Всё то же солнце и новый снег

— КИНТИР!!! Фигурка. Красное небо. Мост. Черно-лиловый дым. Веки, как хрустальная крошка. И белая вспышка. Бурный поток уносил последнее, что она помнила, куда-то далеко — вместе с ней. Мир вокруг стал походить на сплошные потоки ветра, которым можно было захлебнуться. Он заполнял лёгкие, разум, вытесняя оттуда гарь и сдувая, как песчинки, память о всей прожитой жизни. Жизни в… Жизни… в… Мерцающие потоки магии слепили, и всё же Лир, подставив лицо под последний неугасший луч своего сознания, разлепила веки. Что ещё за песенка о пере? Её лучший друг, оставшийся по ту сторону навсегда закрывшихся врат Обливиона, наверняка бы обиделся, узнай, что она в этот момент вспомнила не его, а бубнилку помешавшегося Фейфолкена. Однако ему самому было немногим лучше. Тем временем — временем, которое для неё стёрлось, — Лир продолжала лететь в пропасть. Самая долгая секунда её жизни? Самая короткая вечность? Наверное, это страшно. Наверное, даже дико. Но было в этом что-то, что блеск пустой, выскобленной хрустальной пылью памяти не помешал распознать как знакомое. Страшно, дико знакомое. Казалось, однажды она уже чувствовала этот безжалостный ветер со стеклянными искрами, режущими щеки, и эту магию, так сильно, но уже привычно конфликтующую с её собственной. В ней мозг плавится и панически трескает, как кусочек льда в кипящем масле. Бурлящий в венах холод, разносившийся от самых кончиков пальцев и незримо орошающий кожу колючей дрожью. Ледяное онемение, стягивающее мышцы в тугой ком. Дядюшка Клавикус Вайл не зря старался одеть её как можно теплее даже в своём искусственно-солнечном Плане — Идиллии вечного лета. Ему не хотелось, чтобы её тело почувствовало и вспомнило, какому миру оно принадлежит на самом деле. — Я найду тебя, Лир! Я обязательно тебя найду! Стойте. Это не похоже на осколочные воспоминания. Этот голос. По ту сторону. С размытых граней разума. Внутри или снаружи? Лир тянет руку, похожую на чистый свет, вот-вот готовый рассеяться в волнах магии вместе с её физической оболочкой, которую она теперь мало осознавала. — К… Ки… Снова вспышка. Ударная волна. Звук воздушной воронки. И рука, как и боялась Лир, исчезает в мерцающей световой пыли. Но спустя секунды, когда белый ожог в глазах сменился медленно отступающей на края темнотой, она смогла увидеть своё тело целиком, в тусклом сером свете. Первый вдох, словно младенческий, режет горло своей сухостью и холодом. Боль пиявкой присосалась к лёгким. Прессованный воздух давит на уши. Глаза невыносимо колит изнутри звенящей пустотой сознания, в уголках скапливается мокрая соль. Под ногами что-то шершавое… Лир пошевелилась. Нет, даже колючее. Будто диск, усыпанный толстым слоем битого стекла. Было ясно и без всякой памяти: к такому её босые ноги не привыкли. Затем её привлёк блеск. Скупой блик света на чешуе человека-ящера. Совсем как у… Последний звон. Хрустальный камешек памяти. Маленькое существо с чувствительным хвостом и птичьим клювом. Белая флейта. Пальцы серого цвета с багровыми порезами от строгального ножа. Эхо этого звона растворится в неподвижном двухсотлетнем молчании. Так решил бог Порядка, и адепты, которые преданно ему служат. Те, что стояли сейчас вокруг Лир, и дальше, в пространстве, такими же кольцами окружающие другие стеклянные диски, по которым время от времени бил свет или клубился черно-лиловый дым. Свет распалился у неё под ногами, когда ящер с бледно блестящей чешуёй воздел руки и поднял голову так, что кожистые перепонки и костяные наросты стало видно из-под капюшона. «Пребудет же Порядок в грядущей новой эре!» — хором провозгласил круг, и стеклянные осколки начали разрастаться, словно прозрачные угловатые ветви, быстро сковывая ноги по самый пояс. Когда кристаллы начали сжимать грудную клетку, выталкивая из неё колкий воздух, Лир из последних сил попыталась высвободить локоть единственной не скованной ещё руки. Заметив дрожащий белый дымок и вкрапления стеклянных частиц в своих пальцах, Лир показалось, что кристаллы начинают сковывать уже и их. Последнее, что ей оставалось сделать — повернуть лицо к своим захватчикам и гордо, не отводя глаз, встретить свою судьбу. Её не учили таким вещам в Обливионе, даже если бы она могла вспомнить; но отчего-то точно знала, что так нужно. Кристалл уже сковал лицо и почти сросся в однородный прозрачно-серый камень с живым телом внутри. Веки сомкнулись на долгий сон, длиться которому две безумные и быстрые, словно молния, сотни лет. Однажды кто-то, любящий посмеяться и выпить, скажет, что загадочные девицы из Скайрима любят прикорнуть где-то в пещерах на век-другой. А затем будет и другой. Тоже из Обливиона. И тоже смертный. Тот, кто скажет, что ничего не может длиться вечно. *** С треском разбитого Голосом кристалла и ослепительным сиянием чистой, словно первый снег, памяти, она возвращается домой и начинает свою новую жизнь.