он… — бормочет тихо себе под нос она. — Нихрена не видно.              Какаши продолжает за ней наблюдать и тогда, когда ее взгляд бегает по полу, будто ища что-то, и он пытается проследить сам и натыкается на пистолет, отшвырянный в сторону как раз у того места, где пряталась Карин. И только та дергается в его сторону, как Какаши крепкой хваткой останавливает ее за плечо и сжимает.              — Эй! — резко бросает она, обернувшись. — Дай пистолет взять, я как буду-то…              — Не дам я тебе ничего.              — Э? Что?!              — Без оружия обойдешься, если что, держись меня. Ты вроде хотела отвести меня к Наруто?              — Тс! — она дергает грубо плечом, и Какаши убирает руку. — Я ж тебе руки освободила! Думаешь, я на столько ненормальная, что буду тебя подставлять?              — Да кто ж тебя знает, — Какаши двигается вперед, по еще неизведанному коридору, толкая слегка вперед Карин. Вместе идут не спеша, говоря шепотом и прислушиваясь к каждому шороху, иногда делая паузы в речах. — Освободила, а потом в удобный момент — пулю в спину. Выводи меня отсюда и рассказывай все по порядку. Сколько наемников осталось?              — Ну ты… Душный… — снова ворчит она. Вздыхает, провожая прощальным взглядом свой ствол. — Так. В этом крыле не должно никого остаться, если ты уже встретил шестерых…              — Да, и больше не встретим, — спокойно говорит Хатаке.              — Охренеть, — шепчет она. И чуть громче добавляет: — Ладно, м-м-м… Сейчас, наверное, придут из центрального холла. Вот там человек восемь. Отпустят, я думаю, четверых…              — Где мы вообще находимся? — Какаши решает сразу определиться с важными вопросами. — Как отсюда уехать?              — Это большая частная территория, до города, наверное, километров сто, — Карин поджимает губы, слыша позади усталый досадный вздох. — Тут лес… Горы… А Наруто… в десяти километрах. Он в исследовательской лаборатории, которую подготовил специально сам Орочимару. Работал там на Учих, а я на него. Наруто туда повезли чип-карту эту доставать, да только Орочимару любит… повыделываться. Но это же нам на руку…              — Я все еще не понимаю, чем тебе так важен Наруто, — осекает ее Хатаке, с подозрением слушая ее речь. — Себя ради него подставляешь.              — Наруто я еще маленьким помню. Хоть он и был дурной, но… Он не заслуживает всего этого. А Учихи не заслуживают чип. Да и к тому же… Я давно хотела уйти отсюда. А просто так бы меня не отпустили.              — Поэтому ты помогаешь человеку, которого окружили парой дюжин охранников, — едко замечает Какаши.              — Ну… — загадочно протягивает Карин. — Тебя выведу отсюда, а сама я уйду и… больше обо мне никто не услышит. Ты же замолвишь за меня словечко в «Листе»? Чтобы меня под одну гребенку с Учихами не ровняли.              — Чем ж они тебя так задели, м? — Какаши останавливается около очередного поворота, за которым виднеется лестничный пролет. Он чувствует паузу и напряженное молчание в воздухе и оборачивается на девушку. У той взгляд темный, хмурый и задумчивый. Вопрос явно задевает ее. Она отвечает еще тише, мрачнее:              — Убили мою маму.              Какаши из-за своего роста — на головы две выше нее — смотрит сверху вниз. Та не плачет, не злится. В глазах лишь усталость и смирение. Как у Наруто. И, скорее всего, у всех, кого Учихи держат у себя. И Хатаке только сейчас, только из-за волос, которые при повороте головы открыли вид на шею, замечает свежие синяки на ней. И даже жалость просыпается. Он вспоминает шрамы на спине Наруто и от этих мыслей крепче сжимает оружие.              — Прости.              — Давай без этого, — морщится Карин. — Просто поубивай этих уебков, и мы в расчете.              Но Какаши не успевает ей ответить. Девушка идет вперед, и поэтому первой поворачивает за угол и тут же останавливается как вкопанная.              За поворотом слышится звук дерганья затвора пистолета.              — Эй-эй-эй, вы чего! — с явным наездом произносит Карин, поднимая руки на уровне головы. — Два дебила… Вы вообще видите, на кого пушки свои направляете! Я сама ассистентка Орочимару-самы! Тс!..              «Значит двое» — думает Какаши. Свободной рукой он достает второй пистолет из заднего кармана и выходит из укрытия, становясь прямо позади Карин. Выставляет руки по обе стороны от нее, пока та, вовремя сообразив, прикрывает уши и шмыгает обратно за стену, когда Какаши палит точно в головы. Опешившие наемники только пару раз успевают выстрелить одновременно с Хатаке, и то, в пол или потолок, и сразу же мешком падают на пол.              Карин, присев на корточки и облокотившись спиной к стенке, чувствуя через нее вибрации от выстрелов, все еще держит руки у головы и сильно жмурится. И чуть ли не подпрыгивает, когда Какаши трясет ее за плечо.              — Ты как? — наклоняется он ниже.              — Нормально, — отмахивается она, даже не взглянув на мужчину. Встает, но Какаши протягивает ей ладонь, за которую она цепляется только спустя несколько секунд раздумий. Та оказывается такой холодной… Как лед. — Мы… Ох, черт…              Она выглядывает за угол, видя трупы людей, которых минуту назад отчитывала. По спине проходит неприятный холодок. Трупы то она видеть привыкла. Но не свежие… Она быстро отворачивается, возобновляя свой путь, по которому вела Хатаке. И даже расслабленно выдыхает, потому что сворачивать в тот опасный коридор не пришлось.              — Если ты ассистентка, почему же осталась тут, а не поехала в лабораторию? — вдруг спрашивает Какаши.              Слышится раздраженное цоканье.              — Повздорила с Орочимару из-за Наруто, и мне запретили к нему вообще подходить. Я пыталась уговорить Мадару не убивать его…              Какаши сжимает челюсть так, что играют желваки. Пыталась…              — И?              — Меня просто заткнули, — ее голос становится тише, чуть хрипит от полушепота. — Но я надеюсь…              — Я тоже, — прерывает ее Какаши, до боли не желая продолжать этот разговор. — Давай просто поторопимся.              Карин кивает и больше ни слова не произносит. Они через какой-то черный ход спускаются на лестничную площадку, по которой, кажется, ходит прислуга, и натыкаются на одного наемника, которого Хатаке сразу же обезвреживает. Не церемонясь — просто очередная пуля в затылок. Карин таких зрелищных картин старается избегать, опуская взгляд или уводя его в сторону. Каждый раз вздрагивая при выстреле.              Они останавливаются перед дверью, которая должна пропустить их в коридоры и огромные комнаты первого этажа, но Какаши медлит. Девушка вопросительно поглядывает на него, пока тот, вперив взгляд в дверь, еле касается ручки. И вдруг протягивает ей руку, держащую пистолет, только рукояткой к ней.              — Стрелять умеешь хоть? — тихим, и от этого почти басом спрашивает Какаши.              — И даже отлично, — признается Карин, беря оружие. — И не смотри, что у меня очки.              Дверь после ее слов открывается, и они вдвоем проходят в центральную часть здания. И она оказывается более оживленной, чем то крыло, в котором Какаши был. Наемники на каждом углу, не успевают они вдвоем отделаться от одних — приходят другие, заставляя Какаши сильнее переживать за нехватку времени, а Карин — за собственную жизнь. Те уже слышали стрельбу наверху и были готовы к сбежавшим «гостям». Приходилось отсиживаться в той или иной комнате, до которой Какаши и Карин успевали добежать. Когда у Хатаке заканчиваются патроны в одном пистолете, он берет другой, но и там в скором времени пустеет магазин. Тогда в ход идет катана.              Когда он подпускает к себе того или иного стрелка, он ловко изворачивается и рубящими ударами застает противника врасплох. Его серая толстовка пропитывается кровью все больше, запах железа становится постоянным, он дурманит, и будто остается на языке. Пока Какаши не осознает, что в какой-то момент он его, оказывается, просто прикусил.              Коридоры становятся у́же, в них сложно развернуться, поэтому удары или колющие, или с вертикальным и диагональным размахом. Щитом представляется уже мебель, а один раз бывало и сам наемник, в которого другой нещадно всаживал пули, пока Какаши прятался за первым.              Такими темпами они оказываются у какого-то черного хода, который ведет в заснеженный голый сад. Они отсиживаются около двери, куда их загнали, практически в тупик. Девушка трясется как в ознобе, и вместе с ней почти пустой пистолет. Какаши успел сделать выводы, что стреляет она хорошо, меткость отменная, но к такому она явно не привыкла.              — Куда дальше? — спрашивает тихо он. Свое дыхание он восстановил, а вот девушка словно все это время без передышки бежала. Глубоко выдыхая через рот, она облизывает сухие губы и отрывает взгляд от дверного окна. Шепчет быстро и четко:              — Лаборатория находится частично в горе. Один вход снаружи, где-то у подножья, а другой из тоннеля, который через гору проходит. Только…              — Что?              — Я точно не помню, где он…              — Если он выходит в тоннель — найдем. Как нам добраться до него?              Они оба дергаются, когда пара выстрелов прерывает их речь. Еще подоспели.              — По частной дороге. Я знаю, в какой она стороне, но… я без понятия, как мы до нее доберемся! — шипит яростно Карин, когда новые вражеские пули делают из стены решето. Они вдвоем прячутся за углом, так что эти выстрелы им не страшны. Пока. — Отсюда короткий путь до гаража, но…              — Значит идем туда, — сразу сообщает Какаши, заглядывая в окно, что сделано прямо в двери. До опушки голого леса рукой подать, возможно, они успеют…              — Но хрен мы добежим до него! — продолжает негодовать Карин, пораженная такой легкостью мысли Хатаке. — Нас пристрелят, мы не…              — Из окон стрелять не будут — решетка, на улице никого и темно вдобавок. И у нас осталось три пистолета, не полных. Ну, — нетерпеливо тараторит Какаши, кивая головой, — еще вопросы?              Карин упирается лбом в ладони и начинает лихорадочно метать из стороны в сторону взгляд. Так рисковать она совершенно не хочет, но и другого выхода не видит. Что больше вгоняет в панику. Но Какаши и так много тратит времени, пока выбирался из этого треклятого этажа, и это заставляет его действовать. Он крепко хватает опешившую девушку за локоть и открывает дверь.              Их обоих — раздетых и вспотевших от страха и драк — обдает кусачий холод, проникая под одежду и вызывая небольшое потрясение. Легкие так точно в шоке. Спустившись с балкона по боковой лестнице, они со всех ног устремляются к опушке голого, неприветливого леса, который где-то вдалеке скрывает неизвестность непроглядной тьмой. Утро раннее, и все вокруг окрашивается в синие и серые тона, даже яркие малиновые волосы Карин тускнеют в этом полумраке. Ноги, что утопают с каждым шагом в снегу, промокают, пальцы немеют, когда Какаши и Карин уже бегут по лесу. Успев только один раз обернуться, Хатаке пренебрежительно оценивает особняк — который на самом деле какой-то чертов дворец — и замечает свой «хвост», выбегающий за ними из того же черного хода. В стволы деревьев прилетают пули, с хрустящим звуком кроша кору, и каждая из них вынуждает Карин сдавленно скулить и ниже опускать голову.              Проходит не так много времени, чтобы Карин успела устать и громко хватать воздух ртом. Какаши тянет ее за дерево, и та на дрожащих ногах опускается прямо на землю, смешавшуюся со снегом. В утреннем сумраке еле различаются черты лица, но Хатаке точно видит, как девушка трясется от страха и холода, обнимая себя за плечи. Он тут же, по первой мысли, снимает свою толстовку, сам при этом оставаясь в белой футболке.              — Оденься, — он протягивает ей одежду, выдыхая почти ей в лицо густые клубы пара. — И надень капюшон. Твои волосы могут нас выдать.              — С-сп-пасибо, — Карин сразу же, даже без капли пренебрежения — ведь почти вся толстовка пропиталась кровью — укутывается, максимально натягивая капюшон.              — Знаешь, — вдруг тихо говорит Какаши, иногда прислушиваясь к тишине, — мы столько пробежали и никакого гаража что-то не нашли…              — Он тут совсем рядом, я помню. Дай… отдышаться… Минуту…              — У нас ее нет.              — Сволочь… — канючит она, шипя. — Я сейчас… легкие выкашляю…              — А потом будешь пули. Идем, — он протягивает ей руку, которую Карин не без раздраженного вздоха берет, в ту же секунду вставая на ноги.              Тихо, безмолвно, они идут дальше, постоянно оборачиваясь и обходя ту или иную ветку, что предательски хрустнет и выдаст их с потрохами. Ветра не было, был только жуткий холод и витавшее в морозном воздухе напряжение да подгоняющее чувство преследования. Какаши считает секунды и не может отделаться от чувства, что он уже мог опоздать. Ведь этот гараж так и не появлялся среди деревьев.              Лес угнетает своей пустотой, лысыми, но заснеженными кронами и длинными, словно столбы, стволами. Ощущение потерянности и безысходности давит. Кажется, что вокруг ни души. Кажется, будто все здесь вымерло, уснуло, спряталось, прямо как два беглеца, которые знают, что они точно здесь не одни.              Хатаке помогает еле двигающейся Карин идти, придерживая ее за локоть, наготове держа заряженный пистолет. Тут мороз начинает ошеломлять и Какаши. Пробивает его только сейчас, когда все его мысли слетаются к одной — найти блядский гараж. Пока они бежали первые минуты, он даже не ощутил, насколько холодно оказывается снаружи. Теперь воздух кусает любой участок открытой кожи, а мужчина и так достаточно раздет. Но это совсем его не заботит.              Заботят только голоса, что слышатся позади.              И рев. Кажется, заведенного мотоцикла.              И пальба. Пулеметная очередь и одинокие выстрелы.              «Это конец» — вбивается первая досадная мысль, которую тут же подавляет Какаши. Он крепче сжимает плечо Карин и переходит на бег. Та, конечно, не в полном восторге от этого, но ноги сами несут ее к мнимому спасению.              И дыхание перехватывает, когда впереди проглядываются черты некого одноэтажного здания. Чем они ближе, тем больше оно походит на гладкую коробку без окон. Должно быть оно.              Ускорившись, Карин вновь готова выкашлять легкие, ощущая в глотке привкус крови и, естественно, пугаясь этого. Какаши прекрасно понимает ее муки, но старается для них же обоих. Гараж, на удивление, оказывается без охраны. Это настораживает. Но безусловно им на руку. Сил на еще одну перестрелку просто бы им не хватило. Карин внезапно выбегает вперед, отцепляясь от Какаши, и направляется к какому-то висящему на стене у широких ворот устройству, похожему на электронный замок. Лапает его пальцами, будто ища на нем что-то, и почему-то менявшееся выражение ее лица Какаши совершенно не нравится.              — Блять! — скулит она на выдохе, жалобно сводя брови. Ее, как и Хатаке, подгоняет приближавшийся рев мотоцикла, и голос ее дрожит похлеще колен. — Блять, блять, блять!              — Что такое? — не выдерживает Какаши, но спрашивает абсолютно спокойным голосом. На Карин не смотрит, и направляет дуло пистолета только в ту сторону, откуда должен, кажется, появиться этот чертов мотоцикл или что бы то ни было.              — Тут прибор… Короче, аутентификация по… радужной оболочке глаза! Доступ только у Учих, в общем! Только они могут…              — То есть?.. — он все-таки оборачивается к Карин, и сам удивляется такому поникшему, вдруг охрипшему голосу.              — Я не знала, я не знала! Прости, боже, прости! — размахивает руками девушка, не сдерживая слез. — Я правда не знала!              — Есть какой-то другой вход? — Какаши сразу ориентируется после обрушающей все идеальные планы информации. Но отрицательное мотание малиновой головы заставляет сильнее сжаться что-то в груди. А мотоциклист уже виден вдали.              Другого варианта нет — только встреча в лоб. Он подбегает к Карин, заводит ее за собственную спину и целится в мотоциклиста. И почему-то Какаши смущает, что он один. И почему тогда так далеко была слышна пальба, если ни одна пуля до них не долетела?              Мотоциклист не подъезжает близко, виляет между деревьев, из-за чего Какаши не может толком попасть в водителя. И вдруг неизвестный останавливается за одним из толстых стволов так, что выглядывает только переднее колесо и заднее. Сам человек спрятан деревом. Какаши целится как раз таки в колеса, но, одумавшись, не стреляет — вдруг это единственный транспорт, который они смогут получить.              Передние фары внезапно загораются и в суматошном порядке начинают мигать. Какаши хмурится, ожидая подвох — это сигнал? Для кого? Их уже окружили, а этот на самом деле кто-то вроде разведчика? Что происходит?              Но спустя некоторое время ступора он замечает последовательность. И стоит ему по привычке перевести на небезызвестную азбуку Морзе…              Его осеняет. И сердце подскакивает к горлу.              Но он медлит. И не знает, как отреагировать. А если это западня? Обманка? Да нет… Никто такого кода не знает…              Хатаке идет на риск и полагается на удачу. Он убирает пистолет за пояс под возмущенный шепот Карин: «Ты что творишь?!» и хлопает громко в ладоши определенный ритм. Свет фар гаснет.              На спине женские пальцы сминают футболку, а плечо, еле прикрытое тканью, обдают теплым паром. Карин выглядывает из-за Какаши, вместе с ним наблюдает, как из-за дерева выходит странный мотоциклист, которого Хатаке почему-то не пристреливает. Это вводит Карин в острое оцепенение. Взгляд мечется от серьезного и насупившегося лица ее защитника до водителя, чье лицо скрыто под шлемом. Который тот снимает. И девушка сжимает тоненькими пальчиками чужие плечи сильнее, полностью прячась за широкой спиной.              — Стреляй же, ну! Чего ты стоишь?! Это же этот!..              — Могу предположить, что ты использовал сигнал честно. Иначе, зачем ты здесь, — уверенно и будто расслабленно произносит Какаши, — Итачи?              — За тем же, за чем и Вы, — привычный бесцветный тон врезается в голову воспоминаниями, которые пробудились после этого «светового шоу», — Какаши-сан.              — «Какаши-сан»? — повторяет Карин изумленно. — Это что, шутка?.. Вы что, знакомы?..              — В прошлом были напарниками, — отвечает ей Какаши, повернув голову.              — И сигнальными знаками аж до сих пор пользуетесь?              — Они… на чрезвычайные, особые случаи. Это долгая история.              — А ты его не боишься? — все также из-за спины спрашивает Карин.              — Я знаю, что он в спину бить не будет.              — Зато Вы били.              — Ты меня вынудил.              — И даже не извинитесь?              — Нет, за что?              — Что вы несете… — кривится Карин, изгибая бровь. И тут же дергается, когда снег хрустит под чужими ногами. Она молча наблюдает, как Итачи направляется к тому устройству на стене, наклоняется поближе, широко открывая один глаз, который в этот же момент считывает прибор. И только сейчас замечает пистолет-пулемет, перекинутый на ремне за спину. Так вот, что гремело непрерывно…              — Ты нам помогаешь? — спрашивает его Хатаке, не отрывая взгляда от Учихи.              — Как Вы могли заметить, Какаши-сан, я всегда это делал, — безэмоционально произносит Итачи, ожидая, когда ворота достаточно поднимутся, чтобы сразу под них пролезть. Какаши и Карин за ним. Они проходят мимо немногочисленного транспорта, который здесь был оставлен, пока не доходят до двух внедорожных спортивных мотоциклов. Как раз для этой местности. — Они ваши, — он кидает Какаши ключи и тот ловит, и глазом не моргнув. — Вы тоже через тоннель собрались? Я знаю про проход…              — Ты все равно собрался его убить, ведь так? — останавливает его Какаши. Смотрит пристально, требовательным взглядом, под которым любой почувствует себя не в своей тарелке. Однако Итачи привык. Какаши скользит по той части его лба, которая скрыта под волосами, и замечает внушительный отекший синяк. Больновато, наверное…              — Я должен был это сделать еще в квартире. Тогда и проблем бы столько не было.              — Вы про Наруто? — влезает Карин, вертя головой то на одного мужчину, то на другого.              — Ты должен мне помочь спасти его, — наседает Какаши, подходя ближе к бывшему напарнику. Он не знает, насколько сильно изменился Итачи за такое количество времени, но все же надеется, что сможет до него достучаться. Какаши знает его, и Итачи знает Какаши. Вместе они пережили столько, что и не многие поверят. И даже если они оба мыслили глобально, Итачи всегда придерживался принципа «цель оправдывает средства». И это уж никто не мог из него вытравить. А что говорить о дисциплине и приказах… В этом плане он был дотошен. — С чего ты вообще взял на себя такую непосильную ношу? Еще и в одиночку?              — Я все еще выполняю приказ Минато-сама, — холодно отвечает Итачи. — И он приказал уничтожить чип-карту любой ценой…              — Даже ценой собственного сына? Думаешь, я поверю, что Минато-сенсей отдал бы такой приказ? — мрачнеет Какаши. В голосе прорезаются первые раздраженные нотки. Несправедливо. Такого не может быть. Неправильно. Он тут не при чем. — Что вообще находится на чипе?              Итачи как-то косо бросает взгляд через плечо Какаши на Карин.              — Разного рода информация, которую просто-напросто могут обнародовать. Наподобие разработок особого наркотика. Этим Мадара и хочет шантажировать «Лист» и не только его. И, естественно, использовать эту информацию как собственное прикрытие в случае чего.              — Даже если так, — вздыхает Какаши, приходя в тупик. — Убивать необязательно.              — В критической ситуации оно того требует. А сейчас как раз такая ситуация.              Не пробиваемый. Если так пойдет дальше — точнее останется на месте — то Какаши поедет за Наруто с его же палачом.              — Он мне дорог, Итачи, — голос садится, становится тише. Какаши боится, что все без толку. Итачи просто его не слышит. — Он был дорог Минато-сенсею. Сраный чип не стоит жизни одного человека.              — Дело не в чипе, а в жизнях других людей, которых погубит Мадара, — продолжает стоять на своем Учиха. И Какаши это начинает откровенно бесить.              — Почему ж ты только сейчас очнулся? Ждал критическую ситуацию, м?              Нависает молчание, которое Какаши совершенно не на руку. Надо решать все быстрее и быстрее вправить мозги Итачи. Да легче опять его об пол долбануть… Только без опытного убийцы и «гида» он вряд ли вообще на порог лаборатории ступит.              — У тебя рука не поднялась убить ребенка, ведь так?              Итачи не выдерживает этот напористый взгляд темных глаз. И отводит в сторону свои, принимая задумчивый вид. Какаши чувствует, как сердце клокочет в глотке. Вот оно.              — Просто потому… что Минато-сенсей отдал не один приказ.              Не вопрос. Утверждение. Какаши уверен в этом. На сто процентов.              И, кажется, попадает в яблочко. Потому что Итачи непривычно долго молчит, когда ему говорят такие очевидные и правдивые вещи.              Только если его реакция не блеф.              — Что ж… — Учиха вдруг одной рукой трет глаз. И только чуть позже Какаши замечает, как он достает красную линзу и протягивает ее старому-новому напарнику. — Для аутентификации. Специализированные, именно с них читают и дают пропуск.              Он выходит из гаража, скорее всего к своему транспорту, проходя мимо Карин, что противно морщится на только что увиденную картину. И вдруг она ловит ключи от мотоцикла, которые кидает ей Какаши.              — И куда ты теперь? — интересуется Хатаке, жмурясь, чувствуя неприятное жжение в левом глазу от вставленной линзы. Промаргивается и вытирает вытекшую слезу.              Карин со смешком хмыкает, крутя на пальце ключи и наблюдая искусственно вызванную гетерохромию Хатаке.              — За двумя суицидниками, которые возомнили себя бессмертными везунчиками.              — Что?              — Знаешь, вы просто берете билет в один конец. И ты серьезно думаешь, что я потом не буду мучиться кошмарами и муками совести?! Мне кажется, тебе такое чувство знакомо.              — Ты можешь погибнуть, — строго чеканит Какаши.              — Как и сраные полчаса назад, в том доме! Как и сейчас, уезжая хрен пойми в какую сторону от долбанных шестерок Мадары. Какая разница? К тому же, — она подходит к одному из мотоциклов, — я все-таки врач, и если с Наруто что-то случилось, я могу помочь.              Ее аргументы довольно убедительны, Какаши со всем в принципе может согласиться. Да только это заведомо возможная смерть на его плечах. Случится самый худший исход — и его руки вновь будут по локоть в чужой и невинной крови.              А спорить и убеждать… У него нет времени.              Тяжело. Невыносимо.              Очередной вздох. Он тихо бормочет:              — Все вы Узумаки удивительные…              — А?..              — Тебя не остановить, я прав? — уже смирившись, Какаши поднимает взгляд. — Да ты несколько минут назад тряслась как вне себя, а сейчас готова вот так просто поехать с нами? Ты сама еще не поняла, на что решаешься.              — Я не собираюсь умирать! — фыркает Карин смело. — Я, конечно, на тебя большие надежды возлагаю, но с нами еще и Учиха! Хватит быть таким душным!              — Я не… — снова вздох. — Садись уже за руль.              — Стоп, ты что, со мной едешь? — Карин удивленно оглядывается через плечо, когда Хатаке и вправду садится позади нее. — Тут же два…              — Ты думаешь рулить и стрелять удобно? — спрашивает Какаши так, будто действительно ждет ответа. Однако замечает только стушевавшуюся Карин и резкую смену настроения. И куда это ее боевой дух испарился?              Заведенный мотоцикл ревет, готовый к бою. Точнее к гонке. И если еще точнее — к побегу. Из одного логова в другое. Расклад — убийственный, ничего не скажешь. И это вскруживает им головы. И холод, и само осознание безвыходной ситуации отрезвляет мысли, но не все до конца понимают, на что идут. И что их ждет.              — Учти, — громче говорит Карин, чтобы перекричать рычащий мотор. — Я третий раз села за мотоцикл!              — Потрясающе, — не без иронии язвит Какаши. — Но ты же умирать не собираешься, так ведь?              Ее раздраженное цоканье тонет в реве мотоцикла.              Перед тем, как тронуться с места, Какаши просит Карин подождать. Достает пистолет и простреливает остальному транспорту шины — чтоб уж как-то обезопасить свой побег.              В гараже они успели согреться, но не настолько, чтобы быть готовыми ощутить этот холод вновь. На большой скорости все только усугубляется, морозный воздух врезается в открытые участки кожи, женские пальцы немеют и сильнее сжимают руль, как и мужские, что одной рукой сжимают талию девушки, а второй — оружие.              Карин слабенькая, Какаши это видит, и держаться вот так за нее вообще очень рисково. Он старается хвататься за специальные выступы, но на кочках это становится настоящим испытанием на силу и равновесие. И только позже, когда они выезжают на асфальтированную дорогу, оба могут расслаблено вздохнуть.              В ушах ветер, точно крыльями какой-то птицы, притупляет слух. Ко всему прочему ревущие мотоциклы разрушают эту спокойную идиллию лесной местности. Какаши осматривается. С двух сторон дороги голые деревья, еле одетые в снежные одежды, и от того выглядят жутко и тоскливо. Над ними возвышаются горные массивы, и именно в ту сторону ведёт дорога. Солнце и не собирается здесь появляться, о его существовании вообще можно забыть — все небо забито тучами, и пасмурный вид навивает мрачное настроение. Холод и утренний предрассветный полумрак совсем не располагают к позитивным мыслям. Да и откуда им взяться? Все как на иголках. В постоянном напряжении и опасении за собственную жизнь. Проглядел — и здравствуй пуля.              И как-то победа над бесчувственностью Итачи меркнет перед новыми препятствиями. Они же действительно едут на встречу со смертью. Как они вообще найдут Наруто? Какаши может положиться только на Карин и Итачи, которые, возможно, держат примерную карту лаборатории в голове. И это, конечно, оставляет неприятный осадок — Хатаке вдруг чувствует себя зависимым. Ему такое никогда не нравилось, легче держать ситуацию под своим контролем. Но приходится довериться человеку, что когда-то предал их организацию, и девчонке, которая работала на вражескую. Да над ним явно кто-то усмехается там, наверху.              Не много времени проходит, как они оказываются в тоннеле. Здесь вообще даже яркие лампы, расставленные в нескольких метрах друг от друга, не спасают от темноты. Все обесцвечивается, меркнет, спина и шлем Итачи, который едет впереди и показывает дорогу, то принимают на себе белый свет, то снова погружаются во мрак. Дорога здесь широкая, с двусторонним движением, а бетонные четырехугольные столбы разделяют дорогу посередине, оставляя место для проезда у стен.              И как бы они не хотели, расслабляться никто им не даст. Какаши оборачивается на звук — ему кажется, что он слышал ещё какой-то. И оказывается прав — четверо мотоциклистов садятся им на хвост. И пистолет, уже целившийся в одного из них, выпускает первые пули. Получается немного в разнобой — обхватывать одной рукой девичью талию и целится в мельтешивших наемников трудная задача. Так ни в кого не попав, он оборачивается к Карин и громко кричит:              — Объезжай столбы! Чтобы им было труднее попасть!              — А если я врежусь?!              — Ну постарайся не врезаться!              Какаши поворачивает голову и встречается с Итачи, который немного сбавил газу, чтобы поравняться с ними. Одной рукой тот достает из-за пазухи что-то небольшое и кидает через плечо. Хатаке прослеживает за брошенной вещью, которая вдруг хлопает прямо под колесами мотоциклистов, после чего в ушах отдаленно звенит, а тоннель позади на миг озаряется светом.              После чего слышится грохот, похожий на рокот грома. И Какаши уже насчитывает трёх преследователей.              Звуки выстрелов эхом отскакивают от стен, смешиваются с ревом мотоциклов, создавая почти оглушительную какофонию. Какаши давно выбрасывает один опустевший пистолет и стреляет из второго, уже успев избавиться от двух мотоциклистов. Остаётся один и он оказывается самым живучим.              Выезжая в очередной раз из-за столба, Хатаке прицеливается, и… Чуть не сваливается назад и в силу потери равновесия вцепляется в Карин сильнее. Та как-то резко дернула руль, поэтому Какаши и откинуло.              — Э-эй, не виляй так!              — ЭТО МОЙ ТРЕТИЙ РАЗ ЗА РУЛЕМ, ЧТО ТЫ ОТ МЕНЯ ХОЧЕШЬ?!              Какаши оборачивается опять, чтобы вновь прицелиться. Но теряет наемника из виду. И только визг Карин заставляет его резко развернуться, чтобы понять, что мотоциклист почти их нагнал. Он целится в него, но промахивается — их мотоцикл уносит в сторону, и ручкой руля он слегка задевает стену. Хатаке только успевает перехватить его, видя, что Карин почему-то с ним не справляется.              Мотоциклист все нагоняет их, а Хатаке на большой скорости пытается маневрировать, мешая ему прицелиться. Вот он уже слышит, как одна пуля прилетает в металлическую деталь, и он надеется, что это не бак. Карин перед ним съеживается, сгорбившись, держится за руку и молчит. Руль уже полностью в распоряжении Какаши. И это не дает ему даже направить на преследователя пистолет.              Он оборачивается на него, чувствуя, что вот-вот словит точную пулю в лицо или грудь, как этого мотоциклиста что-то отталкивает, он дергается и теряет управление. Какаши и не сразу слышит выстрелы Итачи.              Наемник остается позади, наверняка размазанный по асфальту своим же транспортом, который переворачивается несколько раз так резко и агрессивно. Какаши, наконец, может отвлечься, поэтому и обращается к Карин:              — Куда ранили?!              Она несколько секунд молчит.              — Рука!..              Притянув Карин за плечо на себя, чтобы у нее была хоть какая-то опора на случай потери сознания, Какаши слышит звуковой сигнал мотоцикла впереди и переключается на Итачи. Тот выкидывает руку влево, после чего сбавляет скорость и резко уходит влево, скрываясь в каком-то проходе, спрятанном между колонн, что делают стены тоннеля волнообразными. Так сразу и не поймешь, что там что-то есть. Хатаке повторяет за Учихой, ловко попадая в узкий проход, в который только мотоцикл и пролезет. Проехав еще небольшое расстояние, они оказываются в коридоре чуть более широком. Впереди слышится пальба — скорее всего Итачи расправляется с охраной.              Какаши доезжает до Учихи, который уже слезает с мотоцикла и оценивает обстановку. Но первым делом Хатаке отдает свое внимание Карин. Помогает ей слезть и осторожно опускает ее на пол. Толстовка уже отправляется прочь под болезненное шипение девушки, и Какаши рассматривает рану. Пуля прошла по касательной, только задела возле кисти кожу, прямо как когда-то плечо Хатаке. Карин трясет, сама иногда она плотно поджимает губы и еле сдерживает слезы.       Какаши жаль. Очень жаль. Он знает, как ей больно, и это его гложет сильнее.              — Потерпи, — успокаивает ее Хатаке, принимая от Итачи что-то, похожее на бинт, и начинает перевязку под девичий скулеж. — До свадьбы заживет, — он вздыхает, на пару секунд прикрывая глаза. — Я говорил же тебе…              — Да заткнись уже, — выдыхает Карин, сильно хмуря брови и впиваясь пальцами здоровой левой руки в собственную ногу, пытаясь отвлечься от боли. — Разнылся, ты смотри…              Какаши хмыкает, дергая уголком губ. Может, нервное. А может, он уже согласен с ней. И почему-то так не вовремя наваливаются воспоминания о происшествии в метро. Наруто и его шарф. Такая же примерно рана. Апельсиновый запах салфеток… Какаши словно почувствовал этот запах, четко зацепившийся в сознании…              Он заканчивает перевязку и поворачивается к Итачи, уже ждавшему их у какой-то железной двери.              — Оставляем ее здесь, — тут же отвечает он на взгляд пепельноволосого. Реакция Карин мгновенная.              — Тс! Я иду с вами!              — Будешь мешать, — отрезает Итачи, не глядя на нее. — Сюда все равно идет «Лист», они уже были в доме, когда я проезжал мимо. Им уже все известно. Они как раз будут перекрывать эти два выхода. И если Вы хотите обезопасить жизнь Наруто, — Учиха уже обращается к Какаши, — то нам надо первыми до него добраться, пока здесь все не поняли, что к чему.              — Какаши! — возмущенно окликает мужчину Карин. — Я!..              — Тебе правда лучше остаться здесь, — обрывает ее Хатаке, вставая с корточек. — Доложишь «Листу» всё. Я не смогу в полной мере тебя защитить, если ты сама ранена. И я не понимаю, почему ты рвешься туда…              — Я тебе уже объясняла! — недовольно кричит она, стукнув возмущенно по полу каблучком. — И я не для того за вас пулю получила, чтобы отсиживаться здесь!              — Прости, Карин, — Какаши качает головой и направляется к двери, за которой только что скрылся Итачи, явно не намеренный ждать конца разборок.              — Наруто просил передать тебе!..              Какаши цепенеет, так и не сделав больше шага. Внутри все сжимается так сильно, почти причиняя физический дискомфорт. Обернувшись на девушку, что обессилено стукается затылком об стену, он пронзает ее жестким взглядом, от которого холодок проходит по коже. И она еще молчала?!              — Я знала, что говорить тебе это все равно бессмысленно, наверное. Но… — она поджимает губы. — Когда мне удалось быть рядом с ним, он мне так тихо сказал… Сказал: «Скажи ему, чтобы не искал меня».              В голове — звенит пустота. Какаши сглатывает, но молчит.              — Ну, тебя это вряд ли остановит, да? — почти смеется.              И слова — долетают до ушей, но смысл размыт. Какаши не понимает.              — Почему он… так сказал? — все спрашивает Карин.              Почему? Какаши догадывается. Наруто просто винит себя. И жертвует своей свободой ради Хатаке.              Насколько же сильно отчаялся этот мальчишка?              Да и разве Какаши развернется и уйдет?              Никогда в жизни.              

***

             В этих коридорах еще хуже. Светлые, полностью освещенные, чистые, будто здесь и не ступала нога человека. В том особняке хотя бы чувствовалась какая-то поддержка, везде было что-то, за чем можно было спрятаться, а здесь ты голая, неприкрытая мишень. Коридоры ведут неизвестно куда, везде двери ведут в какие-то пустые лабораторные комнаты. И иногда есть те, которые открываются с помощью устройства аутентификации.              Здесь подозрительно тихо. Полное безмолвие.              Ни шагов. Ни голосов.              Какаши вообще удивляется, как еще ни разу за это время не получил пулю. Какая-то… безумная удача. Возможно ли то, что у него есть все шансы спасти парнишку? Не зря же он… лезет прямо в пасть Учихам?              — Если что, — тихо начинает Итачи, когда они останавливаются на конце одного из коридоров, — к некоторым кабинетам доступ только для Учих и Орочимару. Поэтому линза пригодится в любом случае.              Какаши только кивает. Вдруг Итачи поднимает свой пистолет-пулемет вверх и стреляет по камере видеонаблюдения, хорошо спрятанной прямо под потолком.              У них двоих — полностью заряженные пистолеты-пулеметы, один из которых Какаши забрал с трупа наемника. У него еще остается на спине катана, а за поясом штанов — обычный короткоствол. Еще на входе он стащил с одного охранника бронежилет. Он оказывается легким, мягким, и Какаши немного сомневается в нем. Но уже хоть что-то. Только бы здесь наемники не носили автоматы с бронебойными пулями.              В любом случае, они вдвоем чуть не проверили это на своей шкуре.              Спустя короткий промежуток времени они вырубили четверых, но подоспели еще. Пыль витает в воздухе, облаками застилая обзор. Пули, дробящие углы стен, образовывают эту завесу, мешающую вычислить врага. Да что там — банально выглянуть не дают. Их просто загнали в тупик. Количеством.              Как глупо.              Какаши оборачивается на Итачи, надеясь, что тот уже что-то придумал. Однако граната в его руках его совсем не радует. Хреновый план. Максимально, черт его дери.              — Лучше не рискуй…              — Другого выхода я не вижу, — холодно чеканит тот.              — Итачи!..              Но Какаши замолкает, слыша новые звуки, новую стрельбу, уже автоматную очередь и предсмертные крики. Наступившая тишина почти звенит в ушах, но позже разрывается лишь одним голосом — басом, отдающим строгие и четкие приказы. Жутко знакомым басом.              И надежда вдруг вновь вспыхивает будоражащим огнем в груди, заставляя сердце отбивать бешеный ритм.              — Выходите! Оружие на пол!              Нет, этот голос ни с чем не спутаешь.              Какаши опускает пистолет-пулемет на пол, а сам медленно выходит из-за угла. И тут же видит шок в глазах старого друга, окруженного другими шиноби. В масках, бронешлемах и знакомом зеленом снаряжении.              — Какаши!              — Давно не виделись, Гай, — Хатаке пытается натянуть на себя более менее приветливую улыбку. Получается сухо.              — Это Учиха Итачи с тобой? — голос Майто резко мрачнеет, оружия нескольких шиноби тут же наводятся на предателя.              — Он свой, да. Его помощь необходима. На Мадару он не работает, — Какаши выставляет руку в сторону, как бы прикрывая своего напарника и давнего друга. Гай с прищуром прислушивается к сказанному и отдает приказ жестом. Оружия опускают.              Пару минут они обсуждают дальнейший план действий. Чуть позже к ним подходит другая группа под командованием Асумы Сарутоби. Как известно, «Лист» успел оцепить только центральные помещения лаборатории. Они разделяются. Итачи с Сарутоби направляется в правое крыло, а Какаши и Майто — в левое. Как бы его бывшие коллеги не отзывались сейчас об единственном Учихе, который был на их стороне, Хатаке надеется, что проблем не будет. И той, и этой группе нужны эти линзы, то есть сам допуск практически ко всем дверям кабинетов и коридорам. И они в любом случае вынуждены разделиться, чтобы найти Наруто. Пусть шиноби «Листа» говорят конкретно про чип-карту, Какаши же нужен только мальчишка.              И с каждым пройденным коридором, с каждым проверенным кабинетом его сердце сжимается сильнее.

            Не здесь. И не там. Тут его нет. Дальше тоже.

             «Отключка» начинает покрываться трещинами. Ее место так и жаждет занять паника. И страх.              Он его не находит. Только наемников, с которыми они периодически сталкиваются, оставляя после ожесточенной перестрелки несколько трупов, как своих, так и чужих. Белые, бесконечные, похожие друг на друга и совершенно не различимые коридоры напрягают, давят своей белизной и пустотой. Однако теперь добавляется еще один цвет, вводящий в ужас и пробивающий на дрожь — красный. Алый, текучий и густой. То гладкими лужицами разливающийся по полу, то резкими брызгами окрашивающий стены. Приторно-тяжелый запах крови уже приедается, становится вечным спутником в этом проклятом месте.              И почему-то в голове так и звенят эхом слова:             

«Скажи ему, чтобы не искал меня».

      

Но почему, Наруто?

      

Разве ты не понимаешь?

      

Я люблю тебя и поэтому не брошу.

      

Просто верь. И я приду.

      

Я извинюсь и наконец-то обниму тебя.

      

Я приду и спасу тебя.

             Группа Гая редеет, остается всего шесть человек, не считая самого командира и Хатаке. Они пробираются все дальше, вглубь, а Какаши все больше теряет самообладание. Если не в этом крыле, то, скорее всего, Итачи с Асумой могли найти Наруто. Боже, пусть это будет так…              Они доходят — измотанные, с полуопустошенными магазинами, потеряв хороших бойцов — до конечного коридора, двери в который контролирует это устройство аутентификации и охраняются группой охранников из четырех человек. Расправляются, как и с другими — быстро, четко и слава богам пока без потерь. Какаши, как только видит устройство, тут же подбегает ближе, показывая левый глаз. Прочные и на вид труднопробиваемые двери разъезжаются в стороны, пропуская людей. В этом коридоре остается только два непроверенных кабинета, и Какаши, снедаемый нетерпением и волнением, подбегает к той двери, что ближе, и таким же способом открывает ее.              И сразу же наставляя пистолет на какого-то недомедика в халате, что собирался продырявить живот лежащему на операционном столе светловолосому мальчишке.             

Kingdom Hall (Offthesky Recomposition) — Pleq

             — ВСЕМ НА ПОЛ, НА ПОЛ!              Оглушительно ревет Гай, проходя в операционную вместе со своими людьми. Какаши же первый подходит к столу, узнавая в этом «недомедике» самого Орочимару. Его и остальных присутствующих врачей грубо толкают то на пол, то к стенке, вжимая дуло оружий прямо в тела. Сам Какаши плевать уже хотел на этих шестерок Мадары.              Он видит Наруто. В синем стерильном халате, укрытый простынями так, что только живот оказывается открыт. Операционная лампа, что так устрашающе нависает над ним, светит ярко, что глаза немного щурятся. Все медицинские приборы включены, пикают, на экранах отображая состояние мальчишки.              Руки от чего-то дрожат.              Он дышит. Его оставили в живых. Его грудь мерно поднимается и опускается, только глаза закрыты и лицо расслаблено. Взгляд падает на живот — еще не тронутый. Те только начали операцию. Какаши не медля снимает лицевую маску, через которую подается наркоз, и облегчение волной окатывает его.              Неужели, они успели вовремя?              Хатаке часто приходилось посещать больницы и лежать на операционном столе. Врачи не пугали его, операции стали привычным делом, а палаты иногда были для шиноби вторым домом. Но видеть Наруто здесь… В этом помещении с белыми, дотошными стенами… Лежащего и не знающего, что только что его чуть не проткнули скальпелем…              Пальцы, слегка дрожащие, проходятся почти невесомо по полосатой щеке. Какаши замечает разбитую губу. Такого не было, когда их схватили в квартире. Значит, ему досталось уже после. Он быстро осматривает все тело на наличие ран, стягивая нетерпеливо простыни, но натыкается только на свежие синяки и не более. Интересно, было ли это попыткой сопротивления или над ним просто так издевались, наказывали? Но вспомнив того наемника, который чуть не пробил дверцу тумбы головой мальчишки, Какаши приходит к выводу, что это была банальная агрессия этих ублюдков. Вряд ли отдавался специальный приказ, чтобы тиранить Наруто с целью «воспитания». Потому что тратить силы на будущий труп было неохота. Они просто выплескивали злость.              И теперь горечь, вина и гнев смешиваются в одном котле и обостряют эмоции Хатаке. Надо было подольше убивать этих мразей.              Пока Гай со своей группой заканчивают допрос медиков, Какаши проверяет состояние Наруто. Насколько он знает, он может очнуться после того, когда наркоз выведется из организма — пусть и операция только-только началась — но мальчишка продолжает спать. Не теряя времени, он отдает свое оружие одному из шиноби, а сам укладывает руки Наруто на грудь, чтобы не свисали, и берет в собственные — одной рукой под оголенные колени, другой под лопатки. В таком положении голова неестественно откидывается назад, шея слегка выгибается, открывая вид на кадык, а отросшие золотистые пряди падают со лба назад. Какаши поудобней подхватывает Наруто, чтобы голова нашла опору о его плечо, и кивает Гаю, сообщая о своей готовности. После вновь возвращает взгляд на мальчишку.              Теплый. Как и всегда. Тяжеловат, конечно, но не настолько, чтобы было трудно нести — все-таки он был худощав, несмотря на наличие подкаченных мышц. Какаши невольно, без задней мысли прислоняется щекой к волосам — они все еще отдают персиком и сладким цитрусом. И этот запах успокаивает его. Почти опьяняет, снимает немного стресс. И уже сердце сжимается не с болью, а с некой сладостью. Кажется, что уже и не важно, что было или что будет. Наруто здесь, на его руках, дышит и это главное. Так и хочется ему сейчас прошептать: «Я уже здесь, все будет хорошо».              Гай связывается через рацию, встроенную в наушник, и запрашивает подкрепление, озвучивая их примерное местоположение. Сами же строятся так, чтобы обезопасить «груз» — Какаши окружают несколько шиноби и в таком порядке сопровождают по коридорам, а в более узких становятся спереди и сзади парами. Обычный конвой, чтобы на случай внезапной атаки Какаши и Наруто не задело первыми.              — Здесь кто-то из Учих еще есть? — спрашивает Какаши у Гая, шедшего впереди.              — Насколько нам известно, кроме Итачи здесь находится Саске, — отвечает Майто.              — Я слышал от наемников, что Мадара должен быть здесь… Или нет?              — Дезинформация. Он бы не стал так рисковать. К тому же они специально сбили нас со следа, когда разделили тебя и пацана. Про лабораторию мы узнали от анонима, который послал нам координаты. Я так понимаю, это был Итачи. Так получается… Двойной агент, да?              Какаши кивает, точно уверенный в этом. И каждую минуту проверяет парня. Тот еще не очнулся. Какаши начинает переживать. Он был без сознания еще до наркоза? Что же с ним делали…              Пальцы чуть крепче сжимают открытую кожу ног и плеча. Ощущать его тактильно… Даже не верится, что он невредим — в какой-то степени — и наконец-то будет в безопасности. Все события этого дня и часы, проведенные в подвале, будто испаряются, и растягивается только этот момент встречи. Будто все, что было «до» прошло так быстро, и Какаши уже не помнит некоторые детали.              По объяснениям Гая, «Лист» уже блокировал главные выходы. Про Карин Хатаке тоже не забыл спросить — с ней занимаются медики. Прямо гора с плеч. Только теперь осталось выйти из этой.              Они выходят в более широкий коридор, наверное, около центральный. На каждом «перекрестке» вперед выходит пара шиноби и оценивает обстановку. Чисто — идут вперед. Хотя с Гаем связывались другие группы, которые зачищали те или иные части лаборатории, и становится понятно, почему коридоры пустеют. Поэтому шли они без остановок.              Однако стоит повернуть их группе за угол, в коридор с несколькими кабинетами, которые они проверяли, как несколько шиноби шевелятся, одновременно поднимают оружие. Хатаке все телом напрягается, прячась за спинами бывших коллег, и выглядывая через плечо одного из них, он наблюдает за еще одной группой. Свои. Должно быть, то самое подкрепление. Какаши оборачивается к Гаю, и тот молча утвердительно кивает, придерживая пальцем наушник. Воздух, задержавшийся в легких во время секундой суеты, выходит с шумным вздохом.              Две группы уже более уверенным шагом — до этого шли медленно, всегда держа оружие наготове — идут друг к другу по коридору. Какаши уже различает лица — оказывается, это группа Куренай Юхи. И сердце колит острой иглой — он вспоминает Рин. Еще одна тяжелая ноша, которая будет с ним всю жизнь, терзать его кошмарами по ночам, снова он будет слушать завывания совести и ненавидеть себя еще сильнее. Только Наруто, наверное, сможет его отвлечь. Только он, возможно, спасет его от угнетающих мыслей.              Но…              Сейчас они все мигом выветриваются. Сейчас, когда двери белоснежного коридора, в котором две группы должны были вот-вот объединиться, бесшумно открываются. И словно из этих самых стен, что скрывали за собой такую напасть, показываются по несколько автоматов и короткостволов на каждую дверь. И направлены они на обе стороны.              Никто в первые секунды и не понял, что происходит. Все случается в один миг и это застает их врасплох. Только когда передние ряды тут же пали, вторые и за ними последующие уже открыли огонь по «невидимкам». Те, кто прячется в кабинетах, показывают только огнестрелы да иногда часть головы, чтобы видеть, куда целиться. Но стреляют все равно в разнобой.              Какаши не успевает что-то сказать или подумать, лишь сердце опережает его, отбивая бешеный, сильный ритм. Он по инерции разворачивается, но его уже что-то толкает назад, и так сильно, будто молотком со всей дури, а потом тянут за плечо, и Хатаке еле удерживает равновесие, перебирая ногами с Наруто на руках. Гай тянет его за собой, за угол, из-за которого они выходили, и практически бросает в сторону, а сам прячется за противоположным углом. Снова эта оглушающая какофония, снова от стен отлетают куски белой плитки, поднимается пыль, взрываются лампы со звонким треском. За углом падают или свои, или чужие, уже не разобрать в этой суматохе. Какаши прислоняется к стене, чувствуя как немеет нога, и опускает взгляд.              Проклятье…              — Какаши! — слышит он встревоженный бас Майто. — Уходи в те комнаты! Скорее! — и машет рукой куда-то в сторону Какаши. А тот, словно только опомнившись, первым делом обегает взглядом тело Наруто на наличие ран. Но синий халат окрашен только маленькими капельками чужой крови, но его собственного кровотечения он не замечает. И когда он хочет оторваться от стены и двинуться с ним к ближайшей двери, он скользит взглядом дальше, встречаясь с широко распахнутыми голубыми глазами. В них так и плещется страх и непонимание. Они мечутся по лицу Хатаке, который даже не сразу замечает, как мальчишеские пальцы крепко-крепко сжимают край бронежилета.              Очнулся.              — Идти можешь?              Тот заторможено кивает. Какаши ставит его на пол и подталкивает по направлению к двери, только идет он еле-еле, опираясь рукой о стену. Хатаке же прихрамывает, морщится от ужасной боли. Да еще и бок саднит. Кто-то из шиноби, наверное, ударил его локтем, когда началась эта кровавая перестрелка. И так болит, что вздохнуть тяжело.              Устройство, глаз, сканирование — и толстая дверь отъезжает в сторону. Первым Хатаке пропускает Наруто, и потом уже заходит сам. Обернувшись напоследок, он встречается взглядом с Гаем, к которому успели подойти несколько раненых из его же группы. А потом хлопок, а за ним щелчок — и Какаши с Наруто с этого момента заперты в комнате вдвоем.              Со стоном скатившись по стене спиной, Хатаке, сбросив с себя ножны с катаной, оседает на пол, уже не в силах опираться на больную ногу. Наруто как-то неуклюже подползает к нему и садится рядом. Его перепуганный взгляд приковывается к ноге, а точнее икре, штанина на которой вся пропитывается кровью.              — Наруто… — хрипло зовет его Какаши, слегка дрожащими пальцами отстегивая ремешки бронежилета. Неприятное ощущение мокрой теплоты не дает ему покоя. — Ты как? Ты не ранен? Ничего не болит?              Светлые брови сводятся вместе, лицо принимает жалобное выражение. Парень молча качает головой и поднимает глаза.              — В-вы…              — Со мной все будет в порядке, — успокаивает его Какаши, расправляясь, наконец, с ремешками и откладывая в сторону бронежилет. И вдруг дыхание спирает — такая резкая боль вспыхивает где-то сбоку, в груди. Нарастающая, она волнами прожигает кожу, мышцы. Он опускает голову, и перед глазами появляются пятна — настолько сильно жжется в правом боку. И тут его пробирает мелкая дрожь, внутри, где-то в животе страх вмиг обдает все холодом.              Пуля. Еще одна.              Никто его не толкал. Это пробили бронежилет. Точнее пуля почти не задела его, а попала в открытый около подмышечный участок.              — Твою ж… — выдыхает Хатаке, прижимая рукой место, откуда уже прилично льется кровь. Скорее всего, попали в печень. А может пробили ребро. Светлая футболка быстро промокает горячей темно-алой жидкостью, как и рука, которая окрашивается в такой же цвет при первом касании. Больно. Нестерпимо больно. Так вот почему… так тяжело дышать…              — Какаши-сан! — звучит на грани крика.              — Спокойно, — Какаши берет его чистой ладонью за плечо, другой пережимая образовавшееся отверстие, из которого не перестает идти кровь. Но лишнее движение приносит новую порцию жгущей боли, и Хатаке еле подавляет стон в мычании. — Просто… пуля. Не первый раз получаю. Справлюсь…              Ироничный смешок так и просится сорваться с губ. Но он должен успокоить Наруто. Только… что-то ему это плохо дается.              — Как я… Я могу… как-то помочь? — голубые глаза блестят, а дрожащие руки боятся притронуться к ране без разрешения. Наруто придвигается ближе, — Ч-что я могу сделать? Не молчите!              Какаши же обводит взглядом комнату, в которой они остались закрыты. Пусто. Абсолютно. Будто это место давно забросили и не оставили ничего, даже чертовых половых тряпок. Одна мебель — столы да шкафы, обмотанные паутиной. Наверно, не часто пользовались этой лабораторией. Или только определенным крылом.              — Пожалуйста, я хочу!..              — Ничем ты не поможешь.              — Но Какаши-сан!.. — всхлипывает Наруто. И потом вздрагивает, когда периодичные выстрелы слышатся ближе, но все еще за стеной. Он с нескрываемым страхом косится на дверь, когда пальба чуть стихает. И оборачивается снова на Какаши, который чуть сильнее сжимает его плечо.       — Там… они? — севшим голосом спрашивает парень.              — И наши.              Даже говорить тяжело. С каждым вдохом боль накатывает острее, терпеть ее одна мука. К тому же и нога добавляла больше страданий.              Наруто совсем поник. Не отрывает взгляда от устрашающей раны, из-за которой мурашки не сходят с кожи. Губы плотно сжимаются, глаза блестят, но парень, чувствуя это, промаргивается. Мужская рука все еще сжимает мальчишеское плечо и так боится отпустить…              Какаши готов выть от боли. Пуля, как раскаленный гвоздь, дарит такое яркое и острое жжение, что невольно его пальцы сильнее сжимают чужую кожу. И естественно, Наруто это чувствует и замечает.              — Ну зачем же… — шепчет он с хрипотцой. — Вы пошли за мной… Теперь Вы… из-за меня… Опять из-за меня…              Он замолкает, когда Какаши, преодолевая боль, поднимает руку выше и кладет ладонь на щеку. Поглаживает большим пальцем их, по линии полосок-шрамов. Тот поднимает взгляд, до этого так боясь заглянуть в темные глаза, чьи зрачки были расширены. Отмечает, с удивлением, что один из них красный, прямо как у Учих. Ему интересно, откуда он его получил, но сейчас это явно неподходящий вопрос, который он мог бы задать.              Все так быстро происходит. Какаши еще не до конца понимает, что с ним станет. Мыслями он остановился где-то там, на том моменте, когда был безумно рад найти Наруто. И не прошло и десяти минут, как он лежит, умирает от кровотечения и — господи — ничего не может сделать. Теперь он действительно бесполезен. О какой защите речь? О каком спасении?              Почему именно перед ним, почти на его руках?              Страх смерти подступает ближе, когда лицо Наруто уже плывет перед глазами и сознание накрывает сонливостью. Только безумная, не щадящая боль свербит ему бок и дает понять, что он еще здесь, в богами забытой лаборатории. Про отключение чувств уже можно давно забыть. Перед Наруто Хатаке открывается полностью и пропитывается каждой эмоцией.       Ему страшно.              И он понял наконец, что давало ему сил все это время. Не отключение чувств двигало им. Вовсе не хладнокровие и полное безразличие к чужой боли заставляло его идти вперед, напролом. Только одна мысль. Одна и самая ценная, что когда-либо была за всю его жизнь.              Спасти Наруто любой ценой.              И он уже заплатил самую высокую, что была.              Во рту и горле сушит, очень хочется пить. Сердце, будто не справляясь, бьется и бьется, перекачивая кровь. А та, что покидает его тело через рану, еле затыкается ладонью. И боль. Боль, боль, боль. Она глушит его мысли. Но некоторые ему нужно произнести вслух. Правда, не все успеет.              — Наруто… — он притягивает его лицо к себе поближе и говорит почти шепотом, не в силах повышать голос. — В шкафу в нашей спальне… Двойное дно… Там конверт… Заберешь его. Он твой…              Наруто мотает быстро головой, удерживая ладонь Какаши на своей щеке.              — Мы вернемся туда вместе… Мы вернемся…              — И возьми мой пистолет… — вперемешку с короткими вздохами, Какаши продолжает, пытаясь не слушать слова Наруто. Они и так режут без ножа. — Если зайдут сразу — это Учихи. Наши это Майто Гай или Асума Сарутоби. Они представятся, мы это обговорили… Еще Итачи, он…              — Какаши-сан, Вы же будете со мной, зачем Вы мне это говорите…              В его глазах — таких ярко-голубых, боже… — вопрос, на который Какаши не хочет отвечать. Просто потому что его не будут слушать.              — Ты уйдешь без меня, Наруто.              — Ч-что?..              Парень заглядывает с эти темные глаза, с полуопущенными веками. Из-за этого бледное лицо приобретает еще больший сонливый вид. Так больно смотреть, как он мучается…              — Ты должен спастись…              — Я без Вас никуда не уйду!              — Нару…              — Нет! — практически вскрикивает он, не заботясь о том, слышно ли их в коридоре или нет. Сейчас самое главное — помочь Какаши. И никакие Учихи не должны вообще прикасаться к ним. Сейчас для Наруто существует только Какаши и никто больше.              Уже непонятно, дышит ли так Какаши, или снова слетает с губ усталый вздох.              — Ну почему ты меня не слушаешься…              Наруто опускает голову, не сдерживая щиплящие слезы. Жмурится сильно-сильно, чтобы несколько слезинок уже упали на его колени и пропитали ткань.              — Потому что люблю Вас и не брошу, даттебаё!!!              Господи.               Он же был прав. Был, конечно был, и какого черта он не слушал свою совесть… А именно в том, что сможет причинить Наруто боль, если ответит на его чувства. И будет она сильнее той, что мучает его в боку и ноге вместе взятые. Какаши подозревал, что все может закончиться именно так, с учиховскими пулями в теле…              И он старается не нагнетать и не обманывать самого себя. Сам же чувствует, как становится холоднее…             

Ты слишком испуганно на меня смотришь…

             Крови так много… Уже голова кружится, мысли теряются и вытекают куда-то вместе с алой жидкостью. Какаши устает сидеть и подается вперед, прислоняясь губами к чужой скуле. Обхватив ладонью затылок, он оставляет длительный поцелуй. И Наруто чуть не давится воздухом — его губы холоднее, чем обычно.              Выдохнув измученно прямо в его ушко, дернувшееся от теплого вздоха, он обессилено утыкается в район ключицы, почти наваливаясь всем телом, пряча слезящиеся глаза. Рука опускается на мальчишеское бедро, слегка сжимает его, насколько хватает сил.              Наверно, проходит уже достаточно времени, чтобы там, снаружи, все улеглось. Какаши это не контролирует. Время не контролирует. И не осмысляет. И Наруто совершенно не знает, что сказать, и этим убивается. Лишь одной рукой помогает прижимать к телу широкую мужскую, ту, которая перекрывает рану. И Хатаке иногда слышит, как шмыгают носом прямо под ухом.             

Intro — C418

                   Как бы не наговорить бредовых, не связанных мыслей…              — Наруто… — слышится хриплое.       Парень тут же обращается в слух, внимательно и напряжено вслушиваясь в очень тихий голос. До боли тихий. И такой уставший, из-за чего новые слезы уже льются по полосатым щекам.       — Прости… меня… — еле шепчет Какаши, на каждое слово вздыхая и делая мучительную паузу. — Я не смог полностью… тебя защитить… И спасти…              — Ч-что Вы такое говорите?! — тараторит Наруто, уже не в силах унять дрожь. — В-вы столько сделали для меня!.. П-пожалуйста, н-не напрягайтесь, я-я сейчас п-позову на помощь, з-за нами должны сейчас прийти! Не говорите так, будто…       Его речь останавливает слабое движение окровавленной, бледной руки, что вдруг сжимает ткань его халата и тянет на себя, привлекая внимание. Только позже Наруто с ужасом осознает, что рана вновь открыта.              — Я не говорил, но… До встречи с тобой мне было… очень… тяжело… Морально… наверное…              Наруто ловит каждое сиплое, тихое слово, которое бормочет Какаши ему в плечо. И он совсем не хочет, чтобы тот переставал говорить.              — И я не думал, что могу так думать… и чувствовать…              Голубые глаза мечутся от стены до стены, видя только слегка размытую картинку. Парень молчит, с каждой паузой ожидая продолжение.              — …когда встретил тебя.              — И я… — наконец выдавливает из себя хоть что-то Наруто. — Я тоже не з-знал… — он давит судорожный вздох. — Ну правда… Давайте я п-позову кого-нибудь?              — И знаешь… я рад, что… ты рядом, — парень, прерывисто всхлипнув, откровенно тихо скулит после этих слов. Он слышит, как голос мужчины знакомо ломается, и парня передергивает. — Наруто… для меня… это тоже были… лучшие… две недели… в жизни…              — Н-ну пожалуйста, не говорите так! — хнычет парень, всё ещё в панике перекрывая эту ужасную дыру в теле, из которой течет кровь, в конец пачкая всю одежду и кожу обоих. — М-мы… У нас ещ-ще б-будет мн-ного недель впереди! Даже месяцы! Годы! Слышите?! И м-мы поед… поедем на море, да! Помните, В-вы говорили, ч-чт-то покажите мне его?! А к-как же я увижу его без Вас?              Воздух напрочь отказывается поступать в лёгкие, когда на груди больше не ощущается слабая хватка мужских пальцев. Пальцев, которые сейчас обессилено проводят самыми кончиками по животу, падая на пол.       — Какаши-сан? — тихо лепечет Наруто ломающимся голосом. И весь вздрагивает, когда Какаши начинает съезжать спиной по стенке, наваливаясь на бок. — Ч-что с Вами, Какаши-сан?!       Он перехватывает Хатаке, наваливая его тело на себя, одной рукой придерживая за плечо, а другой ища на шее пульс. И каждый раз ищет новое положение, не находя его или думая, что это трясутся его руки. Так сильно, что он ничего не может с этим поделать.              — Какаши-сан?.. Скажите что-нибудь, не молчите, пожалуйста… Ну пожалуйста…       Но он ничего не чувствует. И с каждой пройденной секундой воздух покидает легкие.       — Какаши?..              Наруто сдерживает себя, совершенно не веря в эту безумную, бессмысленную мысль, которая тут же выстреливает у него в голове. Отрекается от нее, боится, как дикий зверь огня.       Лицом прижавшись к насквозь пропитанной кровью футболке в районе груди и живота, он до боли жмурится, обхватывая Какаши обеими руками. Покачивается, сам не зная, кого пытаясь этим успокоить. Срывается в дыхании, чувствует, как паническая атака активно наступает. Наруто проговаривает прямо в плечо мужчине, как молитву, повторяя одну и ту же фразу:       — Не бросай меня, не бросай меня, не бросай меня…       Для Наруто время исчезает, и он уже не понимает, что говорит. Слова вылетают с губ на автомате, ещё до конца не обработанные на их смысл разумом.       — Не бросай, не бросай…       Громкий всхлип эхом отдается от голых стен, когда парень чувствует, как полностью обмякает чужое тело. Наруто начинает трясти. Так сильно, будто при лихорадке. В голове происходит тоже самое.             

Да этого же не может быть…       

Только не с ним…

      

Только не так…       

Какаши не может…       

Он поклялся…

             Пальцы с настоящим остервенением впиваются в чужую спину, вдавливая чужое тело в собственное. Воздух медленно заполняет лёгкие, пока его не становится достаточно. Он не кричит, не воет. Он орет. Так, что на последних буквах в словах голос начинает сипеть:       — У-А-А-А, НУ ПОЖАЛУЙСТА! НЕ УМИРА-А-АЙ! НЕ БРОСАЙ МЕНЯ, УМОЛЯЮ! КТО-НИБУДЬ, ПОМОГИТЕ! ПОМОГИТЕ ЕМУ, ОН УМИРАЕТ! ПОЖАЛУЙСТА, НУ КТО-НИБУДЬ!              Кто-то же должен его услышать? Кто-то же должен спасти их? Где эти «наши»? Где они?              — Какаши, он!.. О-он… У-А-А!..              Наруто пытается вместе с Какаши, который уже полностью повис на нем, сдвинуться с места. Тяжелый. Для обессилевшего и потерянного в чувствах Наруто он невероятно тяжелый. Он может только положить его на спину, и наблюдать, как абсолютно расслабленные, неконтролируемые руки шлепаются об плитку. Еще и глаза закрыты. Открой же… Прямо сейчас, давай…              Охваченная тремором рука зачесывают серебристую, обляпанную капельками крови челку. Пальцы скользят по такой холодной коже скул и щек. Другая рука в каких-то призрачных надеждах придавливает рану, елозя по кровавой ткани. И он снова пытается найти пульс.              — Скажи что-нибудь… — он еле вздыхает — легкие будто противятся, не разрешают ему говорить. — Скажи, пожалуйста!.. НУ ПОЖАЛУЙСТА!.. КАКАШИ, ПОЖАЛУЙСТА!              Плач переступает грань, превращается в хриплое рыдание. С протяжным, громким вздохом его лоб ложиться на грудь. Он не чувствует, чтобы тот дышал. А если и дышит, то, наверное, невероятно медленно и незаметно.              Наруто надеется на это.              — Все будет хорошо, слышишь! Пожалуйста, очнись, умоляю тебя! — он обеими рукам трясет его за туловище. Сам уже не понимает, что творит. Слова сами вылетает из глотки. — НУ ПОЧЕМУ ТЫ НЕ РЕАГИРУЕШЬ?! ВСТАВА-А-АЙ!!!              Смотрит — а глаза закрыты.              Какаши ведь его уже не слышит? Не слышит, правда?..              Внезапно замерев, Наруто пытается переварить осознанное. И что-то… всё никак…              Сев на пятки, держась уже двумя руками за край темно-красной футболки, он пустым взглядом впивается в спящее лицо. Именно спящее — ни одна мысль не поворачивается, чтобы сказать иначе. Он спит, да. Просто уснул…       

Да что ты несешь…

      Не будь наивным.              Он же знал. Знал, что так будет. Он боялся надеяться. Боялся, что будет как тогда, с Конохамару. Но это еще хуже. Еще больнее.              Почему он в конце концов остается один?              Голоса за дверью глухие, слышны будто через толстый слой стекла. Только вот Наруто вообще их не слышит. Его руки крепко держат одну мужскую, пытаются согреть такую холодную кожу. И не отпустят. Ни за что не отпустят.              Он не смеет поднять взгляд, когда дверь отворяется. Когда входит кто-то, обходя его со спины. Ему кажется, что если он сдвинется с места, случится что-то страшное. Вдруг, Какаши не проснется, если его не будет рядом? Если он перестанет смотреть на него? Вдруг он исчезнет, стоит отвести взгляд?              Но его подхватывают под подмышки. И только когда начинают оттаскивать, он, словно очнувшись от транса, пытается сопротивляться, вопя:              — НЕТ! НЕ-ЕТ, Я НЕ УЙДУ, НЕ УЙДУ! ПОМОГИТЕ ЕМУ! ПОЖАЛУЙСТА! ОН УМИРАЕТ!              — Идем! На выход!              — КАКАШИ!..              Он дергается, выворачивая руки и пытаясь вылезти из железной хватки. Но все как-то заторможено, словно в замедленной съемке. Тело не слушается. Злость поддает силы, но их так мало, что только на неуклюжее мельтешение и хватает. Подходит какой-то второй человек в форме и Наруто уже могут легко вынести и вытолкать в коридор. Успевает он только заметить знакомое безэмоциональное лицо Итачи-сана, который заходит в комнату и тут же опускается на колени рядом с Какаши. Что происходит дальше, Наруто уже не видит, его почти несут по коридору, к какому-то рослому мужчине с короткой черноволосой стрижкой. Тот, вроде бы, что-то у него спрашивает, да только Наруто пропускает это мимо ушей. Босые ноги его касаются ледяного пола и почему-то скользят по какой-то мерзкой на ощупь слизи.              И он проклинает себя за то, что решается опустить глаза.              Потому что это небрежные красные мазки крови остаются после его шагов. Густые, но ярко алые на светлом полу. Он поднимает руки, насколько ему позволяют два держащих его человека, и цепенеет. Полностью, от кончиков пальцев до начала кисти — в крови.             

В его крови.

             Организм дает сбой. Не выдерживает. Стресс давит, пропитывается в каждой клеточке тела. Горло сдавливает, пусть Наруто и пытается пресечь это. Но проигрывает своему же телу — его выворачивает наизнанку. Его тактично наклоняют ниже, но Наруто плевать на эту «заботу».              Он отторгает те ужасные мысли, которые остаются в его голове и звенят ежесекундно одной фразой. Он отторгает и его тело тоже. Он не справляется. Хочется кричать.              И он кричит.       

      ***

             Наруто никогда не был в таких местах. Таких, где царила давящая тишина, которая была неприятна настолько, что выбрать было сложно: нарушить или продолжать поддерживать ее? Таких, где земля кажется холодной даже в летний жаркий день. Таких, где повсюду были рассыпаны надгробия из гранита с выгравированными на них именами усопших.              Здесь было невыносимо находиться. Просто жутко и тягостно. Как и осознавать, что здесь в урнах покоится прах множества людей, которые когда-то были живы, общались с другими людьми, веселились, плакали… Были живы.              Он приезжает на кладбище сразу, когда врачи дают добро после операции — чип-карту — пропади пропадом это проклятая вещь — благополучно вытащили. Правда, пришлось чуть меньше недели полежать в больнице. Его таскали на обследования, даже натравили этих психотерапевтов — «Листу» чрезвычайно срочно была необходима любая информация об Учихах. Но что такого важного мог им сказать мальчик из борделя?              Над ним сжалились — на время — и, что было для парня удивительно, заступились. Наруто даже запомнил имя заступника — Джирайя. Он выступал в его защиту, пререкался с Пятым Директором «Листа» — некая молоденькая на вид светловолосая дамочка. Цунаде, кажется. И этот старик возмущался, что ребенка уже так напрягают, хотя ему не успели дать заслуженный отдых. Особенно его горлу — голос он сорвал и говорил пока только шепотом.              Джирайя был подозрительно добр и учтив — Наруто это напрягало и вводило в ступор. Он не пытался его разговорить как те, из «Листа», а чаще сам что-то рассказывал и редко спрашивал о чем-нибудь парня. И то, задавал вопросы, которые не затрагивали болезненные темы. Он все эти дни посещал его, представился крестным — вот это Наруто немного не понял, но и переспрашивать было как-то неохота — и другом его семьи. А вот здесь Узумаки уже обострил свое внимание.              Откровенно говоря, ему было в тягость общаться сейчас с кем-то. Однако стоило ему остаться наедине, как слезы сами наворачивались на глаза, и он просто лежал и вдуплял в потолок, пока мокрая, выплаканная горечь стекала по щекам, в уши. Глаза красные, опухли от слез каждый день. Он не давал им покоя. А больше ему делать было и нечего — из палаты запрещали выходить, даже охрану около дверей поставили. Но кому он уже такой — пустышка — нужен? Значит, чтобы он просто сам не сбежал. Поэтому он и не знал, что происходит снаружи. И никто из тех, кто его посещал — медсестры, врачи, какие-то шиноби с высшими званиями и должностями — никто будто не видел, как его душа раскалывалась на части. Это никак не задевало Наруто, но даже такое вежливое общение с ним поражало. Это было дико. И он был диким. И Джирайя это прекрасно замечал. И, наверное, он и пытался вытащить парня из ямы, в которую тот сам себя закапывал самобичеванием и мрачными, гнетущими мыслями.              И в один день тот рассказал о похоронах.              Старался зайти на эту тему издалека, ненавязчиво, только намекнув. Наруто сразу просек и отказался. Он имел примерное представление об этом. И ему совсем не хотелось присутствовать на такой церемонии. Со слов Джирайи он понял, что хоронили всех, кто погиб тогда. Ему было страшно идти на такое первый раз. Да и сил тащится куда-то не было. Он банально не мог встать с кровати, хотя ему и говорили после операции побольше ходить. Казалось, всю жизненную энергию из него высасывали совсем не радужные мысли.              Еще никогда ему так не хотелось умереть.              Но несколько незаконченных дел держали его в узде. И первое из них было кладбище.              Он поехал туда без конвоя, только с Джирайей, и только на машине Джирайи. Привез его в это тихое и тоскливое место. Наруто почему-то сразу прочувствовал атмосферу неизбежности. Перед смертью.              И только они зашли на территорию кладбища, как ноги наливаются свинцом, отказываются идти. И он плетется за почти двухметровым мужчиной с длинными белоснежным хвостом так медленно, что Джирайе приходилось его ждать. Но он и слова не сказал.              Наруто как-то слышал, что на могилы что-то приносят и оставляют, и он сам, проходя мимо нескольких видел еду, напитки, вещи или просто цветы. Но ничего он с собой не брал и почему-то не попросил Джирайю купить что-то из этого. И от того ему было жутко стыдно. Пришел с пустыми руками. Идиот.              Когда они дошли до нужной могилы, Наруто не мог поднять взгляд. Что-то физически не давало ему это сделать. Было невыносимо больно смотреть на иероглифы, выгравированные на мраморной плите, на свежие цветы, которые кто-то приносил. Ему страшно вспоминать, какое имя здесь написано, хотя мозг любезно помогает ему, подсказывая.              И вот, остановившись перед одной из множества могил, он просто не знает, что делать. Взгляд приковывается к ботинкам, и подниматься не собирается. Джирайя стоит где-то позади него, и Наруто словно может ощутить его взгляд, пропитанный сожалением.              Так проходит минут пять. Очень долгих минут. Узумаки по какой-то причине чувствует себя неловко. Просто стоять. Может нужно еще что-то сделать?..              Тут ни Джирайя, ни даже сам Наруто не ожидают, что он удумал — ноги сами подкашиваются, сгибаются в коленях, которыми он падает в мокрый снег. Прямо перед надгробием. Руки выставляет вперед, и лбом прислоняется прямо к земле. Так, еще при Учихах, его учили просить прощения. И никак иначе. Только приклонив голову.              — Простите меня, простите, простите…              По телу проходит дрожь, глаза щиплет. Голосовые связки, еще не до конца восстановившиеся, саднят, а в глотке появляется тугой ком. Но парень через силу сглатывает его, не обращая внимания на боль, и продолжает дальше шептать слова, которые недостоин, кажется, произносить. В любом случае, Наруто решил для себя, что должен говорить их до конца своих дней. А станет немым — будет их записывать. Ослепнет или лишится рук — забьет этими мыслями себе голову.              Когда ритуал раскаяния завершается, Наруто встает и почти не отряхивается — только с челки стирает прилипший снег. И уже более быстрым шагом уходит прочь, вместе с Джирайей возвращаясь к машине. Тот, не сказав ни слова, садится за руль, заводит автомобиль и почему-то не трогается с места.              — Пока у нас есть время до твоих очередных процедур в больнице, может… Ты хочешь еще куда-нибудь заехать?              Наруто задумчиво прикусывает губу. Есть еще одно место, о котором он думает каждый день и каждую свободную минуту. Но…              — Знаешь, — вдруг оживляется Джирайя. — Мы-то можем съездить куда угодно. В городе много чего, где можно прогуляться. Если хочешь, конечно. А то в этой палате ты совсем зачахнешь. В трех часах езды вообще есть море. Оно и зимой красивое, видел когда-нибудь? Говорят, морской воздух полезен для здоровья. А тебе так то…              — Я никуда без него не поеду, — сухо чеканит Наруто, вмиг помрачнев после слов мужчины и отвернувшись к окну. Горло вновь напоминает о себе, и он сглатывает, ощущая дискомфорт. Джирайя мысленно ругает себя. Надавил. Скорее всего, на больное.              — Значит, хочешь вернуться в больницу? — более спокойно спрашивает он.              То ли специально, то ли правда так серьезно Наруто все же задумывается. Он молчит и не может совладать со своими желаниями. И страхами.              Хотя ему больше и некуда идти. Так что…              — Мы можем… заехать в квартиру Какаши?             

***

             Джирайя остается ждать его в прихожей, что Наруто приятно радует — не будет нависать над ним и пристально следить. А так, один, никем не подгоняемый, он сможет спокойно найти конверт.              Конверт.              Наруто с того самого дня только и думал, что о конверте. То, что Какаши отдельно упомянул о нем, уже что-то значило. Да вот только…              Он так боялся узнать, что в нем.              И бессонными ночами он пытался представить. Да только фантазия совсем у него не работала.              Сам он весь горит желанием узнать, что лежит в конверте. И такое же желание, противоположное, напирает на первое, оттесняя его. А что если там… Да даже представить невозможно. Записка? Деньги? Что можно положить в конверт и вспомнить о нем в самый последний момент?              Все-таки первое желание перевешивает. Босые пятки часто и гулко постукивают по полу, когда он ускоряет шаг. Но видя уже перед собой дверь, тушуется, сбавляет темп. Идет медленнее, оттягивая момент истины.              И еще рука дрожит, стоит ей нависнуть над ручкой. Он понимает, сколько воспоминаний осталось в этой комнате… Наруто ведь еле проходит мимо зала и кухни — если бы задержался там, наверняка впал бы в истерику, а не предался чему-то позитивному. Проходит мимо, как зашуганный — прикрывая лицо ладошкой, чтобы взгляд случайно не скользнул на знакомый диван и очертания кухонного стола.              А тут дверь боится открыть. Но, сильно зажмурившись, он нажимает на ручку и резким движением открывает.              Но здесь… Ничего не изменилось. Все осталось таким, как было до их ухода. Кровать заправлена, вся мебель на местах, коробки с «прошлым» Какаши тоже, и даже пыль не тронута никем. Гитара стоит у стены, и Наруто поддается искушению — подходит и подушечками пальцев проводит по струнам. Как он скучал по этому бренчанию…              И все же... Шкаф. Наруто косится на него, как на врага, и не знает, как еще потянуть время. Но он уже в комнате, уже он стоит напротив шкафа и… Открывает дверцу. Внутри почти пусто, эта часть шкафа без полок, лишь один большой отдел. На дне осталась постиранная одежда, которую Какаши… мог бы дать Наруто на смену.              Присев на корточки, парень убирает ее в сторону и осматривает дно шкафа со всех сторон. Но никаких вспомогательных рычажков не находит. Ни кнопок, ничего.              И… как оно открывается?              Постучав костяшками по деревяшке, Наруто удостоверивается, что под ней точно пусто, воздух есть. Он стучит сильнее, уже кулаком, но ни каких процессов не происходит. Стучит еще раз. И еще. Как бы Джирайя на эти звуки не прибежал…              Все это время он тянул момент, а когда добрался до цели — ему просто не дают сделать последний шаг!              Наруто, продолжая бить деревянную поверхность кулаком, не обращая внимания на усиливающуюся боль, задумывается, видел ли он где-нибудь здесь что-то действительно тяжелое… Он уже преисполненный отчаяния надавливает на пластину, опираясь на руки всем телом, цепляет ногтями под самой стенкой, качает ее, но все без толку. Раздраконенный, он стукает последний раз кулаком так, что боль моментально отзывается в ребре ладони.              И пластина в этот момент отскакивает сама, подпираемая пружиной.              Несколько секунд он тупо смотрит на выходку этого куска мебели, после чего ныряет рукой в открывшийся ящичек, нащупывая что-то бумажное. В самой глотке сердце подпрыгивает, когда вытаскивает конверт.              И он сильно дрожит в его руках.              Пятясь назад, на кровать, он медленно садится на нее и также медленно и осторожно разворачивает конверт, доставая оттуда сложенную несколько раз бумажку, которую он тут же расправляет.              В глаза бросаются первые строчки, выведенные до боли знакомым аккуратным почерком:              «Наруто.       Не думал я, конечно, что мне придется учить тебя читать для того, чтобы ты прочитал такое жалкое письмо…»              Листок рывком откидывается в сторону, и после Наруто прячет лицо в ладонях, жадно вдыхая воздух. Пытается контролировать, но выходит паршиво. И только глубокими вдохами он приходит в себя, с опасением косясь на исписанный листок.              Не такое… он ожидал.              Хотя, возможно, это было… важным?              Зачем такое писать…              Почему-то Наруто хочется улыбаться. И только он пытается это сделать, как комок встает поперек горла. Дурак, дурак, дурак…              Звонким шлепком ладошек об обе щеки он пробуждает себя, и совсем не жалеет, что теперь кожа горит после удара. Он подбирает листок, который улетел на пол, и начинает сначала:              «Наруто.       Не думал я, конечно, что мне придется учить тебя читать для того, чтобы ты прочитал такое жалкое письмо, которое мне стукнуло написать, пока ты спишь. Ведь скоро нас заберет «Лист» и бояться нам нечего. Но меня мучает плохое предчувствие. Как бы с нами ничего не случилось по пути, как бы нас не застали врасплох Учихи… И я подумал, что если со мной что-то случится, то пусть я хоть оставлю тебе несколько слов, которые не успел еще сказать.       И если ты читаешь это, значит, меня уже нет в живых.       И если так и произошло, я думаю, ты понимаешь, почему я сначала не решился принять твои чувства. Именно поэтому. Связывать себя с кем-то такими чувствами, которые резко обрываются — очень больно. И я боялся ранить тебя. Тем, что больше не смогу быть рядом.       Но я пишу это не для того, чтобы тебя больше ввести в горе.       Я хочу, чтобы ты жил дальше. И ни в коем случае не винил себя ни в чем.       Если что, в «Листе» есть хорошие люди, которые помогут тебе подняться на ноги. Один ты не останешься, поверь мне. И, возможно, в будущем ты встретишь кого-то, с кем ты тоже захочешь создать семью. Это нормально. Я бы не хотел, чтобы ты был всю жизнь один. Так намного тяжелее, уж я-то точно знаю. Я жил так и это была тьма. Это была не жизнь, а существование. После АНБУ мне сложно было вновь войти в общество, и только спустя годы это начало получаться. Но я все равно оставался один.       Пока не встретил тебя.       Сейчас бы мне не залезть в далекие размышления, хотя я сам не до конца понял, как это получилось. Это прозвучит странно, но я вновь обрел чувства. Те самые, которые ты тоже ко мне испытываешь. И быть рядом с тобой — стало моим смыслом жизни.       Я клялся, что спасу тебя? Но первым это сделал ты. Ты спас меня, вытащил из апатичного ада и открыл второе дыхание.       Две недели? Прошло так мало, но почему-то ощущение, что я знал тебя всю жизнь (хотя, я еще помню тебя годовалым, ха). И мне было достаточно двух недель, чтобы понять, что я прожил их не зря.       Спасибо тебе.       Прошу, ради меня, иди дальше и не зацикливайся на прошлом, принимай его как опыт.              И еще. Съезди на море. Это тоже моя просьба. Ты полюбишь его, правда. Как я полюбил тебя».              Последние слова чуть не размазываются под слезинками, что стекали с покрасневших щек. Вытерев лицо в сгибе локтя, Наруто еще раз пробегается по последним строчкам.              Губы почему-то вздрагивают в слабой улыбке. Пальцы сминают листок чуть сильнее, и лбом утыкаются в него. С губ слетает тихое, хриплое, необдуманное:              — Дурак…