Everyone's Hope

             Мрачное пасмурное утро окутало опустевший древний замок из темного обросшего мхом камня. Высокие заостренные окна с витражными стеклами были затянуты густым полумраком. Огромные церковные своды, когда-то возвышавшиеся с благоговейным величием, теперь выглядели угнетенно, словно сама архитектура пыталась скрыть свою былую красоту. И вокруг ни души. Даже в самом месте ее будто бы не было. Или это растаявший ранний снег унес с собой под землю все следы. Громоздкие входные двери, тяжело скрипя, открывались в сводчатый зал, где в воздухе витала пыль, а пол был уставлен в два длинных ряда пустыми деревянными скамьями с резными спинками, на которых осталась лишь угасающая память о молитвах и надеждах. Легкий сквозняк носил от стены к стене запах истории, воска и ладана. Ветхие, затертые временем алтарные канделябры с рядом полурасплавленных свечей не могли развеять хмурость, а самое большое окно у дальней стены, изображавшем распятие из цветных стеклышек, пропускало лишь тусклые лучи света, рисуя призрачные тени на холодном каменном полу.       Альк тяжело раскрыл глаза, устремляя усталый взгляд на лик святого, на котором струились пугливые отблески танцующих свечей. Шум из мыслей его здесь не донимал. Было спокойно, тело расслаблено. Он слушал тишину, капли плавленного воска, разбивающиеся о серую мраморную плитку, и чей-то едва уловимый мягкий шепот, доносящийся с передних скамей. Он не мог себе ответить, что привело его сюда. Были ли это слова медсестры или его праведный гнев, до сего момента не обузданный. Собирался ли он прийти сюда, чтобы найти того, кого обвинить во всех своих грехах и несчастьях, узнать ли ответы на вопросы, мучившие его всю жизнь — он уже не вспомнит. В церквях обычно звучат молитвы, причастия и пение, в этом кто-то и находит успокоение и смысл. Художник не знал молитв, с помощью которых люди общаются с Богом, он делал это по-своему. С закрытыми глазами, опустошив разум, он прислушивался и слышал что-то, чему он позже найдет значение.       Ему не хотелось уходить. Умиротворение припечатало юношу к скамье, обволакивало, проникало внутрь с воздухом, смешивалось с кровью и растворялось в сердце. Кончики пальцев покалывало от прилива вдохновения. В мерцании нескольких огней лица статуй оживали, раскрывали сомкнутые веки, холодные каменные губы шептали на латыни «Отче Предвечный», призывая к покаянию. Взгляд одной из статуй, обращенный ввысь, выражал болезненную скорбь. Заломленные брови будто дрожали, на щеках блестели застывшие слезы. Хотелось прикоснуться к холодным щеками горячими ладонями, заглянуть в мертвенно белые глаза глубже и узнать, кому посвящены ее молитвы. Быть может, после этого собственные раны не будут так болеть.       С передних скамей послышался шорох. В свете свечей различались два силуэта — женский и мужской. Первая казалась очень маленькой и непропорциональной из-за большого темного пуховика. Были слышны тихие всхлипы и шмыгания носом, а шорох был вызван тем, что она искала в одном из карманов куртки платок. Ее движения казались резкими, она быстро промокнула оба глаза смятым бумажным платочком и снова посмотрела на стоящий деревянный крест. Женщина вздохнула и сгорбилась, сжав чуть влажной теплой ладонью руку рядом сидящего молодого человека. В отличие от женщины юноша сидел не естественно ровно. Он абсолютно не двигался, даже будто не дышал. И со спины сошел бы за одну из этих каменных статуй. Его светлые волнистые волосы были забраны в низкий аккуратный хвостик, а выбившиеся пряди у лица совершенно не мешали, не лезли в глаза, что тоже казалось по-кукольному не естественно. Теперь художник смотрел только на него. В попытках убедиться, что он дышит. Его плечи не поднимались и не опускались от вздоха, его локонов не касался бродящий по залу воздух. Альк подумал о том, что хочет увидеть его лицо, и, словно услышав его мысли, незнакомец чуть повернул свою голову, показав лишь профиль, обрамляемый огненным светом. И по коже сероглазого пробежали колючие мурашки. Торопливо брюнет еще раз коснулся взглядом молящейся статуи и снова посмотрел на юношу, красивое лицо которого показалось сделанным из того же самого мрамора. Такого же бледного и холодного. Тем не менее глаза отличались от мертвых глазах статуи: они были черными, блестящими, в них танцевал огонь. Плечи парня вдруг все-таки вздрогнули, но не от вздоха, а от касания женщины. Светловолосый ожил, склонив голову и выслушав шепот. Кивнув, он встал, подав небольшую бледную руку женщине. Та улыбнулась, все в той же торопливой манере встала и посеменила мимо скамей, сжимая в обеих руках свой пропитанный слезами платок. Юноша постоял еще пару секунд с опущенной головой, что-то разглядывая на тусклой скамье. Затем он осмотрел догорающие свечи, потухающие словно от его взгляда. Он посмотрел на церковный потолок, потускневшие и осыпавшиеся фрески, не выражая ни единой эмоции. Альк почувствовал, как горят его легкие, и в панике вобрал внутрь морозный воздух. Он зажмурил глаза в надежде, что ему удастся сохранить увиденное в голове. Ему хотелось увидеть больше, хотелось отметить детали, хотелось почувствовать холод человеческой кожи, заставить эмоции заиграть на этом мертвом лице, но, распахнув глаза, он увидел лишь плывущий к выходу бледный мужской силуэт с замотанным почти до глаз белым шарфом. Его походка была ровной, осанка — идеальной, взгляд точно вперед, а руки прижимали к груди книгу в черной обложке. Закладка-ленточка, выбившаяся из крепких страниц, помахала художнику на прощание, и незнакомец скрылся за тяжелыми дверьми, не оставив и легкого дуновения сиротливого ветерка. В кармане Алька лежала точно такая же черная книга, только с пожелтевшими исписанными страницами. Но внимание художника привлекла далеко не она. Оставшись наедине с собой, он встал и позволил себе наконец осуществить задуманное. Горячая ладонь невесомо легла на мраморную щеку молящегося ангела. Альк накрыл пальцем застывшую слезу, опалив дыханием нежное лицо, и взглянул в бездну пустых глаз. В них не было жизни, не слышалась молитва, там была мертвенная пустота. Он ошибся. У того юноши были такие же.

***

      Неразборчивый шум врезался в уши со всех сторон. Студенты, вышедшие с каникул, рады видеть знакомых и показывают это довольно открыто: выбегают из кампуса без верхней одежды, поскальзываются на обледеневших ступеньках, падают и смеются, смеются. Кого-то успевают поймать, и это превращается в крепкие покачивающиеся объятия. Местная курилка тоже была забита, отчего Альк предпочел нехотя развернуться на холодной лавочке и смотреть сквозь черные толстые заборные прутья на облезлые деревья в парке и виднеющиеся вдали мелькающие машины. Тем не менее парочка докучливых первокурсников, уже считающих себя старожилами, рискнули стрельнуть парочку никотиновых палочек. Художник услужливо достает любимую пачку сигарет, от которых в морозную погоду замерзают губы, слегка стучит по донышку, заставляя несколько злодеек с фильтром ловко выпрыгнуть наружу. Трюк всегда заставляет людей чуть ли не одобрительно хлопать в ладошки. Тем временем за дружелюбной расслабленной улыбкой скрываются плотно сжавшиеся зубы.       — Хоуп? — откуда-то из-за спины раздался строгий голос с ноткой осуждения. Не разворачиваясь к забору, тесно касаясь бока юноши, рядом присела худая высока девушка с вымывшимися синими волосами. Где-то они были зелеными, где-то просматривалась рыже-зеленая бирюза на фоне черно-русых корней. Так выглядели и палитры Алька.       — Привет, Тея, — выдохнул вместе с дымом Альк чужое имя, кривя губы в любезной гримасе. Девушка не смотрела на него, одаривая прожигающим взглядом больших зеленых глаз несносно шумных снующий туда-сюда студентов. Не хватало только лазеров, разрубающих невинных человечков пополам. Ее колено сковал тремор, отчего так и хотелось прижать его чем-то тяжелым, чтобы не тряслась скамейка под ними.       — Ты тоже сбежал, — девушка всунула парню в руки обклеенный стикерами синий планшет с прикрепленными к нему прищепкой распечатанными таблицами, забирая взамен дотлевающую сигарету. Тея глубоко затянулась, вытянула ноги, и тряска наконец-то прекратилась. Сероглазый бегло просмотрел список с именами, вычеркнутыми разноцветными гелиевыми ручками. В начале было и его имя, зачеркнутое всего лишь наполовину.       — Я не сбегал. У меня диплом и выставка, ты знаешь, — небрежно откинув на скамейку планшет, парень снова проделал свой трюк с пачкой, обхватывая губами выпрыгнувший фильтр.       — Я слышала про Ральфа, — выпустив сизый морозный дым, девушка затушила окурок о перила беседки, служившей курилкой, — но ведь это не из-за него, да? Тебе всегда было плевать.       Сигарета в руке художника надломилась. Он сам не мог ответить на этот вопрос. Его душу никогда не трогали чьи-то смерти, вид больных животных перед эвтаназией, даже воспоминания о собственной матери, покинувшей мир всего пару лет назад по собственной инициативе. Он просто вдруг сам надломился и сломался, осыпавшись пеплом с табаком. Пальцы обожгло догорающим фильтром, который тут же отправился в урну.       — Слушай, мне абсолютно по боку, что у тебя произошло, я не собираюсь нянчиться с тобой, но ты правда мне нужен, — Тея поднялась на ноги и наконец посмотрела на сгорбленную спину брюнета. Тот нехотя развернулся и устало свел брови, всем видом показывая желание того, чтобы от него отстали, — И не предлагай мне этих чертовых детишек-первокурсников. Ты сам знаешь — не осилят.       Девушка выглядела замученной, но тем не менее серьезной и уверенной. Наклонив корпус вперед, чтобы ее лицо было на равне с лицом художника, она положила руку на его плечо и сжала с силой, не присущей девушке.       — Подумай, ладно? Ты можешь оставить больницы и не связываться с пенсионерами, я не против. Просто не бросай волонтерство, окей?       Альк снова почувствовал то, от чего бежал последние дни. Он устал брать ответственность, устал от необъяснимой вины и нетерпимой тоски. Его пугает это, он не знает, как это уничтожить. Ему нужна помощь, но он даже не имеет понятия, кто может ему помочь. Тем временем девушка оставила сероглазому свою последнюю ободряющую улыбку и начала удаляться, попутно осыпая раздражающих студентов отборным матом. Альк уже хотел было выдохнуть и попытаться расслабиться, как вдруг синеволосая остановилась и снова взглянула на художника:       — А вообще тебе стоит найти Ли, он теперь по сиделкам и сопровождающим. Выберешь себе кого-нибудь? Ты же сам хотел, — волонтерша попрощалась коротким взмахом ладони и растворилась в муравьиной толпе.       Среди смеха, дурашливых бесед, ярких солнечных улыбок Альк чувствовал себя еще более одиноким, ведь никто не разделял его эмоций. Любыми способами хотелось заткнуть всем рты, может, даже ударить кого-нибудь, чтобы выражения физиономий поменялись в обратную сторону.       — Привет! Ты с какого факультета? Судя по телосложению, могу предположить, что с культуристического, — трое девушек стояли напротив сероглазого, переглядывались, шептались и хихикали. Раздражали. Несмотря на холод та, что заговорила, стояла в тонких колготках и коротком вязаном платье. Укороченная кожаная куртка была расстегнута нараспашку, являя очертания пышного бюста, на котором оседали редкие падающие снежинки. Двое девушек, что стояли позади, были одеты чуть теплее и могли позволить себе присесть. Брюнет одарил всех скучающим взглядом и выдавил из себя самую что ни есть фальшивую улыбочку. Девушки продолжали любопытно осматривать юношу, его лежащие в стильном беспорядке темные волосы, сильную шею, прикрываемую воротом черной водолазки, короткую коричневую дубленку, так же распахнутую на скульптурной груди, и сильные на вид бедра в черных брюках.       — Я с дизайнерского, как видишь, — девушка в платье сделала смешной реверанс и слегла съежилась от прокрадывающегося под подол морозца, — ну, они тоже так-то, — небрежно махнув в сторону подруг, она просеменила парочку мелких шажков в сторону Алька и протянула маленькую дрожащую наманикюренную ладошку. — Можно нам парочку твоих вкусных сигареток? Не откажешь?       Девичий щебет и хохот царапали уши и сводили скулы. Альк смотрел на ехидные лисьи глаза незнакомки, ее блестящие пухлые губы, которые продолжали выпускать противный лепет, и лоснящуюся ладонь, которую хотелось бы ударить. Лишь бы все закончилось. Вытащив из кармана ментоловую пачку, сероглазый обнаружил в ней остатки из трех сигарет и вложил ее в протянутую руку. Девушка резко развернулась, небрежно раздавая подругам подачки, торопливо закурила, и настала тишина. С некой удовлетворенностью художник поднялся с насиженного теплого места, куда тут же опустилась замерзшая бесстыдница, и, засунув руки в карманы дубленки, пошел в сторону кампуса по опустевшему университетскому двору.       — Эй, стой, — раздался за спиной уже настоящий грубоватый голос девушки в платье, — тебя как зовут?       — Не твоего ума дело, — лишь пробубнил парень, не оборачиваясь, подняв на прощание левую руку, — не твоего ума.

***

      Запах акрила и масла оседал даже на языке. Тишина арт-класса всегда поражала и порой казалась слишком тихой. Сегодня был слышен скрежет мастихина на стеклянных палитрах, стук кистей с жестким ворсом о дно банки с водой и несменные перещелкивания стрелок часов. Альк сидел за своим привычным мольбертом. Хаотичные мазки серо-синих красок на его холсте не выражали ничего. Он бессмысленно добавлял все больше новых штрихов, пренебрегая кистями и используя мастихин.       — Ты уже решил? — преподаватель молча стоял за спиной юноши, следя за его работой сильно нахмурившись. Альк почувствовал его присутствие, как только запах вчерашнего виски сжал его шею. Это было так же привычно, как и отравленный пахучим разбавителем воздух.       — Решил что?       — Твой диплом, Альк. Явно не живопись.       Брюнет осмотрел свою картину с осуждением. Он писал третий день, у него была задумка и черновые варианты, но он не видел того, что хотел воплотить. Картинка из головы не хотела накладываться на холст.       — Скульптура.       Мужчина в удивлении приподнял брови и поджал губы. Руки юноши определенно были золотыми и даже не из-за засохших пятен золотой краски. Его скульптуры были поистине великолепны и оставались в стенах университета навсегда в качестве референсов, но он всегда отдавал предпочтение живописи. Это казалось настолько странным, отчего напрашивался взволнованный вопрос: «У тебя все в порядке?».       — Скульптурный кабинет открыт до девяти. Зайди к ребятам, чтобы тебе выделили место.       Сцепив руки за спиной, преподаватель прошел мимо, не выражая более никакого удивления. Чужие работы его будто не интересовали, потому он вернулся к тому, чем занимался перед занятием — распаковывал коробки с новыми красками и кистями, которые так норовили выскользнуть из дрожащих от алкогольной ломки рук. Альк продолжил растерянно осматривать свою картину. Серо-желтый градиент растекся теперь по всему холсту, еле перекрывая до этого намалеванный хаос. Центр занимал черновой человеческий силуэт, который был слишком бледен, чтобы быть живым. Режущие штрихи мастихина отбросили на высветленную сторону картины тень. Этой тенью были два сломанных ангельских крыла. Обнаженная спина бледного очертания тут же окрасилась багрово-красным, прижатые к груди руки сжимали черную пустоту, будто это было самое ценное сокровище. На хрупкие плечи опустились пшеничные волнистые локоны, не закрывающие лица, на котором зияли две глубокие черные дыры с той же драгоценной пустотой. Неожиданно вечно горячие руки художника обдало могильным холодом. И кисти, и мастихины посыпались со звенящим грохотом на пол, оставляя под собой цветные следы, как брошенный на землю нож после яростного убийства осыпает все вокруг кровавыми брызгами. Все мгновенно обернулись в сторону художника, который, запрокинув руки за голову, смотрел на слепого ангела с обожженными крыльями. Он видел, как с них осыпались красные и черные перья, из глаз и груди вытекала нестерпимая боль, но плечи смиренно оставались неприкрыты и покорны. Ангел не выглядел поверженным даже с дырой в груди и двумя такими же в голове. Он излучал свет и стремление к нему. Он бы заполнил его пустоту, и новые крылья отнесли бы его обратно на небеса. Не отрывая глаз, сероглазый торопливо собрал свои вещи и с невероятной аккуратностью упаковал холст в большой прямоугольный кейс. Наступая на краски и давя подошвой кисти, юноша пронесся между стройными мольбертными рядам и покинул пропахшее вдохновением и алкоголем помещение.

***

      Кабинет скульптуры пах совсем иначе. В воздухе летали гипсовые пылинки, запах обожженной керамики, сырой глины и эпоксидной смолы, которая издалека напоминала родной разбавитель для красок. Появление художника тут мало кого удивило. Радушная преподавательница, Мисс Норс, была даже рада, что такой блестящий студент выбрал для диплома ее дисциплину. Удивилась она лишь тогда, когда юноша предпочел предложенному рабочему месту на солнечной стороне самый дальний и темный угол. «Мне комфортнее, когда меня не замечают», — сказал лишь он с улыбкой и установил на складной мольберт свой черный кейс. Улыбка сошла с лица брюнета лишь тогда, когда Норс вернулась наконец к своим студентам, которые заинтересованно разглядывали гостя. Художник взялся за замок стоящей на мольберте сумки, потянул его вниз и вдруг почувствовал себя так, словно обнажает от одежды возлюбленного перед занятием любовью: пальцы подрагивали, а сердце взрывалось на каждом ударе в грудь. Из-под черной плотной ткани показались наконец крылья, светлые кудри на темечке, слегка надломленные брови, заведенная золотистая прядь волос за аккуратное чуть заостренное ушко, две пустых зеницы и снова пустота на месте губ. Пока что Альк только сидел и вглядывался в черные дыры. Он не мог и не хотел так все оставить. Он не знал, что должно быть в глазах его ангела, а губы… губ он не помнил. Он помнил белый шарф, скрывающий их.       На стенд для лепки юноша водрузил внушительный блок мягкой коричневой глины, похожей на молочный шоколад. От тепла рук она плавилась еще больше, отчего их приходилось постоянно смачивать холодной водой. Удивительно, в голове снова не было тех страшных мыслей, работа шла сама собой, один поток студентов сменился другим, все так же окутывая Алька неприкрытым интересом, который юноша мастерски не замечал. Вместо бесформенного куска глины уже можно было различить плечи, шею и слишком идеально ровный овал головы. Скулу юноши стягивало от нечаянно размазанной по ней глины, которая давно засохла и начала трескаться, руки ныли от прикладываемых усилий, а с мольберта так и глядели заполненные мраком дыры. Время клонилось к восьми, за окном давно мрачнели сумерки, а за дверью больше не слышались шаги. Мисс Норс любезно и молча, чтобы не отвлекать, оставила на своем столе для Алька ключи и отправилась в свою пустую квартиру уже как два часа назад, крутя руль своего малинового мини Купера. Опершись руками на подоконник, брюнет осмотрел кабинет. Он все еще чувствовался чужим, но находиться в новой обстановке было приятно. Только вот его падший ангел с этой светлой обстановкой никак не сочетался. Темная ткань снова объяла полотно. Свет в помещении погас, захлопнулась дверь и замок щелкнул на прощание после двух оборотов ключа.       Дорога до общежития занимала не более десяти минут. Внутреннее умиротворение не позволяло более раздражаться из-за чужих разговоров, раздающихся по студенческому городку тут и там. Сероглазый юноша не торопясь бредет на свет фонарей, крепко сжимая в одной ладони ручки кейса, в другой — новую непочатую пачку морозных сигарет. В небольшой одноместной комнате с личной ванной на шестом этаже ждала парочка домашних заданий и недописанных конспектов, сквозь открытое окно снова врывались призраки, оставляя за собой хаос и тающие на бумаге снежинки. Через пару минут совестливый человек поднимется по лестнице, игнорируя старый грохочущий лифт, снова обрубит призрачные сквозняки, но проигнорирует белые бумажные сугробы. Новый пока безымянный портрет останется стоять в углу не раскрытый. Нужно лишь вспомнить то, что забылось, чтобы заполнить драгоценную пустоту.