Распахни ее крылья

На лице Йеннифэр появилась весьма красноречивая гримаса, дававшая ответ на вопрос о том, можно ли выходить за пределы Аретузы — во времена Тиссаи де Врие о таком даже грешно было думать, не то что спрашивать. На счастье Цири, Рита отнюдь не бывшая ректоресса, образом которой можно пугать не хуже страховидл с гравюр ведьмачьих учебников. С Ритой можно было договориться, по крайней мере, Йен могла. И была уверена, что сделает это, ведь хорошую учебу нужно чем-то поощрять. Однако, зная норовистый характер Цири, сначала следовало думать не о поощрениях. Голос девочки меняется, Йеннифэр искоса поглядывает на княжну, но та лишь опускает голову, и пепельные волосы скрывают лицо подопечной. Йен поджимает губы — чародейка предпочитала лишний раз не читать мысли Цири, потому что та не нарушает их договоренности о честности, искренности и открытости. Но на сей раз женщина видит необходимость заглянуть глубже высказанных вслух сомнений и страхов, чтобы понять, что разговор уже не повернет к обсуждению бабочек и цветочков. «Как я хочу, чтобы твои кошмары, Утенок, были подобны моим — обычным отражением пережитых ужасов войны. Но с тобой всё гораздо сложнее». Они с Цири не обсуждали во всех подробностях тему, не без причин заботившую всех вокруг. Потому что Йеннифэр и сама до конца не была уверена, что нащупала нужную нить, которая выведет к истине. Что-то Йен почерпнула из писем Геральта, на что-то указала Трисс, что-то сумела описать Нэннеке, а что-то волшебнице пришлось выискивать и уяснять самой, дабы не полагаться лишь на чужие слова. И несколько недель назад Йеннифэр постепенно начала давать девочке силу и обучать азам магии, и Цири всё это время крепко спала. Только вот несколько недель — совсем не показатель, ведь и в Каэр Морхене были перерывы от кошмаров. Поэтому Йен понимала страх девочки, поэтому сама по ночам, просыпаясь, вслушивалась в мерное дыхание подопечной, покуда ждала, когда отступят кошмары — её собственные, сотканные из воспоминаний о крови, криках, обезображенных трупах, и самый страшный о бесконечной пелене из темноты. В тарелке убавилось несколько ложек, но Йеннифэр отставляет похлебку на землю, туда же кладет книгу. Шуршит тяжелая плотная ткань подола, чародейка поднимается с места, делает несколько шагов, обходя вытянутые девичьи ноги. Йен садится по правую руку от Цири, кладет ладонь ей на левое плечо и притягивает к себе. — Только в балладах храбрые рыцари просят силу и испытания, но в действительности ни один здравомыслящий человек не станет искать на свою голову проблем. Никто не выбирает, с чем прийти в этот мир, Утенок. Ты не просила, но родилась с большой силой внутри себя. В тебе говорит магия, которую тебе нужно обуздать и научиться контролировать, за этим я здесь. Помнишь нашу первую встречу, Утенок? Когда ты смотрела на меня волком, небось подражая своим любимым ведьмакам. Тогда я назвала тебя кошкой, которую нужно встряхнуть за шкирку и которой надобно подпилить коготки. Помнишь, что я ещё тогда сказала? Что я не обучаю абы кого. В тоне чародейки, ставшим привычно звонким и хлестким, ироничным, слышалась насмешка — Йен с улыбкой вспоминала первые дни укрощения строптивой княжны. Дело ведь дошло до парализующего заклинания. Хорошо, что Нэннеке этого не видела. Йеннифэр мягко, но настойчиво, придерживая точеный девичий подбородок, заставила Цири посмотреть на неё — не так бесцеремонно, как сделала чародейка в тот день, не стесняясь первосвященницы. Йен вспоминает свой первый разговор с новой наставницей, с Тиссаей де Врие, тогда, будучи воспитанницей, она тоже плакала и страдала, но в отличие от Цири не из-за смерти других, а из-за неудавшейся собственной. — Я редко говорю о ком-то приятные вещи, кто-то считает, что я этого вовсе не умею и скорее откушу себе язык. Поэтому слушай внимательно, ибо это может быть первым и последним разом, когда Йеннифэр из Венгерберга не говорит гадости. Знаешь, почему послушницы вечно насмехаются и поддевают тебя? Потому что интуитивно чувствуют, кто ты есть, боятся и завидуют, но мозгов у них, что у кур и цесарок, которых вы кормите по утрам, так что на большее твои подруги не способны. Но даже они нутром понимают, что ты не дочь кметки. А ты, кажется, посмела забыть, Цирилла, кто ты есть, — тон волшебницы стал строже, как если бы Йеннифэр взялась за новую лекцию, суть которой желала навсегда уложить в светлой голове, хоть голова эта и не была в этом заинтересована. — Не мне напоминать тебе о твоей родословной, о бабушке. Не думаю, что она хотела видеть тебя такой. Неужели ведьмаки научили тебя плакать? Надобно сказать Весемиру, что теперь он — матрона из пансиона благородных и слезливых девиц. Запомни, Цирилла, чародейки не плачут, они гордо вздымают голову и расправляют плечи, сталкиваясь с опасностью и страхом. Если всё ещё хочешь быть чародейкой и продолжить учиться у меня, то хорошенько это запомни. И пообещай, что с этой минуты не забудешь, кто ты, не забудешь о своем Предназначении. Чти память Львицы из Цинтры достойным поведением. Будь сильной, пусть они гордятся тобой, Калантэ и… Геральт, — его имя звучит как будто неестественно, становясь не уверенной точкой, а маленькой кляксой. Но Йеннифэр знала, что имя ведьмака может сотворить с Цири чудо, и не позволила измениться голосу, она говорила быстро, отрывисто, с вызовом, отчасти даже холодно, чтобы разжечь искру, злость — Йен по себе судила, и суждения эти приводили к выводу, что гнев и ярость порой прекрасно иссушивают слезы и дают сил. Маленькая княжна много испытала и пережила, но чародейка не хочет, чтобы вечная жалость к себе самой и окружения сделали из Цири жертву. Страхи нужно гнать прочь, чтобы не упасть на колени, как Трисс на Содденском холме, когда придет час нужды. Если бы Йен верила в богов, то помолилась за это. Она не хотела оставлять девочку одну. И знала, что Геральт не оставит свою Неожиданность. Но Цири должна быть сильной, как бы окружающим её людям не хотелось продлить скоротечный период детства, знатно испорченного резней в Цинтре и последующими скитаниями. Как бы девочку не пытались скрыть любящие её люди от жестокости мира и бесконечного зла. Но даже самая крепкая крепостная стена может в один миг рухнуть, и поэтому Цири должна быть готова — действовать, а не плакать. Йеннифэр сделает всё, чтобы уберечь девочку. Но пророчества Цири не дают чародейке покоя. Йен опустила правую руку, не заставляя боле княжну смотреть ей в глаза. На мгновение женский взгляд смягчается, приглушается фиолетовое пламя. Йеннифэр крепче прижимает к себе Цири, касается губами её виска, скрытого взъерошенными пепельными волосами. Сила ведь не только в том, чтобы не плакать. Порой она проявляется иначе. В пресловутой сердечности, заботе, прощении. И Нэннеке не устает это доказывать каждый день. — Плачь сейчас, если чувствуешь, что оно рвется наружу. Выплачься, пока здесь только ты и я. Сегодня это не будет постыдно, но пусть это будет в последний раз. Ибо нет ничего хуже рыдающей чародейки. Особенно если эта чародейка, взращена ведьмаками, — Йеннифэр говорит это тихо, почти шепотом, и храмовый сад словно сужается до просторной гостевой комнаты, занимаемой отныне волшебницей и её подопечной, где им никто не может помешать. Последние слова должны были смягчить прочее сказанное, но Йен не тешила себя надеждой, что этой действительно произойдет. Слова о гордости, о почтении к Калантэ, к Геральту должны были стать кирпичиком в стене, которую Цири нужно возвести исключительно своими усилиями. Но бросать кирпич в болото — глупо, он потонет, медленно увязнув в трясине и не отправив на мутноватую поверхность и пузырька. Душевные раны могут мучить бесконечно долго, но у всех них нет на это времени. Цири пора перестать плакать и бояться — пора подняться, отряхнуться и начать бороться. Цири помнит. Цири слишком хорошо помнит их первую встречу, но она не вызывает у нее сильных эмоциональных откликов больше, кроме как желания посмеяться над собой. Иногда ей так и хочется спросить наставницу — а почему она такая? Почему позволяет окружающим думать о ней плохо? Отталкивать их от себя? Не любить себя? Считать себя заносчивой, высокомерной, стервозной? Да, Цири слышала, что болтают послушницы! Даже не пытались скрыть от юной княжны свои мысли, глупые курвы. Цири сначала огрызалась, а потом махнула рукой. Ну их. Они настолько ей опротивели, что даже лишний раз не хочется с ними говорить. Цири знает, что госпожа Йеннифэр не такая. Цири видит, как смотрит та на нее взглядом своих глаз потрясающей красоты цвета. Это вызывает у нее отклик, Цири чувствует внутри тепло и тянется к ней, даже сама того не осознавая. Госпожа Йеннифэр умеет быть мягкой, заботливой и искренне переживать. Цири помнит, как проснулась посреди ночи от кошмара, как чародейка держала ее за руку, сказав, что знает о чем сон и поэтому она здесь, рядом. Цири почти не помнит свою маму, Паветту, только смутный образ в голове остался, а бабушка так и не смогла ее полноценно заменить. Но теперь Цири кажется, будто бы мама снова с ней. Каждый раз, каждую секунду, проведенную в обществе госпожи Йеннифэр… Цири прижимается к ткани платья щекой, чувствуя приятный шелк, вдыхает запах сирени и крыжовника — и ей уже не хочется, чтобы эти мгновения когда-нибудь кончились. Цири хорошо, спокойно, уютно, а есть уже, кстати, больше не хочется. Цири думает об этой школе магии. Ей интересно, но так не хочется быть запертой без возможности видеть близких людей долгое время! Она уже оставалась одна, пока Геральт ее не нашел. Без мамы, папы, а теперь и бабушки, с образом черного рыцаря. Цири долго еще нервно оглядывалась, даже во время занятий на Мучильне. Ей казалось — стоит обернуться и она услышит стук копыт, увидит вороного коня, черные с золотым доспехи и глухой шлем с двумя крыльями. Цири гонит прочь мысль, что ее личный кошмар может найти ее везде и в любую минуту, настигнуть, зажать в угол, чтобы… что? Цири даже не знает, чем именно для нее плоха эта встреча. Ей просто страшно каждый раз, когда она остается одна. Здесь, неподалеку от храма, под кроной дерева и с чародейкой рядом Цири уверена — она в безопасности. И цепляется за эту мысль, как только может. Один весомый аргумент согласиться поехать в эту Аретузу, пусть и звучит она как невольничья каторга — там этот рыцарь ее точно не найдет. Там есть и другие чародейки, кто его туда пустит? Кто позволит сделать с ней что-то плохое? — Но ведь… Геральт говорил, что опасно трепать языком о себе в такое время. Говорил, что… что меня так и будут искать, ищут до сих пор. Кто-то думает, что я умерла вместе с бабушкой, но опасные люди так не считают… — Цири поднимает взгляд, чуть прикусив нижнюю губу, хотя прекрасно понимает, что не следует этого делать — не идет на пользу юной девушки. Бабушка не раз ее ругала это. Цири боится, пусть и не всегда решается в этом признаться. Боится своей силы, боится окружающего мира и будущего тоже. Она тихо смеется, представляя себе лицо дядюшки Весемира, скажи ему такое госпожа Йеннифэр. Но на самом деле ей совсем не до смеха. Цири просто прижимается к чародейке — это помогает ей себя не чувствовать одинокой. Цири не знает, что ее ждет впереди. Она надеется, что все будет хорошо. Что когда-нибудь закончатся все проблемы, ее перестанут все искать, а черный рыцарь больше не будет являться ей в кошмарах. Цири хочет стать сильной, чтобы справляться со своими трудностями и больше никогда не плакать. Цири не хочет быть проблемой для людей, которые стали ей дороги. Стали ей семьей. Заменили ей родителей, пусть и по отдельности, но ведь это дело поправимое, правда? Может быть, когда-нибудь у нее получится стать другой. Сильной, решительной. Такой уверенной в себе, как госпожа Йеннифэр и плевать на всех, кроме самых близких. Такой же стойкой, как и Геральт, что сносит удары судьбы порой с пугающим равнодушием (говорят, что у ведьмаков нет эмоций, но Цири этому не верит, она ведь помнит, как смотрит на нее Геральт, и как он был рад найти ее в Заречье). Она верит, что когда-нибудь станет такой. А пока она плачет, уткнувшись в шелк платья госпожи Йеннифэр. Плачет с противными всхлипами и плечи Цири трясутся. А потом всхлипы затихают, она отстраняется и поднимает голову, смотря в красивое лицо чародейки и Цири так стыдно, что она такая уродина после слез. — У нас сегодня будут занятия? Последний раз шмыгает носом и перестает плакать.