And that and / И то, и другое...

      Скрипит старая дверца холодильника, пока Лигач в нем насуплено роется, а Матвей так и сидит понурой псиной, теснясь на табуреточке, да глазеет в пол. Комедия сырая и тухлая, как два вареных яйца на верхней полке, о которых Лигач давно позабыл.       – Чжек? – так тонко-тонко скрипит форточкой Лизаровский голос, чтобы не спугнуть. Но кого таким ты щас спугнешь, называется.       – А? – Лигач с вилкой в руках к тому оборачивается, дожевывая стылый пельмень.       – А у нас с тобой по-настоящему? – оленьи прожекторы светятся так ярко, хоть выколи себе этой же вилкой, х-гм... Лигач с трудом пережевывает майонезную массу да так и замирает.       – А ты как думаешь, Мить? – сухостью хрипит Чжека, воздуха побольше себе под майку набирая, а Лизаров оседает на краешек скатерки с уродливыми подсолнухами да так глаз и не смеет поднять.       Мужики о таком не ведают, бабы о таком трещат без умолку. Дело всегда поправимое, сплюнь раз, хряпни на два и доставай х... Г-хм. Но Лизаров не об этом глаза свои прожигает по полу, не о том все речи заводит опасные и руки прячет дрожащие. Яма роется глубже, Чжека сутулится ниже, а в межпозвонках холод мертвецкий задувает. Терять эту худую и сколоченную на двух ржавых гвоздях идиллию совсем не хочется. Лигач слабенько хряхтит от невесёлых мыслей, черепушку свою пора проветривать.       – Я уже не знаю, что и думать, Чжек.       – Дак много думаешь, Мить...хуйней страдаешь.       Обернуть скатертью, прижать к себе ближе да так и подохнуть за углом 23го. Ямку-то пацаны выкопают, в том сомнений ни у кого нет. Лигач дергается, как от левой, когда к нему так близко-близко Матвей подкрадывается, неловко цепляясь за потасканную майку, мнёт её пальцами своими да на большее так и не решается. Вилка в руках Лигача ебается на пол. Матвей тихонечко вздрагивает, но от Чжеки ни на шаг не отлипает.       – Чжек?       – А-а? – физиономия Лигача скашивается чуть вбок, то краснея раком, то бледнея покойником.       – Постели пока нам... – Матвей до пизды пацан шустрый. Едва тот очухивается от резкого чмока в измазанные губы, Лизарова уже и след простыл. Зажурчала тепленькая за стенкой, послышались быстрые шорохи да кряхтения. А Лигач, как парализованный, так и продолжил стоять столбом фонарным. Ну же блять срань-то какая!       Опочивальня до пизды тесная и скромная, из окон бьёт тусклым ночным светом, форточка приоткрыта, а Чжека запакован под старым одеялом, как в морге. Выплывает домашним, прилизанным от сырости, котом из коридора Лизаров, босыми ступнями шлёпая по холодному полу. В одних, стоило добавить, трусах.       – Чжек?.. – Матвей осторожненько так подкрадывается, присаживаясь на самый краешек однушки, сердце в груди колотит крышку гроба, а пальцы дрожат, как у припадошного.       Лигач косит под труп, разве что язык набок не высовывая, пот по ебалу рисуется красными пятнами, руки вдоль тела протянуты ниточками, вяжи по узлам и в сарай скидывай, чтоб остывал.       – Тут я, – чеканится железом, скрипит ржавчиной.       – Да это я вижу, – Матвей смеётся так легко и заливисто, ловко перепрыгивая через край. Лигач даже икнуть не успевает, как Лизаров оказывается у облезлой жёлтой стенки. – Повернись ко мне...Чжек.       Деревянными суставами, бешено колотящимся сердцем и горячим, как кипяток из чайника, телом Чжека тянется ближе к Матвею. Руки сами нашаривают нужные места, но Лизаров подсказками не брезгует, прекрасно понимая, что беспомощность взрослого мать его мужика берётся здесь не-без-ос-но-ва-тель-но. Чжека трусит. Трусит так волнительно и до пизды честно.       Дышит Лигач натужным паровозом, переводя свой запал в бестолковость нательных трений. Лизаров изворачивается тощей змеей, крутится вокруг да около, но завести старый трактор чёт всё не получается. Проблемы в нижних тылах совершенно никакой нет: боец готов, натаскан и измучен. Чжека, видно, – тоже, упираясь Матвею красноречивой шишкой. Лизаров по ней как раз пальцами своими елозит, дух весь по легким перехватывая. Вдруг Лигач напирает на него слишком смело и ловко, Матвея под себя размазывая тестом, да так и замирает.       – Мить, если че не так...       – Заебал ты пиздеть, Чжек! – Лизаров врезается в десна, как больной присасываясь к разобранному на мясные куски Лигачу.       Какая же блять сучья свобода трещит в позвонках! Руки касаются всего, чего они хотят, лезут, мать его, куда и как хотят, и это абсолютно взаимно. Матвей неприкрыто и волнующе стонет, гнётся напополам, изголяется всей душой и снова ластится крепче и ближе, пиявкой присасываясь к разодранной шее Чжеки. И если им прямо сейчас выпадет карта сгинуть в ту самую яму, Лизаров не отступится, крепче хватаясь за распаленного и такого родного ему человека! За своего, собранного из дворовых противоречий, двух полторашек пива и грязной майки. За своего, уставшего, потного и сварливого после двух ночных смен подряд. За своего и ничейного одновременно. За своего...

***

      Пару затрещин в лоб, жесткий комендантский и ненавистное: «Чтобы я больше такого от тебя не видел, Ень!» Н-да-а-а, прилетело так прилетело.       ...Младший Чонгуев не успевает сообразить, когда его бренное тело тащат куда-то вверх по подъезду, вокруг так темно-темно, руки тёплые, ноги обе левые, запинаются через каждый пролёт, его тревожат приятные воспоминания о поц... А дальше Ёня видит уже более трезво: перекошенное от злости лицо своего старшего брата на лестничной площадке, чувствует, как подобравшийся по струнке Хваров, перехватывает его одной рукой крепче, заваливая к себе на плечо.       ...Их словесную перебранку прекращает тихий и осторожный Енин всхлип, грубая ругань остаётся недосказанной, а пьяное недоразумение перекладывается в руки Юрки. И на том Саныч понимает своей башкой, что писать ему пора завещание на братков. Такой хуйни старший Чонгуев не стерпит. Как пить дать замочит при первом же удобном случае, за 25ым...       Ёня всё прекрасно помнит. Пожалуй, это главная причина его постоянно-временных теперь уже бессонниц. В голове целый рой мыслей, цепляются друг за друга ошалело, волосы растаскивая в разные стороны. Одна замудреннее другой. Но из всего клубка нервных шкетских переживаний страшнее лишь одно: он вряд ли увидит теперь Саныча...       По сердцу больной огонёк щекочет, та-а-ак щеко-о-о-очет. Натер мозоль до кровавых корок! Как же быть столь юному уму и столь неопытному телу в спокойствии? Младший Чонгуев взялся за этот вопрос крайне аккуратно, но основательно. Вывести на чистую воду Саныча он вполне сможет, да ведь главное его хоть глазком увидеть, хоть пальцем коснуться, чтобы подтвердить свои догадки. Ёня перечитал с три десятка стихов о любви, а так и не разобрался, как же это происходит, как же так получается. Так что же ему выпало?..       Живот не разбухает от бабочек, немыслимая глупость в голову не лезет, да и ладошки, кажется, не потеют. Да разве это можно списать на диагноз? Ёня не болен, Ёня совершенно здоров. Так отчего же так ноет его мальчишеское сердце, ломит хрупкие ребра, спирая по ночам дыхание. Чепуха ведь какая, правда.       Голос внутри него шепчет ласково и беззаботно: «Пьяный ты, Ёнь...» А ведь так и есть. Младший Чонгуев словно до сих пор не очнулся от этого навязчивого дурмана. Румянец щёк покрывает его ночью, усталость век по утрам. И это не заканчивается, покуда Ёня не отпускает себя, грозясь свалится на первой школьной переменке в обморок. Старший Чонгуев ведёт себя с ним строже обычного, а Ёня переживает. Переживает за обоих балбесов. Как же разобраться ему с этим теперь? Да и как же разорваться ему между ними...