Everyone's Hope

             Под конец ноября сгущаются тучи над головой. На палитре густеют краски, покрываясь треснувшей темной корочкой. Как и кожа рук: сухая, загрубевшая от холода. Почти неделю Альк не трогал кистей, жестоко оставленных в стакане с мутной водой. Такой же серой, как и небо. Как новая безымянная картина, прожигающая мертвым взглядом. В свой последний выходной юноша был разбужен ранним будильником. Как обычно: за час до рассвета, когда все кажется тихим, неподвижным, дремлющим. Веки распахиваются слишком легко, будто и не закрывались вовсе. Серый потолок — девственное полотно. Глаза, рисующие на нем невидимой акварелью. Тоже серые.       Слишком резко жизнь вокруг превратилась в черно-белое кино. Все настоящее и грядущее ощущалось как надвигающийся с экрана бесшумный поезд.       Сегодня не ветрено. Никто не врывается в приоткрытое окно, а густой сизый дым не спешит покидать душную теплую комнату. Художник не пишет планов на день и не смотрит на часы, позволяет себе забыть о течении времени и просто сидит на старом разрисованном случайно стуле, глядя на потухающие один за одним уличные фонари. Он пытается включить в голове мыслительный процесс заново, вспомнить, что есть сегодняшний день, кто есть он сам, что ему делать и как выключить немую киноленту. К сожалению — ничего. Ни единого просвета. Зато уже загорается горизонт.       Из пустоты сознания брюнет выныривает под расслабляющий джаз 90-х, доносящийся из винилового проигрывателя, наступает босыми ступнями на неожиданно ледяной паркет и идет прямо в ванную, которая больше напоминает миниатюрный ботанический сад: каждый угол небольшой белой кафельной комнатки заставлен несколькими цветочными горшками с зелеными растениями, еще парочка горшков расположились на столешнице около раковины, а с лейки душа свисала пушистая и ароматная эвкалиптовая ветвь. Устроив сначала водные процедуры для зеленых соседей по комнате, юноша принимает теплый душ сам, совсем не торопится, подставляет лицо ласкающей воде, стекающей по стройному подтянутому телу. Медовая кожа от разницы температур сразу покрывается торопливыми мурашками с головы до пят. В голове все еще пусто. Зато спокойно.       Не привыкший завтракать, Альк только заваривает себе кофе: три ложки растворимого черного и всего одну ложку сахара, которая даже не ощущается. И снова пара тихих мгновений у окна, в стекле которого отражается взгляд серых глаз на такое же серое небо.       До полудня совестливый человек успевает приготовить на совесть собранную папку с рисунками для месячного проекта. Учеба на факультете искусства давалась ему слишком легко в силу богатой фантазии и фонтана вдохновения, коим могли бы позавидовать все, кому оно нужно. Альк же от этого иногда страдал. Порой безделие высасывало из него жизненные силы настолько, что он готов был воплотить самые безумные свои фантазии и желания, хватался за любую мимолетную сумасшедшую идею, одной из которых и было, кстати, волонтерство. Если бы он только знал, насколько может быть тяжело. На мгновение в вакууме подсознания мелькнула навязчивая мысль о том, что именно это может являться причиной отчаяния, безнадежности и скорби, тем самым несущимся навстречу поездом, но, словно маленькая изворотливая рыбешка, мысль пронеслась мимо крючка не слишком опытного рыбака.       Вторую половину дня художник посвятил разбору электронной почты и ответам на заказы. Ни одна картина не задерживалась в руках юноши дольше, чем на месяц. Своей популярности он до сих пор странно удивлялся, но это не могло не радовать: деньги в кармане водились всегда, а доходы с продажи творчества в два раза превышали стипендию. Невольно боковым зрением Альк уловил мрачность серого полотна. От него хотелось избавиться не менее быстро, даже в кротчайшие сроки. Захватив с рядом стоящей тумбочки телефон, парень подошел к картине и направил на нее камеру мобильного, уже думая о том, на скольких онлайн платформах нужно разместить фото, как вдруг увидел на экране совсем не то, что ожидалось. Голова взорвалась голосами, один другого громче, но яростнее всех пробивался один, произносящий чужое имя: «Александр». «Александр, Александр… Мальчик мой», словно было выведено на холсте неровным заборным шрифтом, вместо тех мертвенно бледных глаз на дымном фоне. Тишину вокруг нарушил металический звук удара телефона о пол, а Альк медленно осел за ним, прикрывая исказившееся в непонятной эмоции лицо судорожно дрожащими руками. Угол холста не был по привычке украшен размашисо выведенными инициалами, название не было дано. Эта картина не для продажи.

***

      — Молодой человек, Вы сегодня не по расписанию, — донесся дружелюбный голос поседевшей от жестокого времени и опыта женщины из-за стойки регистрации пансионата Святого Михаила. Юноша принес с собой с улицы морозец, отчего та покрепче укуталась в голубую вязанную шаль. Хотя ее мягкая и добрая улыбка спокойно смогла бы обогреть все помещение.       — Простите. Альк Хоуп, — парень попытался улыбнуться в ответ, но уголки его губ лишь дрогнули будто парализованные и не способные передавать никаких эмоций. Женщина напротив, словно почувствовав чужое смятение, тихонько вздохнула, затем как-то неловко нагнулась к ящику с бейджами посетителей и вытащила один. Она ласково провела по нему пальцами, будто он был запылившимся, и протянула его художнику, напоследок скользнув кареглазым взглядом по улыбающемуся лицу с ламинированной картонки.       — Знаем таких, знаем. Держи.       Альк благодарно кивнул и посмотрел женщине за спину. От стойки шли три коридора, два из которых делились комнатами постояльцев, а последний вел в комнату досуга и процедурные. Из большого светлого зала, где по пятницам весельчак Эрл выигрывал всеми правдами и неправдами в лото, доносился звук включенного телевизора. Никто не обсуждал происходящее на экране, не было слышно ни шороха, будто телевизор работал просто так, развлекая одинокого полтергейста. Не было слышно и медсестер, которые в это время должны были разносить ужин и невкусные лекарства для стариков. Никого и ничего. Лишь тишина вальяжно разгуливала по коридорам. Словно все погрузилось в какой-то траур. Неожиданно руки снова трусливо задрожали, а перед глазами закружились темные сферы, но внезапно раздавшийся грохочущий старческий смех не дал панике забрать Алька в свои объятия.       — А вот еще одна, милая, — из одной из процедурных комнат по-черепашьи выполз сгорбившийся с седыми залысинами мужчина, крепко сжимающий в руках свои четырехлапые ходули. На его лице цвела яркая улыбка, из-за которой почти не было видно глаз.       — Ну, давай, Эрл. Посмотрим, придумаешь ли ты шутку лучше этой, — следом за стариком вышла высокая женщина с афро-облаком на голове. Она тоже смеялась и выглядела абсолютно счастливой, в отличие от многих других членов персонала, а ее улыбка, резко контрастирующая с темным оттенком кожи, буквально ослепляла. Эрл самодовольно покачал головой из стороны в сторону, как болванчик, уже хотел было открыть рот, но боковым зрением внезапно выловил стоящую у коридорной развилки фигуру молодого человека.       — Смотри, Бьянка, ко мне посетитель! — обрадованно воскликнул мужчина, указывая крючковатой рукой, на Алька, — шевели ножками, пойдем.       Эрл зацепился за мягкую женскую руку и, насколько позволяли ходунки и возраст, ускорился, устремившись прямиком к новопришедшему.       — Конечно, за твоими первоклассными шутками пришел, — наигранно закатила глаза на слова мужчины медсестра, но потом снова улыбнулась, поприветствовав юношу, — эй, как жизнь? Сегодня вроде не твоя смена.       Альк, не нашедший что ответить сразу, неловко приоткрыл рот в молчании, но помощь пришла, откуда не ждали.       — Ты посмотри на нее: шутки ей мои не нравятся! А сама хохочет как курочка… — от услышанного глаза Бьянки неверяще распахнулись, а на лбу нервно запульсировала голубая венка, но Эрл продолжил так же невозмутимо: — кстати, о курочках… Зачем курица перешла дорогу?       От вмиг потяжелевшего воздуха слегла закружилась голова, все погрузилось в полумрак, а от раздраженно брошенного Бьянкой сквозь зубы «Ну и зачем же?» по шее Алька пробежали морозные мурашки.       — Чтобы сбежать из чертового Кентукки! — Эрл снова разразился смехом и стремительно поковылял прочь от разьяренной женщины.       — Ах ты ж, старый… — процедила медсестра, уже собираясь сделать шаг в сторону медленно плетущегося пенсионера, но лишь безнадежно опустила руки, хлопнув ими себя по бокам. Альку впервые захотелось улыбнуться. Этот яркий контраст между пожилым седым мужчиной, не умевшим тактично держать рот на замке, и красивой высокой темнокожей женщиной, с дочерней любовью смотрящей вслед старику, вызывал удивительно приятные теплые чувства. Их дуэт был идеально гармоничным и правильным. Лицо Бьянки, оказавшееся перед самым носом Алька, вдруг сменило эмоцию гнева на радость. Пухлые губы изгибались в мягкой улыбке, а скулы ярко блестели от холодного света ламп. Юноша ждал, когда уже женщина что-то скажет, но она все молчала. Вместо слов она лишь весьма ощутимо сжала его плечо, погладила большим пальцем и сразу отпустила.       — Раз уж у меня получилось сбежать из Кентукки, то и у тебя получится, — донеслось из уст исчезающей за поворотом Бьянки. Смысл данного послания ясен сразу же не стал. Альк хорошо знал историю штатов, знал, что Кентукки один из последних отказался от рабовладения, позволив темнокожему населению пострадать чуточку больше. Сейчас же там просто чертовски мало возможностей реализовать себя, что и заставило женщину сменить место жительства. Но чем является штат Кентукки для Алька? Кто сделал из него раба? И раб ли он? Не рабовладелец?       Размышления привели юношу знакомым маршрутом к жилым комнатам. В конце коридора располагалось всего два помещения, одно из которых использовалось персоналом пансионата в качестве склада и места подремать лишние десять минут. Камер тут не было почти нигде, опасаться нечего. Но было одно исключение, о котором медсестры даже не подозревали.       Комната напротив была устелена темно-бордовым ковром, на котором хозяин помещения замечал каждую крохотную пылинку и каждый седой волосок, упавший с его головы. Уборщицы и медсестры умоляли подменить друг друга, чтобы не ступать лишний раз на этот злосчастный ковер и не выслушивать нескончаемые гневные пенсионерские тирады с поводом и без. Никто не был к нему привязан, никто его не любил. Как и никто не проводил хотя бы одной скупой скорбящей слезой его остывающее сероватое тело. Тяжелые ботинки Алька оставили на уже пыльном ковре мокрые от снега следы. Они темнели и багровели на глазах, будто это не талый ноябрьский снег, а чья-то красная ДНК, ядовито пахнущая железом и трупным разложением. Юноше пришлось сделать парочку усилий, чтобы понять, правда это или иллюзия. Всего пару дней назад здесь действительно распрощались с жизнью. Смерть не была ни насильственной, ни внезапной, ни неожиданной. Хозяин комнаты уже ощущал ледяной шепоток перед сном, видел незнакомые отражения в окне. Да и часы остановились, посчитав себя ненужными, кажется, чуть более трех суток назад. От всего в комнате веяло трауром.       — Вы его родственник? — донесся робкий вопрос откуда-то из-за спины. Тихий женский голос, звучащий как-то слишком грустно. Это скорбь? Тоска? Или, быть может, она просто больна. А что, если это тоже всего лишь воображение?       — Извините? — снова вопрос. Альк еще не решил, кажется ему это или нет, как вдруг из-за плеча медленно выплыл белый медицинский чепчик, плотно усаженный на негустые каштановые волосы, — Вы Александр, верно? Извините. Я еще и не поздоровалась, ужас какой… — новопришедшая казалась крайне не собранной, слишком суетливой и немного раздражающей. Кажется, она и сама это понимала, отчего ее руки тряслись, язык заплетался, заставляя заикаться и путаться в словах. Бубня что-то малопонятное, девушка аккуратно обошла так и не удостоившего ее ни ответом, ни взглядом хмурого юношу и вывалила на пустую разобранную постель покрывала и подушки из своих тонких дрожащих рук. Ее губы быстро двигались, девушка шмыгала носом то и дело как-то слишком грубо утирая его рукавом халата. Белое покрывало взмывало ввысь, и, казалось, кто-то прятался под ним, когда оно опускалось. Может, чей-то призрак. Или тот самый буйный дух, объявивший войну художнику. Сейчас его удерживали только подрагивающие чуть костлявые женские пальцы, не знающие, что такое маникюр. Смена постельного белья сопровождалась какой-то пустой бодрой болтовней, которую хотелось бы, наверное, прекратить. Альк попробовал читать по губам, но девушка слишком много вертелась. Она наконец-то опустила простынь на холодный матрац, активно подтыкая тканью все углы. Медсестра до сих пор не переставала верещать, наглаживая постель ладошками как утюгом, пока не обнаружила под пальцами почти незаметное коричневатое неровное пятнышко. Поток речи на мгновение прекратился, и две пары глаз сконцентрировались на пятне: девушка пыталась очистить ткань уродливым обгрызенным ногтем, снова что-то зашептав, а юноша так и продолжал смотреть не читаемым взглядом. Пытался ли он распознать природу несчастного пятна или мысленно ругал местных прачек, увы, понять сложно. До слуха Алька донесся малоприятный нервный смешок, который словно стал сработавшим переключателем, и художник внезапно расслышал все. Голос медсестры оказался громким и четким, шелест накрахмаленных наволочек звучал в воздухе раскатами грома, и даже падающая на ковер пыль была подобна разбивающемуся стеклу. Что-то похожее уже происходило однажды. А неизвестная клякса была стыдливо спрятана под пухлой подушкой.       — …но наш врач была занята, а Бьянка — выходная. Она сейчас посещает кого-то в детском приюте, никто не знает, кого именно, представляете? Быть может, она решила завести ребенка. Из нее получится отличная мать. Надеюсь, у нее нет проблем со здоровьем, ну, знаете… — девушка резко выпрямилась странно сгримасничав и закатив глаза, — бесплодие, там, рак, тьфу-тьфу-тьфу, не дай Бог…       — Кто ты?       Альк не сразу понял, почему замолчала раздражающая медсестра, почему ее взгляд вдруг стал испуганным и чуточку виноватым. Почему вдруг он сам смотрит на нее, а горло немного саднит?       — Простите, — лишившийся красок голос медсестры вдруг осел. Девушка чуть сгорбилась, опустив лицо, ласково поправила свежие наволочку и покрывало и жестом предложила сесть, указав на бордовый колючий плед. — Я все выстирала. Дважды. Только забрала из прачечной, все чистое. Правда…       Исподлобья девушка, казалось, сверлила опасливым взглядом испачканную простынь сквозь подушку.       — Это я нашла его. Я часто приходила к нему, потому что никто из сестер не хотел, а я, как самая молодая и новенькая, ну, да, приходила. Часто, — медсестра нервно теребила в руках бейджик со своими должностью и именем. Продолжилось раздражающее шмыгание носом, после чего девушка невинно посмотрела на Алька, чуть задрав голову. Парень не любил прямые взгляды. Его глаза упали на несчастный бейдж, со знакомой фотографии на котором испуганно смотрела брюнетка с растрепанными волосами, не прикрытыми белым медицинским чепчиком. Имя ей — Альма Вейкут — медсестра, которая не знает, как выглядит катетер, — страшно было до чертиков. Ни врача, ни Бьянки… А Бьянка, представляете, когда…       — Его прах забрали? — перебил холодно художник, все-таки коснувшись пальцами ледяной подушки.       — Что? — снова заикаясь пролепетала Альма, — Прах? Нет. Но я думала, что Вы, ну, как родственник…       — Где его вещи? Он не просил что-то передать? — голос юноши отчего-то звучал чуточку нервознее. Медсестра испуганно попятилась подальше от парня, поближе к спасительному выходу, прямо как в их первую встречу. Девушка покрутила головой по сторонам, даже по потолку, ища ответ на вопросы. Но их все не было. До тех пор, пока взгляд не задел прикроватную невысокую тумбочку, множество раз облитую спиртом во время неудачной установки капельницы. Альма, позабыв об отступлении, воодушевленно рванула к тумбе, опустившись голыми коленями прямо в мокрые следы от чужих ботинок. Скрипнула единственная покосившаяся дверца, и пустота открывшегося пространства явила лишь темноту. Девушка суетливо сунула внутрь руку, в напряжении сведя к переносице тонкие черные брови, затем, одну за другой, вытащила и положила на кровать две черные кожаные книги. Медсестра вдруг улыбнулась. Ее пальцы потянулись к одной из книг, чтобы погладить потускневшую и потрескавшуюся серебристую надпись на обложке. Обе книги не были новые: обложки были погнуты, а страницы пожелтели от времени. Книга с надписью на обложке казалась чуть более аккуратной и лучше сохранившейся, в то время как у второй книги, на которой не было ни одного опознавательного знака, страницы лежали волнами, поврежденные водой, и даже кое-где готовы были оторваться от корешка.       — Не знала, что Ральф был верующим, — книга с надписью мягко легла в руки Альмы. Не открывая, девушка аккуратно, насколько способна, повертела ее, погладила корешок, осторожно подергала ленточку-закладку и снова ощупала обложку с названием. Юноша же взял в руки неизвестную книгу. Под сильными красивыми пальцами книга захрустела как осенняя листва.       — Это тоже Библия? — медсестра любопытно вытянула шею, тщетно пытаясь разглядеть хоть что-то в руках Алька. Юноша раскрыл книгу не медля и сразу на середине. Все страницы были заполнены сложночитаемым витиеватым почерком, ровно сидевшем на четкой разлиновке. Художник не видел почерка Ральфа прежде, не пытался вчитываться в написанное; он быстро пролистал страницы до форзаца, словно это просто флипбук, а не записная книжка. На последней странице дневника было написано имя Ральфа и посвящение: «Единственному сыну, Александру». Поднявшись с колен, Альма сразу же зацепилась взглядом за выведенные строки на тускло-желтом форзаце. Ее лицо вдруг приобрело сочувствующий вид, поджавшиеся губы задрожали.       — Нет, — коротко отрезал парень, прежде чем захлопнуть книгу в своих руках, — он не был верующим.       Дневник легко поместился в карман осенней куртки и был закрыт на замок. Библию медсестра отдала Альку сама без какого-либо сопротивления. Она интересовала юношу в наименьшей степени, но он провел с ней все те же манипуляции: пролистал страницы, держась за ребристый корешок, осмотрел форзацы, которые оказались пустыми, захлопнул книгу. В карман ее класть не захотелось: казалось, от нее веет могильным холодом.       — Ну, это все, — Альма немного помялась на месте, неловко сжав губы, и начала отступать спиной к дверному проему, — хорошо, что я застала Вас тут. И спасибо Вам, — девушка вновь начала нещадно заикаться, — Вы же заботились о нем. Единственный родственник. Ну, это… — переступив через порог, медсестра продолжала кидать на художника любопытные взгляды. Он не отвечал и явно был не заинтересован, но Альма чувствовала родственное единение с ним, ведь их связывал один и тот же человек, одни и те же заботы, одна на двоих скорбь и одна утрата, — ему не было больно, не волнуйтесь, он ушел легко. А эти книги… — медсестра кивком указала на Библию в руках молодого человека, — ну, я считаю, это знак свыше: завтра воскресение, нужно сходить в церковь. Вы же… верите в Бога, да?       Их глаза встретились второй раз за сегодняшнюю встречу: невинные небесно-голубые с поющими ангелами и ледяные серые. Просто серые. Просто пустые.       — Я так похож на верующего? — главенствующее до этого безразличие вдруг сменилось усмешкой, — по-твоему, каждое утро воскресенья я благочестиво просиживаю службы, вскакиваю по призыву Святого отца «Помолимся!», а после бегу в его тесную вонючую конуру, чтобы замолить свои грехи? — с каждым словом голос Алька становился ниже и громче. В печенке кто-то скребется и просит замолчать, но на данный момент юноша слушает сердце, а не печень, — ох, об этом я тоже завтра обязательно помолюсь, если не достигну своего греховного лимита, — художника настигла отдышка, заработанная долгими годами курения; глаза, казавшиеся бесцветно-серыми, чернели и не по-доброму сверкали, — у меня много грехов, не подскажешь, кому выписать чек, чтобы увеличили мой сраный лимит, а? Куда мне кричать «аллилуйя»? Скажи, куда? Он слышит тебя? Ответь! Слышит?! Скажи, почему не отвечает мне? Чем я хуже?!       Молодой человек теперь стоял прямо перед испуганной до ужаса брюнеткой. Из-за открытого в немом вопросе рта челюсть устремилась куда-то вниз, тонкие перещипанные брови изогнулись и казались настолько разными, будто не являлись даже дальними родственниками, а левое веко странно дернулось от нервного тика. При всем желании Альма не проронила бы и междометия. Вопросы совестливого человека словно выдернули вместе с патроном единственную лампочку в голове медсестры. Еще немного и, казалось, случится короткое замыкание. Она знала ответы, она могла бы наверняка помочь; не сможет она, то поможет церковь, Божий дом, пристанище для потерянных и разбитых. Для таких, как сама Альма и Альк. Девушка не слышит Бога, но верит, что тот слышит ее. Ее душу греет светлое чувство веры, она чувствует Божью любовь и посылает ее взаимно. Альк тоже этого достоин, только сможет ли он это принять? Еще чуть-чуть, и медсестра выйдет из оцепенения, она обязательно поможет…       — А, знаешь… — пугающий гневный вид растаял, как снег на подошве, вновь уступив место холодному безразличию, — к черту этого вашего Бога. К вашему счастью, от плацебо не возможен передоз. Вот вы этим и давитесь. Просто плацебо… глупые.       С опущенной головой без толики какой-либо эмоции на лице, художник стремительно выходит из комнаты, проносясь легким сквозняком мимо немой медсестры. Острые коленки начали дрожать, ладони вспотели, оставив на дверном косяке мокрые отпечатки. Незнание мучает, непонимание убивает. Усталость внезапно достигла высочайшей отметки. Разум умоляет прийти в себя, взять реакцию организма под контроль. Но уродливые больничные тапочки снова прошлись по багровому ковру, подушка была яростно сброшена с кровати, явив странное коричневатое пятно. Выглаженная хрустящая простыня комом была брошена в сторону двери, проследив за цепочкой подсыхающих кровавых следов от ботинок, на которые сверху падают тяжелые и соленые капли грусти.