Распахни ее крылья

«Ох, Утенок, если бы ты чаще чистила уши и мазала лапки мазью, то руки не были бы шершавыми, а мои слова долетали в первозданном виде, а не оседали меж залежей серы, доходя до мозга в измененном виде. Разве ж я говорила о том, что следует объявлять о своем происхождении всем и каждому?». — Помнить можно и молча, Цири, — чародейка говорила спокойно, но все же чувствовался легкий упрек в голосе. Йеннифэр могла сказать более хлестко, жестко — к сожалению, она это хорошо умела. Но ей не хотелось намеренно задевать княжну, по крайней мере, сейчас. Потому что Йен казалось, что она понимает и разделяет чувства Цири, в свое время у маленькой девочки Янки тоже не было никого и ничего. Да, Йеннифэр не знала до Аретузы манер, шелковых платочков, духов и прочего, что сопутствует существованию сколько-нибудь знатной особы, да, родители и другие родственнички не расстались с жизнью при трагичных обстоятельствах, но они без видимых зазрений совести и с облегчением бросили горбунью в руки судьбы, и это в глазах тогда ещё адептки было многим хуже — она и сама не знала, сколько раз думала о том, что лучше б им всем было умереть. Но они жили и здравствовали, а умереть попыталась она сама. Ни друзей, ни родных, ни надежд, ни идеалов, ради которых можно было бы жить, ни одного светлого воспоминания — так было у Йеннифэр. А что есть сейчас у Цири? Ночные кошмары, блуждающее по тракту Предназначение, потерянное княжество, преследователи, страх перед неизвестным будущим, а у родных даже нет могил, чтобы почтить их память. В свое время Тиссая показала подопечной, что та напрасно сокрушалась о собственном одиночестве и бессилии — невозможно быть одинокой и слабой, когда Сила внутри тебя. Так Янка стала чародейкой, которая выдюжит все испытания сама, которая знает, что никогда не была и не останется впредь одна, ведь это невозможно, Сила в отличие от людей ни от кого не отказывается и не бросает. Видимо, настал черед Йеннифэр показать другой брошенной девочке, что она не одна. Только хочется, чтобы Цири не уподобилась чародейке, найдя спасение в одной лишь Силе. Йен считает, что их судьбы отчасти похожи, но Цирилла представляется ей куда более совершенной и правильной, не отравленной злостью и обидой настолько, чтоб перестать видеть в окружающем мире крупицы хорошего и доброго. Двух Йеннифэр этот континент не вынесет, и чародейка в тайне желает, чтоб Цири не растеряла имеющихся у неё качеств: сострадания, милосердия, справедливости. Когда девочка заплакала, чародейка не стала утешать, что-то нашептывая, — обняла уже обеими руками и прижала к себе крепче, позволяя марать дорогой шелк, позволяя не мелочиться и не сдерживаться, отбрасывая прочь все горести и страхи. А сама смотрела куда-то перед собой. Всхлипы затихают, Йеннифэр замечает это спустя мгновение и тут же ослабляет хватку, позволяя Цири отстраниться, но рук с девичьих плеч не убирает. Опускает взгляд, и светловолосая макушка сменяется покрасневшим личиком с опухшим носом, глаза выглядят болезненно из-за тонкой красной сети сосудов, а на левой щеке блестят остатки слез. Йен на краткий миг поджимает губы, думает, что начаровать кадку с холодной водой недурная мысль, но отвлекается. Аккуратно правой рукой поправляет челку Цири, приглаживает растрепавшиеся волосы, осторожно заправляет выбившуюся прядку за ухо. — А ты так хочешь? — Вопрос не нуждался в ответе, потому что Йеннифэр уже знала, что на сегодня с занятиями, касающимися магии, определенно покончено. — Мы обе сегодня изрядно притомились, а в таком состоянии ничему дельному не научишься. Можем размять косточки и побегать, но если честно, я бы сейчас с большим удовольствием съела что-нибудь помимо храмовой стряпни, что-нибудь сладкое, кремовое и ужасно вредное для фигуры. В Элландере же должен быть пристойный кондитер? Надо отправить туда Ярре, если эта принцесса не покинула свою башню, — в руках в чародейки появляется платок, вопреки законам жанра не обладающий рюшами по кайме и вышивкой, а обыкновенный настолько, что какая-нибудь благовоспитанная леди приняла бы его за белую тряпочку прислуги. Зато большой, в самый раз для избытка чувств. Женщина протянула платок Цири, дабы упредить использование рукавов.— Надо будет подарить ему такой же, ему явно пригодится, иначе не ровен час и писарь действительно поскользнется на собственной слюне, которая стекает у него по подбородку всякий раз, как ты проходишь мимо него. Нэннеке явно очень опечалится, если такое случится, а воспитание и совесть определенно точно велят нам делать всё возможное, чтобы не расстраивать премилых и добрых дам, как госпожа Нэннеке. Например, лишний раз не крутить хвостом и не распускать перышки, да, Утенок? — Йеннифэр не откладывала разговор на тему нежных чувств, едва в глаза бросился яркий румянец мальчишки, но памятуя о слабостях юности, кои редко кто в конечном итоге перерастает, не уставала напоминать Цири об осторожности. И подтрунивать тоже не переставала. — Хороший вечер для разговоров, — вдруг проговорила Йеннифэр после паузы, и в общем-то даже не лукавила, хотя в большей степени желала дать Цири повод утолить свойственное девочке любопытство. Йен сама страдала от сего недуга, и прекрасно знала, как тяжело жить, когда свербит неудовлетворенная любознательность. А у княжны всегда были в запасе вопросы, в любое время дня и ночи. — Так что если желаешь, то спрашивай о чем угодно… хотя нет, только не о девичестве. Йеннифэр усмехается. О великая Сила, послушницы, когда несли чушь, даже не представляли, как сильно могут задеть подружку словами. Йен, конечно, постаралась разрушить озвученные подопечными Нэннеке сказки, но кажется, так успеха в полной мере и не добилась — у Цири всё ещё оставались сомнения по поводу того, что именно мешает овладеть магией с полтычка: девичество или недостаток усердия. Цири хотелось бы ответить. Сказать, что не такая уж она и дура — всем и каждому рассказывать, откуда она родом и кем была ее бабушка. Цирилла — имя распространенное, а ведь на ней не написано, что она та самая. Или все-таки да? Бабушка говорила, что все женщины их рода выглядят так. У всех пепельные волосы и яркие зеленые глаза. Бабушка говорила, что все женщины в их роду рождаются такими, мало бывает исключений. Цири мало интересовали украшения, но каждый раз она любовалась бликами в изумрудах, что были в ушах и на шее Львицы из Цинтры. Волосы Калантэ давно уже стали седыми, но дедушка Эйст смотрел на нее с таким пылом, с каким не смотрел никто и никогда. Цири было немного завидно, она бы тоже хотела, чтобы на нее кто-нибудь смотрел вот так. Она позволяет себе плакать, пока у нее есть такая возможность. Пока ей дозволено, пока она может. Цири не знает, что ждет ее впереди, как повернется жизнь. Она не чувствует, что у нее есть четкое будущее, что она на своем месте, что ей есть, куда стремиться. Она не знает, чего хочет на самом деле. Иногда Цири кажется, будто бы Предназначение поиздевалось над ней. Вырвало ее из привычной жизни, отобрала семью, дом и почву под ногами. Поселило в ее голове кошмары о Черном Рыцари и странные магические двери. Цири снится постоянный круговорот, похожий на спираль. Он кружится перед ней, он приближается к ней, окружает ее, заставляя вертеться вместе с собой… А потом, когда у нее кружится голова, водоворот над ней смеется, сводя ее с ума и почти вынуждая кричать, лишь бы услышать хоть что-нибудь, кроме этого гадского хохота. Цири просыпается с облегчением, но по-прежнему никак не может найти себя. Льются из глаз последние слезы, звучать последние всхлипы, Цири уже успокоилась. Будто бы не плакала только что, будто бы и не было ничего. Она смотрит на госпожу Йеннифэр, видит, как та внимательно оглядывает ее в ответ и поджимает губы. Цири моментально становится стыдно и она виновато опускает взгляд. — Некрасивая, да?.. Голос маленькой княжны звучит тихо и все еще виновато. Цири хочет быть такой, как она. И если для этого нужно учиться в какой-то там школе… Ну и курва с ней. Честно говоря, о такой учебе она думает немного с ужасом. Ей придется жить по расписанию, слушаться учителей, общаться с другими девочками… ведь так все? Почти как здесь? Цири не уверена, что найдет себе подруг. С детства она усвоила, что девчонки — скучные. Они думают только о платьях, мальчиках, косметике и считают ее странной. Они смотрят на нее высокомерно. Как вот эти послушницы при храме — они такие же дуры. И Цири не стесняется об этом говорить… А, нет, госпоже Нэннеке она не сказала об этом ни разу. Она хоть и строгая, суровая, но Цири почему-то не хочет ее огорчать. Совсем. Цири принимает платок, вытирает лицо и сморкается. Теперь ей точно лучше, еще бы прошла эта краснота на ее щеках. Госпожа Йеннифэр меняет тему и зеленые глаза загораются возмущением при упоминании Ярре. — Но мы с ним просто друзья! Я ему ничего не обещала! Цири даже обидно. Конечно, ей льстит, что Ярре она нравится. Что он краснеет в ее присутствии, прячет взгляд и искренне ей радуется. Но не трепещет ее сердечко при виде писаря, нет, совсем не трепещет. Цири даже уже кажется, что ей это не светит. Максимум — восхищение. Она восхищается ведьмаками, восхищается госпожой Йеннифэр… Но больше никаких подобных чувств у нее не было. Ни к кому. Это вообще нормально? А вот при мысли о сладком желудок делает сальто. Цири давно ничего такого не ела. Ко двору Калантэ поставляли сладости лучшие кондитеры Цинтры, Цири ела их с удовольствием. В Каэр Морхен сладостей не было. — Я не думаю, что стоит отправлять туда Ярре. Он хорошо разбирается в истории и архивах, а вот сладости… вдруг чего-нибудь напутает? Может… сходим туда сами, а, госпожа Йеннифэр? — Цири смотрит прямо на нее, состроив на лице умоляющее выражение. Интересно, послушает ли ее наставница? Позволит ли вместе с ней прогуляться по улицам Элландера? Цири уже не может видеть постоянно храм и местность вокруг него, тут и там мелькают эти дуры и постоянная тишина. В Каэр Морхен ей был комфортнее, но даже тогда она все-таки была рада хоть немного сменить обстановку, но стало только хуже, пока не приехала чародейка.