Тишина

Я слишком долго лечу вниз. Перед глазами мелькают своды мрачной пещеры, пустые золотые клетки, угрюмые сталактиты, угрожающими копьями свисающие с потолка. Не смотря на отсутствие источника освещения, своды погребённого под землю векового поместья, покрывшегося солевыми отложениями, минеральными породами и прочими сюрпризами геологии, отсвечивали серым, тусклым светом солнца, пробивающимся сквозь пелену осенних туч. Этот свет – последнее, что видело моё убежище, прежде чем оказалось заживо погребённым. Когда-то здесь кипела жизнь. Наша семья славилась своими балами, музыкантами, родовой замок, окруженный километровыми садами, когда-то был прекрасен, он искрился разливающимся шампанским, цветущими розами, мраморными фонтанами, светом тысяч хрустальных люстр, позолоченных лестниц. Из всегда открытых дверей лилась музыка, был слышен смех, в большом холле пестрели женщины в ярких платьях, кружащиеся в такт музыке, придерживаемые тонкими фигурками кавалеров в чёрных фраках. Запахи выпечки и специй никогда не покидали стен поместья. Я вырос в этих стенах. Здесь я играл в прятки с детьми многочисленной прислуги рода, здесь я впервые вальсировал с барышней и принимал участие в состязании на саблях, играл на скрипке и флейте, седлав лошадь, рассекал по уложенным камнем дорожкам в саду, по просторам виноградной плантации. Я стал мужчиной в поле, собирая виноград, делая из него вино, в зашторенной комнате, на шёлковой бардовой постели, пропахшей корицей и женскими духами. Здесь я жил, здесь я смеялся. Резкая боль пронзила затылок и спину. Мне казалось, будто я разбился на тысячи маленьких осколков, как случайно сброшенная со стола ваза, если бы я не был оглушен, то услышал бы громкий треск, сотрясший уже несколько веков хранящее мрачное молчание поместье. Я должен был умереть сейчас, но я не могу. Я чувствую боль, но знаю, что какой серьёзной не была бы рана, мне не суждено познать покой смерти. Как не вознесённый дух, я обречён тенью скитаться по земле, в итоге всегда возвращаясь назад, в место, которое было моим домом. Тогда, много лет назад, я сидел на крыше одной из остроконечных башен нашего поместья и встречал солнце. Небо медленно наливалось синевой, зеленело на востоке, я мог наблюдать, как тени отступают от задающегося рассвета, цепляясь за ветки деревьев, как голубой туман редел, тускнел и вовсе исчезал. Родовой замок был окружен стеной гор с севера, запада и юга, его стены врезались в породу, защищая нас от всех бед, творящихся снаружи, и впуская солнце лишь с единственной стороны, где за садами простирались огромные виноградники, где краснеющие лозы вбирали в себя тепло. Каждое утро плетённые золотом врата, освещаемые рассветом, ожидали новых гостей, впуская новый день в спящий замок, но сегодня им больше не суждено было открыться, не суждено в последний раз блеснуть ярким огнём, освещая всё вокруг. Землю сотряс мощный толчок. Я испуганно вскочил на ноги. Страшный грохот раздался за моей спиной, будто небеса разразились майской грозой. Черепица крыши задрожала, начала кусками ссыпаться к краю и срываться с многометровой башни вниз, увлекая меня за собой. Я инстинктивно упал на живот, стирая ногти в кровь, бешено колотя ногами камень, пытаясь зацепиться хоть за что-нибудь, но тут жуткий ужас заставил меня замереть, не дыша. Перед моими распахнутыми глазами, обороняющие нас скалы огромными осколками отделялись от общей массы серого камня и съезжали прямо на замок, нещадно и легко превращая его в горку щебня. Западная часть стены за считанные секунды оказалась сравненной с землёй, когда раздался второй, более мощный толчок. Монументальные горы, сотрясая всё живое адским грохотом, покрывались трещинами, сравнимыми разве что с чёрными ущельями, ссыпались на мой дом, разрывая сад, разрушая северные башни. Я не мог дышать. Ужас сковал моё тело, не позволяя отступать, спасаться. Наше убежище стало ловушкой. Третий толчок, ещё губительнее первых двух, сбросил меня с крыши, но я не сорвался камнем вниз, а был подхвачен удачно возникшим из стены каменным балкончиком. Теперь в моей крови забурлил адреналин, подняв на ноги задеревеневшее тело, заставив бежать. Я несся сквозь коридоры, распахивая грузные двери кровоточащими руками, распихивая кричащих служанок, сбивая с ног плачущих детей или взрослых – неважно. В этой куче заживо погребаемого мяса, от которого так и смердело ужасом, было не разобрать ни одного лица. Все они были искажены гримасами боли, все они спасали себя, забыв о других, так же как и я, подгоняемые предчувствием смерти, бегущие, как кролики из засыпающейся норы к единственному выходу. Залы замка на мгновение осветились серым светом, будто пробивающимся из-за туч, и тут же погрузились в кромешный мрак. Теперь бежать поздно. Всё живое затихло, осознав, что выхода нет, что тьма настигла нас. Больше не будет солнца, жизни, больше ничего не будет. Четвёртый толчок, но крика не последовало, лишь горестный плач, стоны, приглушенный грохот, свидетельствующий о том, что поместье накрывает вторым слоем горной породы. Мне показалось, будто я слышу смех в этом грохоте, торжествующий, злобный. Он радуется тому, что я замурован в каменном склепе. Кто-то грубо пихнул меня в спину, и я полетел вперёд, перекинувшись через перила, встретившие меня ударом в живот. Не сумев сдержать равновесие, обмякшее тело рухнуло во тьму. Я лечу. Очень долго лечу, ожидая, когда уже столкнусь с мраморным полом, как вдруг что-то липкое, вязкое оплетает мои руки и ноги, пробирается под одежду. Кричу, но Оно подавляет мой крик, пробираясь в рот, в горло. Хочу выблевать его, этот поганый вкус гнили, горечь, но Оно не даёт мне даже вздохнуть, пробирается внутрь. Ужас, дикий ужас снова поразил меня, адская боль извергается изнутри и быстро затихает, даруя покой. Мёртвенный холод обволакивает плечи, мерзость, пробравшаяся в меня, растворяется, могу вздохнуть, но не чувствую потребности в этом. С удивлением нащупываю холодную поверхность пола под рукой, состыковки мраморных плит, его поцарапанную поверхность. - Готов ли ты умереть? – прошептало Оно. Голос звучал изнутри, напрягая мои же голосовые связки, шевеля моими губами и моим языком. «Нет» - хотел ответить я, но мне не позволили этого сделать. Любой человек бы испугался сейчас, но во мне не было ни единого чувства, лишь холодное спокойствие. Свинцовой тяжестью наполнились мои конечности и вдруг, как по щелчку, стали невероятно лёгкими. Я не видел ничего перед собой, лишь мрак, но мог поклясться, что сейчас надо мной нависает постоянно меняющая форму масса. Не слышу ничего, кроме утробного урчания субстанции и собственного голоса. Хочется испугаться, но не боюсь. Оно мягко растеклось по телу, как одеяло и я, не желая того, погрузился в сон. Тусклый свет пробивался сквозь закрытые веки. Распахнув светящиеся жёлтые глаза, я вновь увидел сводчатые потолки, обросшие сталактитами. Они направляли свои острия прямо на меня, но я знал, что даже если какой-то из них сорвётся, даже если я не успею отойти, я всё равно буду жить. Существовать. Интересно, на улице сейчас ночь? Мне бы так хотелось выбраться и поговорить с Луноликим, но вряд ли он станет слушать меня, после того, что я натворил. Когда-то этот молчаливый парень был моим лучшим другом. Он помог мне осознать, кем я внезапно стал, помог справиться с волнами негодования, научил жить с новыми силами, научил быть бессмертным. Я был его единственным собеседником, мы проводили ночи напролёт, разговаривая друг с другом или просто молча, но зная, что не одиноки. Это как-то скрашивало наше досадное существование. Потом начали появляться новые бессмертные, которым нужна была помощь, появился идентичный мне Песочник, Зубная Фея, Северянин, Кролик, сопляк Фрост… Хранители Снов. Я встал, стряхнув с себя пыль. Возможно, это были чьи-то останки, ведь когда я очнулся после своей трансформации, я увидел холл заполненный трупами. Чтобы сделать бессмертным одного лишили жизней сотни, я впитал их ужас тем утром, в кромешной тьме, когда тихое понятие безысходности опустилось на нас. Помню, как, проснувшись, я обнаружил девушку на своей груди, смотрящую стеклянными глазами прямо на меня. В испуге, я быстро выбрался из-под неё, но когда отполз назад, понял что, все трупы, лежащие в холле, смотрят на меня. Самые разные глаза, самые разные мертвецы – все они направили свои загробные взоры в центр. Я медленно поднялся в восточную башню, с которой несколько часов назад стремительно падал. В ней находился единственный выход из этого подземного царства – маленькая нора под разбитой кроватью. Чёрной дымкой, я прокрался в рощу, освещаемую светом полной луны. Его взор обращён на меня. Он ждал, пока я выйду. Материализовавшись, я присел на край детской кроватки, не смея поднять на Него взгляд. Лунный свет медленно подполз ко мне, осветив колени. Клубы чёрной пыли отступили от его искрящегося серебристого сияния. «Посмотри на меня». Я повиновался. «Я не зол». Я надеюсь. «К тебе гость». Луноликий медленно отвернул от меня взор, и в рощице, вокруг входа в обитель, образовалась привычная тьма. Возможно, я виноват перед ним, перед ними всеми, теперь в меня верят, но я побеждён и больше никого не способен напугать. Я опустил голову. Такой пустоты не было даже когда я оказался замурованным в склепе, который раньше был моим домом. Горечь от осознания того, что всё находящееся вокруг тебя мертво, а ты в каком-то роде к этому причастен, нагоняет настолько невыносимую тоску, что хочется умереть, вот только это невозможно. Гость. Повеяло холодом, как удачно. Он думает, что я не почувствую его приближения. Мои глаза удивлённо распахнулись, когда обернулся через плечо. Иногда холод – это просто холод. Предо мной стоял Песочник, кидая золотистые блики на голые стволы деревьев. Он улыбнулся. Точно, этот карлик не может говорить. Дымка, исходящая от подола чёрной накидки потянулась к нему, и в ответ золотой стебелёк, сотканный из искрящихся песчинок, с опаской пополз навстречу. Я, не дыша, наблюдал, как сгустки магии извивались, будто играя друг с другом, кидаясь из стороны в сторону, оплетаясь, смешиваясь. Они, возможно, чувствуют родство своего происхождения. Песочник беззвучно засмеялся. Над его головой начали всплывать непонятные знаки, мало того, они менялись с такой скоростью, что я даже не успевал задуматься над их значением. - Погоди-погоди, - я успокаивающе поднял ладони. – Я не понимаю. Песочник вскинул бровь. Над его головой появилась стрелка, указывающая вниз. «Я». Он с наигранно грустным лицом приобнял воздух и погладил его, потом указал пальцем на меня. - Тебе жаль меня? – скрестив руки за спиной, я наклонился, чтобы говорить с гостем наравне. С одной стороны это жутко разозлило меня. Этот маленький засранец совсем недавно заставил меня с унижением сдаться, после чего я пережил очередную «смерть», падая с огромной высоты на пол погребённого под землю замка, а теперь пришел поиздеваться надо мной. Может я и побеждён, но достаточно силён, чтобы дать бой этому карлику. Песочник радостно похлопал в ладоши, кивнув головой, и накинулся на меня, обвив короткими ручонками шею. И как на это реагировать? Он настолько мал, что тянет меня к земле, он настолько рад, что вокруг него вьётся золотой песок трепетными витками, он настолько мил, что я не удержался и легко похлопал Песочника по спине. Вроде как жест одобрения. Вот уже который час я сижу по-турецки на полу в главном холле, наблюдая, как в огромных арках на разных ярусах появляется и снова затухает золотистое сияние. Это так странно. Когда Песочник, не спрашивая разрешения, просочился в нору под кроватью, замок стал гораздо мрачнее на его фоне, чем прежде. Карлик совсем не вписывался в эти серые стены, давящие своей угрюмой чернотой, мне даже показалось, будто монотонный тусклый свет стал вдруг темнее, а Песочник ярче, как маленькая свечка, блуждающая во тьме. Он с большим энтузиазмом, забавно раскрыв рот, начал изучать коридоры поместья, явно не нуждаясь в моих комментариях. Да я и не собирался ему ничего рассказывать. Наконец золотистая фигурка появилась на одном из балконов и помахала мне обеими руками. Я быстро переместился к нему и вопросительно заглянул в пухлое лицо. На волосах-иголках висела паутина, к нетронутому искрящемуся песку примешалась вековая пыль. Песочник махнул рукой, приглашая меня за собой. Проходя по узкому тёмному коридору, с проржавевшими подсвечниками на стенах и превратившимися в труху гербами, вытканными на шёлковой ткани, изображающими виноградные лозы, меня пленило непонятное чувство, похожее на светлую ностальгию. Песочник стрельнул пальцами в каждый подсвечник и над ними загорелись по маленькому золотому огоньку. Тогда я увидел, куда ведёт этот коридор. Массивная деревянная дверь, будто не тронутая временем, была плотно закрыта на причудливый замок. С обеих сторон от него расходились маленькие трубки, скрещивающиеся в более широкие, потом в две большие и, наконец, уходящие в металлическую коробку, с выгравированными на ней узорами и украшенной двумя камнями. Один, тёмно-синий, был вставлен в выемку в форме закрученного стебля розы или колючей проволоки, а второй, жёлтый, с вкраплениями рыжего, в котором я узнал янтарь, в форме кружащегося вихря. Песочник дёрнул меня за руку и указал пальцем на собственную голову, мол «Я знаю». Он встал подле трубки со стороны жёлтого камня и, раздув щёки, подул в неё золотым песком. С громким щелчком выемка «Вихрь» начала со скрежетом выдвигаться. Я отпрянул. Песочник кивнул на противоположные трубки. Понятно. Последовав его примеру, я позволил чёрной дымке проникнуть к замку, и выемка «Проволока» так же выдвинулась вперёд. Несколько минут мы молча глазели на два камня. - И что? – раздражённо спросил я, Песочник в ответ лишь пожал плечами. Я дёрнул за ручку двери и она поддалась. Значит, мы всё-таки отперли её. Растворившись золотистым облаком, карлик просочился сквозь щель между дверьми, и я поступил так же. Эта комната будто была построена уже после того, как жизнь замка прервалась. Естественно, на силуэтах вещей, прикрытых тёмной тканью, собралась пыль, но всё в ней было в отличном состоянии. Подсвечники, почти сохранившие свой блеск, лишь слегка облупились, пол был идеально гладким, в отличие от посеревшего замка, помещение сохранило свои первоначальные цвета. Обитые зелёной тканью стены, розовая мраморная плитка, резные плинтуса на потолках и полу, отделанный деревом камин, несколько кресел вдоль стены и бархатный диван. Песочник, как и в коридоре, зажег свечки, которые, кстати, тоже остались в сохранности. Я провёл пальцами по ткани, скрывающей от взора мебель, а может быть и ещё много интересных вещиц. Я прикасаюсь к истории, к своей жизни, когда ощущения были такими сладкими, запахи аппетитными, а цвета яркими. Песочник аккуратно потянул за край покрова, и он с тихим шелестом скатился на пол. Предо мной возник большой комод, сделанный из красного дерева, с резными ручками из слоновой кости. Его лакированная поверхность блестела в свете песочных свечей, отражая в себе меня и стоящего за спиной карлика. На нём лежала маленькая чёрная коробка, обтянутая кожей – футляр. Я, одними пальцами, опасаясь, что от прикосновения драгоценная вещь превратится в прах, открыл его и обнаружил маленькую флейту, сделанную из яблони. На ней вырезаны изящные веточки с виноградными лозами. Песочник любопытно взглянул на неё, встав на носочки, и я вдруг грубо, ревностно пихнул его, отгоняя от найденного инструмента. Он обиженно отошел от меня и принялся блуждать по комнате, высвобождая из плена времени другую утварь. Пока за моей спиной шуршала ткань, я водил пальцами по флейте, вспоминая, как играл на ней сам, ведь это именно моя флейта. Вспомнить бы, как это делается… Приложив к губам мундштук, легко направил воздух в отверстие и полился звук. Перебирая пальцами по корпусу инструмента, появилась мелодия, содрогнувшая мёртвое молчание замка. Кажется, даже его серые стены начали вспоминать, как раньше музыка играла постоянно, музыка множества душ, мелодия смеха и людских голосов. Я бережно держал флейту на ладонях, любуясь ею, улыбаясь. Песочник тихо похлопал мне. Он уже не обижается. Аккуратно положив инструмент в футляр и закрыв крышку, я обернулся и ахнул: на стенах вновь появились картины, сабли, шелковый герб рода, на полу большой бархатный ковёр с расставленными на нём креслами и маленьким столиком, в камине пылал золотистый огонь, сотканный из песка, в углу стоял шкафчик с фарфоровым сервизом, а рядом с ним диван с плавными деревянными подлокотниками и маленькой подушкой, у противоположной стены тянулся длинный шкаф с книгами, какими-то папками, письмами. Над головой Песочника появилась стрелка указывающая на него. - Спасибо, - одарив карлика тёплой, искренней улыбкой, я направился к двум картинам, висящим у входа. На одной из них много людей, стоящих в холле, тогда ещё блестящем и живом. Многих из них я знаю в лицо, узнаю, но ни имён, ни даже кто они я не помнил. Возможно, здесь изображены мои родители, близкие друзья, любимая женщина. Но одно лицо, с высокими скулами, чёрными, как смоль, волосами и живыми, весёлыми, желтыми глазами я точно знал, хоть и прежнего имени его не помнил. Песочник тоже заметил знакомую физиономию на картине и радостно улыбнулся, переводя взгляд то на него, то на меня. На второй был тот же мужчина, но уже один, изображенный в полный рост, облокотившийся на письменный стол со скрипкой в руках, прожигающий зрителя взглядом жёлтых глаз. Песочник поиграл бровями и сложил губы в трубочку, наверно, если бы он смог издать звук, то это был свист. Почему-то я зарделся. Это был своего рода комплимент одновременно мне и не мне. Этот молодой человек был пусть и бледен, но с лёгким румянцем на щеках и губах, он был жив, жизнь билась в его искрящихся глазах. Длинные пальцы скрипача украшали серебряные кольца, но лишь одно из них было обременено камнем. Песочник снова одёрнул меня за руку. Над его головой появились часы, стрелка которых двигалась к полуночи или к полудню, и после того, как она пересекла цифру «12», часы начали трястись, как звенящий будильник. - Тебе пора? – не без грусти, но хорошо скрываемой, спросил я. Карлик кивнул. Настало время творить хорошие сны для детей, а для меня – создавать кошмары, но, благодаря последним событиям, мысль о страхе выскользнула из моей головы. Я не хотел покидать комнату прошлого. Воспоминания с таким трепетом накрыли меня, что я готов был кричать, прогоняя застоявшуюся в моём доме тьму и тишину. Мне захотелось снова вальсировать по холлу с разодетой фифой, громко смеющейся над каждой моей шуткой, заставляя подружек завидовать ей, ведь я неплохой танцор. Был им когда-то. Песочник растворился золотым облаком и выскользнул из комнаты. Спасибо ему. Я настолько зарылся в своём гневе и одиночестве, что даже не заметил такой, казалось бы, очевидной вещи. Интересно, изменились бы мои намерения, обнаружив я своё прошлое годами раньше?