Everyone's Hope

             Утреннее безумие легко приводит в себя даже после бессонной ночи. Вырвавшееся из сна еще теплое, ощущающее невероятную тяжесть тело торопливо выключает будильник и, будто бы с облегчением, по привычке кладет влажную ладонь себе на грудь. Кожа ощущает приятный бодрящий холодок от кончиков пальцев, под которыми, как дикая птица, отчаянно трепыхается сердце. Каково организму совестливого человека мириться с таким режимом? Грустно, наверное, если понимать, что это медленное и мучительное самоубийство.       Улыбнувшись с выражением лица «Ну, ничего не поделаешь», совестливый человек спешил начать очередной зацикленный в матрице день.       Утреннее безумие. Самое точное описание того, что испытывает Альк Хоуп, ежедневно просыпаясь в комнате общежития при Клидвудском университете. Пасмурное уродливое небо с редкими рваными облаками, похожими на плешь, давит своей тяжестью. Кажется, оно вот-вот рухнет, поднимая с земли огромные тучи серой пыли. Но это лишь странная, иногда извращенная фантазия совестливого человека.       Альк осторожно потянул на себя ручку мутноватого окна, зажмурившись из-за резко ворвавшегося в комнату тяжелого теплого воздуха. За спиной сквозняк резко хлопнул дверью, после чего принялся яростно ворошить пепел на подоконнике, скуренные до фильтра сигареты и бумагу на письменном столе, скидывая все на пол и срывая со стен карандашные рисунки. Но все в мгновенье прекратилось, стоило лишь Альку приложить немного сил, захлопывая окно и безжалостно обрубая тело невидимого разбушевавшегося призрака. Режущую уши тишину нарушил тяжелый вздох. После — шелест бумаги и стук карандашей о дно отведенного для них стеклянного стакана. Свалив все листы на стол — таков был порядок — юноша прижал их ладонями к столу, будто бы боясь, что призрак оживет и снова раскидает все по комнате. На светлых руках с сильно выпирающими сухожилиями и венами цвели многочисленные пятна краски, в причудливых формах которых можно было увидеть космические корабли или таежные темные леса, таящие в себе невообразимое количество жизненной силы, а длинные пальцы опутывали разноцветные тонкие линии, пересекающиеся между собой. В грубоватую кожу на подушечках пальцев краска въелась уже намертво. Альк и не стремился избавиться от этого, отшучиваясь, что это некое подобие защиты от сглаза. Якобы, насмотрелся этого у африканских племен, о которых единственный работающий Дискавери болтал без умолку. Уже через пару минут совесть забьет тревогу и заставит посмотреть на циферблат, мирно покоившийся на жилистом запястье. Альк нехотя вынырнет из омута мыслей и наконец начнет свой день.

***

             «О боже, парень, ты снова опоздал» — фраза, которую Альк без особого труда прочтет по губам. Совестливый Альк, просыпающийся за час до восхода солнца, чтобы успеть все на свете. Человек, спасающий мир от призраков и падающего неба по утрам. На его руках цветут десятки миров, которые просто необходимо поддерживать и не давать угасать. С кистью в левой руке и дымящейся сигаретой в правой, он, словно касаясь самого хрупкого тела, заставляет цвести белый, неаккуратно загрунтованный холст. Снимая лишнюю краску прямо пальцами (зачем усложнять и без того сложную жизнь наличием какого-то куска ткани?), он иногда задевает свежие мазки тыльной стороной ладони, и, грязно выругавшись из-за своей неловкости, превращает спонтанные отпечатки в маленькие живые галактики. Именно определение «живые» первым вырывается из уст редкого покупателя, ценителя живописи и грамотного критика, который расскажет Альку о его же картине то, чего он никогда не знал сам. «Как называется эта картина?» — иной раз спрашивает очаровательного вида мужчина в годах, согласившийся приехать за свежим шедевром в ближайшую к общежитию Алька забегаловку. С сосредоточенным видом, сдвинув брови к переносице, художник скоро и уверенно выдает краткое — «Надежда». Мужчина напротив от этого дергается, будто осененный феноменальной идеей. Еще несколько вечностей он будет говорить сам с собой о гениальности художника и его волшебных руках, пока Альк не даст наконец-то прикоснуться к плотно завернутому в ткань полотну. Тем временем юноша совсем не здесь. Юноша мало заботился о том, как его встретят, где и в чем — он придет хоть в нижнем белье, потому что ему действительно все равно. Художники — странные создания, и все к этому привыкли. Важным для него была лишь личная встреча, и чтобы покупатель приезжал сам. Художник чувствовал ответственность за свои цветущие полотна. В них его жизнь, его душа, тысяча отпечатков пальцев и нежное дыхание со вкусом табака. Ведя внутренний диалог с самим собой, он отмечает для себя характеристики будущего родителя его детища. Он не знает, зачем так сильно приукрашивает деталями чужие выдуманные биографии, вплоть до любимого напитка, о котором не было проронено и слова, и о бессоннице, которая, как решил Альк, мучает мужчину из-за развода с молодой красавицей-женой. То ли это задатки экстрасенса рвутся наружу, то ли несостоявшегося писателя — не ясно. Один черт поймет этих художников. Другая необъяснимая важность для Алька: цену его детищу назначает сам покупатель. Проблематично, рискованно, но не менее интересно. К тому же юноша не только невероятно талантлив, но к тому же и удачлив: еще ни разу не случалось такого, чтобы ему заплатили меньше двухсотен долларов. На американо со льдом и сигареты хватает. Наконец-то, вдоволь наговорившись, дрожащими руками мужчина протягивает не особо желанный белый конверт, чтобы после вцепиться тонкими костлявыми пальцами в тяжелую картинную раму. Альк не знает ничего утомительнее расставания с собственными картинами. Ему вовсе не жалко отдавать часть себя, ему льстит мысль о том, что эти его части будут везде и повсюду, даже на другой стороне земли. Но он буквально слышит звук того, как обрываются тонкие нити его души, когда захлопывается дверь желтого такси за его Надеждой.              

***

      

      Большая белая дверь с табличкой «Арт класс» встретила Алька с необычайной теплотой и пониманием. Кажется, она любила, когда юноша аккуратно, чтобы никто не слышал, касался шершавой поверхности лбом. Темные пряди его волнистых волос терлись друг об друга с тихим-тихим хрустом, который могли уловить только уши старого преподавателя. Он снова качает головой, с упреком смотря на ласкающую волосы совестливого ученика дверь, ловко огибает стоящие на пути мольберты. Молча извинившись перед очередной несуразной натурщицей, расположившейся на холодной, застеленной только тонкой белой тканью, кушетке, мужчина мягко приоткрыл дверь. Не поднимая головы, Альк протащил свое тело в образовавшуюся щель. И, только услышав глухой щелчок за спиной, он стал искать теплый взгляд мутных зеленых глаз преподавателя. Они были похожи на два заросшие тиной аквариума, но вместо воды их наполнял виски или это был коньяк. Альк уверен, что на прошлой неделе это был именно коньяк. Темно-зеленые водоросли опутывали зрачок, и были готовы схватить любого, кто рискнет разглядеть свое отражение в поблекшем аквариумном стекле. Но художник отчетливо видел себя там ни раз. И даже сейчас, видя изворотливые рассерженные зеленые щупальца в этих глазах, он, живой и невредимый, одаривает их виноватой грустной улыбкой и проплывает мимо мелкой рыбкой к единственному одинокому мольберту.       Все как всегда. Ничто не меняется: ни душный класс, навечно пропахший гуашью, маслом и едким тройником, стены которого впитали звуки шороха бумаги и кистей; ни вечно опаздывающий Альк, находящий тысячу и одно жизненно важное занятие по утрам; ни старый преподаватель, вечерами рассказывающий в барах о своей нелегкой жизни; ни странные натурщицы с надменно поднятой головой и глупым гордым взглядом. О этот взгляд, истерически кричащий об одиночестве и желании любить... Взгляд, жадно хватающийся за любой другой, попавший в поле зрения этих ядовитых глаз. Альк не спешит брать карандаш.       Удушающая тишина. Настолько тихо, что ничто не мешает услышать, как сверкающая звездочка пыли ложится на перетянутое растяжками обнаженное бедро натурщицы. Будто почувствовав лишний атом на своем теле, рука, подпирающая голову женщины, еле заметно дрогнула. Либо это усталость дает знать о себе. Усталость от нахождения в душной, но холодной аудитории без возможности пошевелиться. Кажется, если она пролежит тут еще час, то полностью покроется пылью. Прямо как какая-то ненужная, кем-то забытая вещь. Сквозь звук разбивающихся о кожу атомов прорезался визг стрелок часов, призывающий прикоснуться наконец к белоснежному полотну и небрежно рассечь его мягким грифелем карандаша. Юноша делает это уж слишком грубо, быстро, даже с каким-то отвращением, явно давая понять, какие чувства он испытывает к этой пыльной живой статуэтке. Удар за ударом, разбивая карандаш и осыпая холст графитовым порошком, медленно, но верно несуразная складчатая женщина перебирается на полотно, лишая его белизны и пространства. Звук упавшего измученного карандаша проглатывает тишина. Она упускает только переклики стрелок на часах и шелест белой простыни на холодном бесстыдно обнаженном теле, будто ей самой противно происходящее. Художник осматривает свое творение. Сначала робко, не решаясь приблизиться. Затем увереннее и ближе, опаляя нарисованную женщину горячим дыханием. Лицо юноши загорелось победной улыбкой. Он жадно следил глазами за карандашными изгибами: от плотно сомкнутых чувственных губ, до аккуратных прижимающихся друг к другу пальцев ног. Все в ней было прекрасно. Будто бы прежде художник вовсе не морщил нос, с отвращением глядя на натуру. Будто бы прекраснее этой женщины он ничего в своей жизни не видел.       За спиной юноши слышится профессорская усмешка. Кажется, только он замечает эту двусмысленность в действиях юноши: он до последнего будет называть чай с молоком мерзостью и извращением, оскорбляя этим любимую бабушку-англичанку, пока не сделает точно такой же чай собственноручно. Альк не перестает изобретать велосипед.       

***

      Альк Хоуп из тех людей, кто положительно смотрит на развитие технологий и роботизацию. Было бы здорово иметь возможность запечатлеть вид лишь моргнув глазом или подумав о том, что хочешь сохранить то, что видишь, в своей голове. Руки художника слишком драгоценны, чтобы заставлять их доставать телефон и делать фотографии тающего табачного дыма вперемешку с горячим дыханием. Слишком холодно.       Спустя еще одну сигарету и постучав носом ботинка о ступеньку, стряхивая снег, Альк наконец-то тянет на себя тяжелую железную дверь. Резкий поток теплого изобилующего запахами воздуха неприятно бьет по лицу. В белом светлом помещении ярко пахнет пенициллином, анальгетиками, куриным бульоном и старостью. А может, это запах морга, находящегося на нулевом этаже одноэтажного массивного пансионата для пожилых. Несмотря на духоту, по коже пробегает противный холодок. Постояльцы любят шутить о том, что каждый из них рано или поздно спустится в подвал проверить отопление.       Еще на первом курсе воодушевленные студенты с энтузиазмом вступали в клубы, мечтая заниматься всем, чем можно и нельзя. Самой популярной организацией оказалась волонтерская, в которую входило более пятисот студентов. Молодые люди с удовольствием посещали приюты, участвовали в общественных работах, организовывали благотворительные вечера, получали повышенную стипендию и возможность пропускать занятия и оттягивать дедлайны, оправдываясь волонтерской деятельностью. Мало кто выполнял работу добросовестно. Было не проблемно выехать за город и очистить небольшой пляж от мусора, после чего сделать памятное фото, которое будет красоваться на официальном сайте университета. Не было проблемой найти чью-то кошку и вернуть ее хозяину. Мало кто знал, что уборка животных и человеческих отходов входит в обязанности волонтера. Никто не хотел трогать больное умирающее животное или переодевать потного бредящего пенсионера. Внезапные поправки в правила клуба, обязующие приниматься за любую работу, заставили ряды гордых волонтеров изрядно поредеть. Несчастная кучка из восемнадцати человек, присутствующих на собраниях клуба, Алька никогда не впечатляла. Он никого не знал поименно, но знал каждого в лицо. Он посещал собрания только если его позовут лично. Он приходил с опозданием, принося с собой въевшийся в одежду запах ладана и медикаментов, и кажется, что запахи всегда шли вперед него.       Через приоткрытую дверь одной из комнат пансионата художник наблюдает за низенькой молодой медсестрой, ставящей капельницу вальяжно развалившемуся в кресле мужчине. Он дергался время от времени, из-за чего девушка пугалась и тихо охала, не имея возможности ввести иглу в нужное место. Мужчина то и дело что-то ворчал себе под нос, заставляя медсестру смущенно извиняться и начинать все с самого начала. Около ее ног уже собралась небольшая кучка из использованных ватных тампонов, пропитанных спиртом.       — Тебе так сильно нравится издеваться над персоналом, Ральф? — юноша бесшумно протиснулся в дверь. Девушка в очередной раз дернулась, опрокинув бутыль со спиртом и судорожно словив его одной рукой.       — Подойди ко мне, мой мальчик, — с улыбкой произнес мужчина, протягивая руку и небрежно отталкивая в сторону снова пропищавшую извинения девушку. Альк в два шага преодолел расстояние, тут же присаживаясь на корточки рядом с креслом и вырывая из дрожащих рук медсестры катетер. Обработав руки спиртом из того самого бутылька, где жидкость теперь плескалась лишь на самом донышке, Альк затянул жгут на руке мужчины сильнее, от чего тот снова выругался. Действия, доведенные до автоматизма. Юноша заменяет иглу, прощупывает вену, обрабатывает спиртом, вводит иглу ровно под углом в тридцать градусов. Закрепить пластырем, снять жгут, убрать зажим с трубки. Готово.       — Ты молодец, — устало тянет мужчина, наконец-то открыв глаза. — Я воспитал тебя отличным человеком.       — А вот ты под старость лет совсем очерствел. Смотри, она как стена белая.       Альк обернулся, чтобы посмотреть на девушку, которая всеми силами пыталась казаться незаметной. Прочитав на бейдже медсестры «Альма Вейкут», юноша достал ручку и написал на пластыре, фиксирующем катетер, имя девушки и время — 17:04.       — Я бы посмотрел на тебя в старости, — со смехом отвечает Ральф, выпрямившись в спине. — Я бы посмотрел, как ты будешь есть этот бульон, закусывая таблетками. Увидеть бы тебя, как ты будешь негодовать из-за того, что единственное твое развлечение — это шашки с шарлатаном Эрлом и лото по пятницам.       — Сегодня как раз пятница, старик. Не понимаю, почему ты еще здесь.       — Я хотел поговорить с тобой, — лицо мужчины тут же помрачнело. Усталым жестом он указал медсестре на дверь. Обрадовавшись тому, что она наконец-то может исчезнуть, медсестра на цыпочках стремительно выбежала за дверь, не забыв прикрыть ее за собой.       — Александр, — начал мужчина, снова опускаясь в кресле и прикрыв глаза. — Носи это имя с гордостью.       Юноша ласково улыбнулся, рассматривая снизу морщинистое бледное лицо. Он слышит такое обращение к себе уже в течение месяца. Не поправляет, не терпит, а принимает. И носит с гордостью.       — Я помню тебя совсем юным. Ты был удивительно глуп и настырен, не хотел ходить в школу и помогать отцу в гараже…       Мужчина кашлянул, прочищая горло. Альк не отводит глаз и будто бы не моргает. Не дышит. Он привык слышать истории из его же жизни, о которых он никогда не знал. Он привык, что незнакомцы в этих стенах общаются с ним так, будто знают его с младенчества. Ему приятно быть частью их жизни.       Художник не испытывает отвращения к пожилым и безнадежно больным людям. Он научился ставить капельницы и мастерски отвлекать разговорами ворчливых стариков; он сам предлагал медперсоналу свою помощь и никогда не отказывал, если его о чем-то просили. В этом маленьком одноэтажном здании, с огромным количеством холодильников в подвале, он и сын, и отец, и чей-то внук. Здесь он носит множества имен и живет чужими жизнями. Здесь он делает людей счастливыми, лишая их одиночества и даря надежду. Здесь он может не быть собой, оставив свои мысли вместе с окурками у ступенек. Этой платы ему хватает с остатком.       — Ты должен знать, — на выдохе говорит Ральф, сжимая обеими руками ладонь юноши, вкладывая остатки сил. — Я умру завтра.       Голова юноши непроизвольно дернулась. Он привык слышать это от старика. Мужчина завершает этими словами каждую свою историю. Но смириться с этим юноше так и не удалось.       — Не умрешь, — спокойно отвечает Альк, положив свободную руку на теплые руки мужчины, которые все так же сжимают его ладонь. Не как обычно. Сегодня это чувствуется иначе. — В тебе еще столько силы. Мои пальцы вот-вот сломаются.       — Глупый мальчишка. Тебе стоит хоть иногда прислушиваться к старику. Ты знаешь, какой сегодня день?       — День смерти Джона Кеннеди. Неужели ты так любишь своего президента, что решил уйти с ним в один день?       Смех мужчины был жутким, похожим на рычание. Лишь по усталой улыбке сухих губ и теплому взгляду голубых полуслепых глаз Альк понимал, что все хорошо.       — Моя жена родила в этот день мне сына.       — Моего отца? — спросил Альк, не забывая, что сейчас он — Александр.       — Нет, твой глупец-папаша родился четыре года спустя, — мужчина выдержал небольшую паузу собираясь с мыслями. — Мой сын. Его звали Александр. Точно как и тебя, мой мальчик. Он был чудесным ребенком.       — Конечно, ты же был его отцом.       — Я был его отцом, ни разу не взяв его на руки. Он умер, сделав всего три вдоха после рождения. Сердце остановилось, — мужчина пожал плечами, рассматривая свои ноги в бежевых тапочках. — Маргарет тогда сильно страдала, а я даже не знал об этом. Я был так окрылен ожиданием, что проводил дни и ночи в гараже, собирая мебель для детской. Я, кстати, в тот день чуть не лишился пальца, — мужчина поднял к своему лицу указательный палец, рассматривая белесый шрам, после чего показывая руку Альку, — так глубоко ушел в свои мысли. Заметил, когда только циркулярная пила дошла до кости. Крови было много.       Альку впервые стало не по себе. Слышать историю старика стало внезапно очень сложно, будто он рассказывал о самом гнусном и жестоком убийстве. Кажется, Альк нашел свой предел. На его руках умирали люди, он лично помогал санитарам относить еще теплые тела вниз, в «подвал»; он видел сотни замученных животных, но он оставался хладнокровным. Впервые его руки задрожали, а в горле застрял мерзкий ком, мешающий говорить. Это значит лишь то, что ему хватит чужих историй. И эта мысль отдавала холодом и горечью.       — Сегодня совсем необычный день, — заговорил снова мужчина, вытаскивая Алька из мыслей. — Я сетовал на скуку, но сегодня все совсем иначе. Не думал, что пятница без Эрла будет еще омерзительнее, чем с этим старым дураком.       — Я заметил, что сегодня ты более задумчивый, — Альк наконец-то поднялся с пола. — На твоем лице приятнее видеть мыслительный процесс, вместо привычного недовольства, старик.       — Мне приснился сон. А обычно мне ничего не снится, — продолжил мужчина, рассматривая Алька. — И погода сегодня более ветреная. А еще ты, кажется, забыл принести мне мое печенье.       Художник торопливо похлопал по карманам своего пальто. Действительно, забыл.       — Ты же не хочешь сказать, что умрешь лишь потому, что я не принес тебе твое печенье?       — Думаю, именно из-за этого я и умру, мой мальчик.       Это была их первая встреча. Высокий мужчина в клетчатой коричневой фланелевой рубашке только заселялся в пансионат. Его единственный сын привез его за город отдохнуть, но мужчина никак не ожидал, что он тут и останется. Память его уже сильно подводила, день ото дня ему было все сложнее узнавать лица родных. Мужчина, назвавшийся сыном, который привез его сюда, не нашел иного выхода из ситуации. Пожилой мужчина, остатки памяти которого держались за образ одного единственного родственника, остался совершенно один в незнакомом месте, не понимая зачем и как он здесь оказался. Шок, непонимание, отрицание, тоска — все, что теперь было у мужчины, который не назвал бы и своего имени, если бы не документы, которые его сын любезно положил в нагрудный карман коричневой рубашки. Он был ужасно шумным и ворчливым, но не пытался сбежать, как делали многие постояльцы пансионата. Все, что он просил — позволить оставить ему желтую коробку с печеньем, на боку которой был изображен жутковатый седой эльф, которая была до боли знакомой и нужной, будто проводник туда, куда дороги больше нет. Медперсонал был непреклонен.       Альк нашел мужчину в самой дальней комнате южного коридора. Тот стоял у окна, угрюмо сгорбившись и сцепив руки в замок за спиной.       — Я слышал, Вы не вышли на ужин, — бодро сказал Альк, войдя в комнату без стука. — Поэтому я принес его Вам в комнату.       Юноша опустил поднос с куриным бульоном и овощным салатом на прикроватную тумбочку. Мужчина его будто бы даже не слышал. Он все так же смотрел в окно. Его взгляд не выражал абсолютно никаких эмоций, был холодным и туманным, прямо как октябрь за окном.       — Не стоит морить себя голодом. К сожалению, тут некому проводить около Вас сутки напролет. Не противьтесь. Сделаете хуже лишь себе.       Реплика художника снова осталась без ответа. Это обычное явление. Пожилым людям нужно много времени, чтобы смириться с тем, что их оставили одних. Они чувствовали себя брошенными на обочине дороге преданными собаками и до последнего не верили в то, что дороги домой больше не существует.       — Что ж, пожалуй, я пойду, — юноша натянуто улыбнулся массивной спине мужчины и, вспомнив нечто важное, торопливо выудил из кармана толстовки желтую шуршащую упаковку с улыбающимся эльфом. — А это — только после ужина. До скорой встречи.       Лишь спустя долгие пять минут после того, как хлопнула дверь, мужчину переставал интересовать серый вид за окном. Злость утихла, разум постепенно начал принимать ситуацию. А небрежно брошенная на кровать желтая пачка с печеньем заставила мужчину улыбнуться. Он все-таки не один.       

***

             Альк смотрел на падающий снег за окном, опираясь руками на широкий подоконник. На обнаженных плечах таяли первые снежинки, нарочно влетевшие в приоткрытое окно. В обмен на снег в окно добровольно вылетал табачный серый дым. Уже совсем темно. Вернувшись из пансионата, юноша рисовал до тех пор, пока ноги совсем не окоченели от холода. Холод помогает забыться и не думать ни о чем. Когда есть холод, в голове лишь мысли о том, как бы согреться. Это Альку и нужно. В голове было слишком много мыслей, которые было не унять ни холодом, ни табаком, ни едким растворителем для масляной краски. Новая картина пугала Алька. Она будто бы была визуализацией всего того, от чего он бежал, и, кажется, кричала, что прятаться от мыслей бесполезно. Из серого тумана на художника смотрели такие же туманные холодные глаза. Они смотрели слепо сквозь него, но их взгляд трогал каждое больное место, давил и царапал. Альк не совсем был уверен в том, что нарисовал это сам. Это делали за него его руки, вдоль и поперек измазанные серым маслом. Грязный мастихин сиротливо валялся у мольберта, брошенный, использованный, забытый, словно орудие недавнего убийства.       А снег все падал и падал. Необычно для ноября. Сигареты исчезали одна за другой, пачка пустела. А завтрашний день уже не будет похож на этот. Альк чувствует, что теперь все не будет так, как прежде хотя бы потому, что завтра он не проснется раньше солнца.       Серый дым остается за окном вместе с мыслями. В голове лишь белый шум. Ледяная постель охотно принимает в объятья замерзшее тело художника, уставшего и замученного внезапными переменами. И даже недокуренная тлеющая сигарета, брошенная на подоконнике рядом с ярко желтой упаковкой с эльфом, подтверждает невозвратность.