Семейные путы

Внутренний голос — это голос Джона. Он говорит мягко и успокаивающе. «Если бы не твои эксперименты, Шерлок», «как хорошо, что ты умеешь», «я был неправ». «Извини». Внутренний голос тяжело вздыхает и смотрит изнутри глаза в глаза, снизу вверх, растерянно улыбаясь. Пахнет домашней выпечкой и химикатами, дешевым шампунем, камином… полиролью для скрипки, немного — порохом. Железом? Скрипка. Скрипка — это поющее под его пальцами дерево, произведение искусства, рождающее стройные ряды звука. Правильные изгибы, нежная логика созидания. Скрипка — это порядок, когда он захочет, и хаос, когда он захочет. Если со скрипкой плохо обращаться, она, вероятнее всего, расстроится. Она… перестанет слушаться. На ней станет невозможно играть. Но она любит игры. Быть может, она покроется пылью? Но если продолжать терзать ее… она станет грязной. Она станет очень грязной. Она может треснуть тем глухим хрустом, с каким ломаются наши кости. Кость прочнее дерева. Почему ее так просто сломать. Ответ на этот вопрос где-то здесь, рядом, значит, нет смысла его задавать. Тот, кто рядом, не дает ответа на бессмысленные вопросы. Скрипка — не один лишь корпус. У скрипки есть струны. Струны, нервы. Чувствительные, трепетные нити. Они лопаются — один!.. другой!.. — наотмашь, и с каждым рывком в душе отдается фантомной болью боль измученного инструмента. Рядом подвывает измученная, вывернутая кишками наружу логика, но это ложь. Оплот логики действительно рядом, но он молчит и кишки его на месте. Это кто-то другой. Это воет кто-то другой. И внутренний голос негромко говорит: «Ты молодец, Шерлок». Он всегда называет его по имени. Он всегда оставляет ощущение старого свитера под щекой — под разбитой в кровь скулой. Старого свитера под щекой. Детали неважны. Дьявол в мелочах, и он улыбается. Потому что внутренний голос никогда не договаривает. Если разбирать детально. Он никогда не договаривает. «…ты бы давно сдох». Потому что Шерлок и без него понимает: он бы давно сдох, но его тело все еще подчиняется больному разуму, а разум вопит. И разум же в дальнем углу молча просит: живи. Шерлок захлебывается в потоках сознания, не видя, где свой, не зная, за какой нужно цепляться: за тот, что привык? за тот, что хочется? за тот, что труднее всего дается? Или это все один и тот же? Когда Шерлок не знает, знает кто-то другой. И если он молчит, значит… Скрипка визжит и гудит от боли, пока на ней, озлобленно гогоча, пытаются сыграть в четыре руки четыре армейских ботинка. Кажется, эта сюита — дело минувшего концерта. И он чуть не пропускает новый, но кто бы ему позволил. Он — первая скрипка, что-то догнивает на дне оркестровой ямы, а все билеты выкупил один человек. Люфт-пауза. Начали. Замах плети похож на вспорхнувшую с дерева птицу, на шелест кроны на ветру. Если не прислушиваться. Шерлок едва слышит. Где-то неподалеку журчит мирная река, и из-под его каблуков выпрыгивает шуршащая галька. Рэдберд носится по ней, распугивает редко попадающихся ящериц и счастливо улыбается собачьей улыбкой. Они с Джоном вместе подаются погладить подбежавшего к ногам пса и обмениваются теплыми взглядами. Джон выглядит излишне молодо. На его лице нет печати Афганистана, он просто хороший врач и хороший друг. Шерлок любит его всем сердцем и не трогает то странное, что работает между ними, потому что не знает — как? Это не тот механизм, в котором он может разобраться, и пока оно работает, Шерлок не станет трогать. Потому что единственный, кто знает то, чего не знает Шерлок, никогда ему не расскажет. Или это Шерлок не расскажет ему? Шерсть под руками чуть свалявшаяся. Редберда надо вычесать. Он беспорядочно лижет языком лицо, и в голове у Шерлока щелкает — взмокли виски и лоб, и горячий язык по ним словно наждачная бумага; пот струится с шеи на плечи, обнажившие мясо, и жжет, жжет нещадно, — Рэдберд! — а голая грудь продувается сквозняками, но это. Это речной ветер. Ветер с реки путается в его волосах, Джон говорит: — Все хорошо, Шерлок. Джон говорит: — Пойдем домой. Джон уверенным жестом берет его за руку. Рука у Джона почему-то холодная и обжигает полосой кольца, которого тот никогда не носил. — Пойдем домой, Шерлок. Мама волнуется. Это дует восточный ветер? Задувает все сильнее, под беззащитный нагой живот, по уставшим стопам, еле держащим тело… И боль возникает не от мысли — сама мысль о том, как он все еще держится на ногах, вспыхивает красным огнем, взвивается под горящие плечевые суставы и к немеюще-ноющим перетертым запястьям. От восточного ветра всегда слезятся глаза. Глубоко повесив голову, он как птица с перебитыми крыльями. Птица вспархивает с раскидистого дуба… Замах. Птица хрипло кричит. Удар. Крещендо. Апогей. Занавес. — Чей это крик, Шерлок? Майкрофт всегда любил задавать глупые вопросы, на которые не годились глупые ответы. Шерлок любит на них отвечать, потому что в реальности Майкрофт слишком много молчит. Он отвечает, не пытаясь разомкнуть губы, схваченные запекшейся коркой крови: — Крик? Не будь смешным, — он вынужден сделать паузу, когда горячий воздух выбивает из легких. — Это музыка. Рядом с братом тяжело, и на одном упрямстве удается вернуть себе самообладание. Ожог от его кольца расползается по ладони, по иссеченной плетью коже. Рука холодная, и это приятно. Губы давно разомкнуты. Кто-то точно кричал. Его бьют по рукам, будто знают, как заденет его самолюбие невозможность держать в руке смычок. Майкрофт раздраженно шлепает его по ладони. Кожу обжигает, ладонь холодная. — Не отвлекайся. Музыки здесь нет. Никто не любит сломанные скрипки, Шерлок. Его бьют по рукам, чтобы он больше не смел прикасаться к шприцу. Майкрофт как всегда не понимает. Но он знает то, чего Шерлок знать не хочет. При мощном взмахе крыльями птица роняет крохотные пуховые перышки, и они разбиваются о грязный заплеванный пол густыми каплями. В свете засаленной лампы они черные и бездонные, каждая из них. В каждой из них по темному отражению, и каждое отражение дрожит и истекает слюной. Слюна капает из безвольного рта, но этот рот принадлежит упрямцу. Разбитые губы говорят: — Ты любишь. И улыбаются. Это смешно, потому что Шерлок знает. — Ты любишь сломанные скрипки. Ты скупил все билеты на этот концерт и сидишь в первом ряду. Эта скрипка надрывается для тебя. И это смешно, ты знаешь? Майкрофт улыбается так, что внутренний голос исчезает. Исчезает запах стряпни и лосьона после бритья. Замолкает Рэдберд, сев у колодца, и в этот колодец Шерлок не посмотрит никогда, потому что иногда он не хочет знать то, что знает Майкрофт. Майкрофт улыбается и не разрешает выбирать. Как маленького, он уводит Шерлока за руку. Остается лишь эта улыбка и зажатая в чьей-то руке плеть. Рука крепко держит за шею, и полоса кольца холодит загривок. Ветер с реки шепчет: — У праву си, мој брате. Люблю. Тихо скулит Рэдберд. Джон держит его за холку и смотрит грустными глазами. Шерлок не смотрит на него в ответ. Замах — и все исчезает. Восточный ветер неумолим, и он сдувает все на своем пути.