Тишина

Смычок плавно двигается по струнам, извлекая печальный протяжный звук. Странно, что скрипка даже не расстроилась от долгого хранения в ящике комода. Найти её было сложно: инструмент оказался заваленным кучей тряпья, какими-то платьями, кафтанами, плащами. Возможно, что-то из этого принадлежало мне - многие вещи подходили по размеру, но некоторая одежда была чуть меньше, да и в пошиве проще, и расцветка посветлее. Например, на светло-бежевом жилете сохранились так и не выведенные пятнышки чернил, где-то капельки воска. В единственном нагрудном кармашке я обнаружил свёрнутый вчетверо листок пожелтевшей бумаги, слова которого расплылись, но остались читабельными. «Мечтаю когда-нибудь поговорить с тобой». Как бы слезливо и печально это ни было, я не мог знать, кому была адресована эта короткая записка и кем написана, достигла ли она своего получателя или была обречена гнить в кармане жилета, запертого в комнате-хранилище, но, тем не менее, я спрятал её под тёмную ткань своей накидки. Так же я осмотрел книжные полки. Книги на ней были в весьма благополучном состоянии, правда, относиться к ним нужно с большой осторожностью, ветхие переплёты еле удерживают страницы вместе, а я ведь не хочу потерять драгоценные письмена. Полистав парочку, оказалось, что это не романы или рассказы, а своего рода дневники, записки, учёт. Кто-то рассказывает о жизни в поместье, делает маленькие зарисовки, правда ни дат, ни годов, ни чего подобного, отличающего ежедневник или журнал, я не обнаружил. Помимо рукописной библиотеки пыльные полки хранили свёртки с бумагами, пергамент, некоторый канцелярский хлам: чернильницу, карандаши, перья, циркуль и записную книжку. Всё это я решил оставить в покое - всему своё время, а его у меня достаточно. Взяв последнюю ноту произведения, отложившегося в памяти, я с удовлетворением заметил, что играть спустя столько лет не разучился. Соглашусь, поначалу пришлось поковыряться с инструментом час-другой, но, как говорится, талант в землю не зароешь. Прощальные звуки скрипки эхом раздались в бесконечном лабиринте коридоров и комнат, глядящих на меня тёмными дверными проёмами и арками. Растворившись в воздухе тёмной дымкой, я проскользнул в комнату памяти и уложил скрипку обратно в футляр. Музыка – то чего мне так долго не доставало. Я пробежался пальцем по кожаным переплётам, наобум вызволив один из тесного ряда собратьев. Пройдя к бархатному дивану, устроился на нём, вальяжно растянувшись во весь рост и опершись на округлый подлокотник. «Хорошо, что я вышел сегодня в сад. Весна сюда приходит рано, благодаря сохраняющим влажный климат горам. Тугие бутоны роз нависают над самой землёй, напоенные холодным дождём и покрасневшие от выглянувшего солнца. Холодно… Скоро начнут действовать фонтаны, скоро снова начнётся сезон летних балов на свежем воздухе, когда в замке ни души, кроме скрывающихся в глубинах спален пар, тишина и покой, лишь весёлая мелодия множества скрипок. Полька. Я не люблю танцевать, да и не умею. Во время танцев особенно хорошо заниматься делами, зная, что сейчас все отвлечены от твоей персоны, никто не побеспокоит. Изредка какой захмелевший гость пустится с барышнями под руку расхаживать по коридорам этого прекрасного и бесконечно большого поместья. На сегодня хватит, свеча уже тлеет. Нужно беречь зрение». Снизу расположился быстрый зарисовок танцующей пары: платье женщины вскружилось, как вихрь, напоминающий раскидистые лепестки распустившейся розы, костюм мужчины был строг, он элегантно растянулся в неведомом мне па. Такие танцы я видел во времена путешествия в Испанию, их танцевали простые рабочие, прямо босиком на горячих бетонных плитах набережной. «В этом замке я забываю про работу. Хозяева очень милы ко мне. Они говорят, что я очень похож на их сына, мол «он тоже вечно себе на уме». Мне пока что не довелось встретиться с ним, так как он занят какими-то работами по весеннему восстановлению на бескрайних родовых виноградных полях. Между тем, я ещё не определился, на сколько тут задержусь. Стоит учесть, что я так и не выбрался к западным скалам у стены замка. Мне нужны образцы породы». Читать становилось всё скучнее и скучнее. Автор дневника описывал, как несколько дней он слонялся по замку, описывал коридоры, пролёты, комнаты, холл, картины, сад. Он описывал, как ему неловко находится в столь людном месте, как происходит много казусов при общении с прислугой, гостями, хозяевами поместья, описывал свои страхи по поводу того, что за его спиной смеются, плетут интриги, оскорбляют. А потом сразу же пытался успокоить себя, заставляя настроится на какую-то работу. В общем, из нескольких страниц, исписанных аккуратным почерком и дешёвыми чернилами, я понял что этот «некто» - закомплексованный человек, боящийся общества, книжный червь, одновременно неплохо рисующий. Почти каждая его запись сопровождалась небольшими эскизами, набросками лиц людей, колонн, люстр, посуды.… Иногда попадались короткие стишки так же собственного сочинительства, довольно неплохие, но очень уж отдалённые от реального мира, про всякую нечисть вроде меня: про вампиров, оборотней, леших, призраков, русалок. «Наконец я изъяснился с помещиками о своей поездке в горы, и добрые люди охотно согласились выделить мне «лучшую хозяйскую лошадь», мула и провизии на две недели. Лёд тронулся». «Итак, оказалось, что эти горы сплошь осадочная порода, а значит слоистая и рыхлая. Не исключено, что при углублении в недра придётся столкнуться с уже магматическими породами, но эта проблема легко решаема. Всё идёт, как надо. Я так оброс за две недели, будто егерь, вышедший впервые из леса, но, кажется, эта растительность делает меня более угрюмым. Оставлю короткую бородку, может, тогда всякие зеваки не будут лезть ко мне?» «Завтра праздник в честь завершения работ на плантации. Даже в комнате не укрыться от запаха запеченной дичи, живот урчит». «Этот человек весьма странен. Его встречали с такой искренней радостью и теплотой, а он не проронил лишнего слова. Тихо и скромно улыбался весь вечер, отвечал коротко и ёмко, избегал вечно липнущих к нему девушек. Лицо его имело какие-то южные черты, несмотря на бледность почти болезненную. Длинный аккуратный нос с горбинкой, вовсе не выглядящий безобразно, даже наоборот, очень элегантно, высокие скулы, узкий подбородок, тонкие брови, чёрные, как уголь, волосы, небрежно откинутые назад. Янтарный взгляд цепкий, жгучий, хмурый… жаль, что я так и не был удостоен этого взгляда». Я, злобно захихикав, положил раскрытую книгу на грудь и свесил голову с подлокотника дивана. Это так необычно, видеть себя глазами кого-то другого, но необыкновенно приятно. Южные черты… Подняв глаза, я вновь принялся читать. Теперь меня прожигал изнутри нездоровый интерес. Перелистнув страничку, никакого текста я не увидел, лишь рисунки. Мужское лицо. Это я, такой, каким был раньше. Ещё одна страница изрисованная мной, ещё одна, ещё одна. О, да, похоже, у мальчика это было серьёзно. «Я не знаю что делать. Постоянно вижу его издалека, наблюдаю, как он кружится в танце с вульгарными девицами, одетыми в платья с глубокими декольте, из которых так и норовят выскользнуть пышные груди, обильно присыпанные блеском, громко хохочущими, ярко накрашенными, такими раскрепощёнными. Раньше я всегда скрывался в комнате во время бала, постоянно работал, но теперь я просто не могу думать о чертежах, не могу усидеть на месте, зная, что где-то в холле сейчас Он. Я стою на балконе в тени арки, щурясь от яркого света тысячи свечей, зажженных на хрустальных люстрах. Он постоянно в чёрном бархатном кафтане, рукава и ворот которого расшиты позолоченными нитками. Он двигается, как горная пума, очень ловко, очень плавно, кружась на гибких длинных ногах, его тонкие пальцы, обтянутые белыми перчатками, очень откровенно держат руку барышни, очень низко подхватили её талию, как мне показалось. Я, ревностно покусывая губу, наблюдаю за этим. Он всегда хмур, но глаза смотрят игриво, в них легко можно заметить озорные искры. Очередной раз сравниваю его с котом или изворотливым аспидом. Совсем забыл про работу.… Но я могу позволить себе немного отдыха в этом замке. Некуда спешить». На соседней странице крупно изображена танцующая пара. Барышня была изображена несколькими небрежными штрихами, лишь для того, чтобы наметить её присутствие, а партнёром её, нетрудно догадаться, был я. Вот надо мной автор краптел и это видно: он аккуратно выводил черты лица, даже его выражение, мелкими штрихами отмечал тень, прорисовал каждую складку на одежде, орнамент на кафтане, пышный, но не вычурный ворот-кокилье. Сколько себя помню, я никогда не любил вульгарности, никогда не носил парик и многих своих приятелей убеждал в его нелепости, никогда не пользовался косметикой, никогда не носил обувь на каблуке с дурацкими бантиками. Я уже симпатизирую этому парню. Мне жаль, что я не обращал на него внимания, мне нравятся его рисунки, не потому что на многих из них я, а потому что нарисованы они с душой, хоть и просто. Все его линии плавные и очень пластичные – это говорит о кротком, терпеливом человеке. «Он куда-то пропал. С самого утра я не могу найти его лицо в толпе прислуги, многочисленных богатеев, гостивших в поместье. Его нет ни в кухне, ни в холле, ни в коридорах, ни в библиотеке – нигде. Когда я уже отчаялся повстречать милого взгляду мужчину, смирившись с тем, что возможно он снова уехал на виноградные плантации, из небольшого зала в северной части замка послышался звук играющей скрипки. Она играла одиноко, без поддержки оркестра, играла мелодию не танцевальную, а скорее успокоительную, для души. Я опёрся плечом на простую арку, заглянув в зал. Это было светлое помещение с бледно-зелёными стенами, большими окнами, стоящими полукругом диванчиками. На них расселись гости, преимущественно женщины. Все они были молоды, может быть тех же лет, что и я, что и играющий перед ними скрипач. Его стройная тёмная фигура стояла на бархатном ковре, как натянутая струна. Его янтарные глаза были закрыты, его лицо изображало абсолютное спокойствие, умиротворение. Он улыбался, слегка прикусив губу, умело работая смычком. Инструмент в его руках стал живым, он пел, нежно обхваченный этими аккуратными пальцами в белых перчатках. Я не знаю, заметили ли меня слушатели – мне было всё равно. Я смотрел лишь на него. Слышал лишь его музыку». Я отложил дневник и встал с дивана. Надо немного отойти от прочитанного. Воспоминания в голове кружились такие мутные и такие несвязные. Я пытался ухватиться хоть за одно из них, за любое, даже самое незначительное, пытаясь найти юношу, написавшего столь душевные строки. Интересно, как выглядело его лицо? Как его звали? Сейчас мне как никогда обидно, обидно за автора этого дневника. Возможно, тогда я не знал какого это, когда тебя ненавидят, когда ты один, ведь я был окружен вниманием, ненужным мне, но вокруг меня всё-таки крутились люди, лица, голоса. А он был одинок. Он был влюблён, наивно и трепетно, а я не могу вспомнить ни лица, ни имени. Тяжело вздохнув, я снова улёгся на диван, бережно взяв дневник в руки. «Сегодня я заставил себя выйти в сад. С последнего моего пребывания в нём многое изменилось: садовники избавились от старого измученного снега, который никак не мог растаять, смешавшись с землёй, подстригли деревья, некоторые розы начали распускаться. Они ещё совсем бледные, им наверно холодно. Ещё так рано для цветения, а эти хрупкие цветы не переносят морозов. Хоть я и пытался избежать встречи с предметом своего воздыхания физически, моих мыслей он не покинул ни на секунду. Гуляя по каменным дорожкам, я не терял надежды, что он подойдёт сзади, положит руку на плечо и поздоровается. Только вот что отвечу? Это так глупо. Вряд ли он когда-нибудь захочет общаться с таким, как я.» «Сегодня очередной приём в поместье. Буду наблюдать за ним. В голове вертится смешная мысль: может туда стул поставить? Всё равно за время моих наблюдений ни одна душа не появилась рядом. Ни разу. Он как всегда прекрасен. Как всегда в бархатном чёрном кафтане, с золотистым орнаментом, как всегда тёмнеющий на фоне рюшек, бантиков, цветов, перьев и прочих украшений на одежде гостей. Он танцует, кружит одну девушку за другой, обнимая их тонкие, затянутые в корсет талии, держа их маленькие ручки в лайковых перчатках разнообразных цветов. Сегодня он не смотрит на партнёрш. Он смотрит поверх их голов, прямо в никуда. Может тебе уже надоело?» «В соседнюю комнату поселилась молодая девушка. Болтливая, дружелюбная, приветливая, приятная на лицо, одетая очень просто, но всё равно красивая. Её светлые волосы были собраны на затылке в замысловатую причёску, украшенную цветами. Только завидев меня, выходящего из комнаты, она сразу накинулась с расспросами, причём на каждый вопрос она отвечала себе сама, но благодарила меня за помощь. В конце концов, наболтавшись, девушка помахала мне рукой и скрылась в своей спальне. Я ещё долго смотрел ей вслед. Уж очень разносторонние чувства нахлынули меня. С одной стороны это был вроде разговор, с другой – вроде и нет». «Хоть как-то собравшись с мыслями, я попытался работать. Получается, но очень медленно». «Услышал с кухни, что в конце недели проводится бал-маскарад в честь прихода весны. В этом доме ни один приём не проходит без повода, а повод хозяева легко придумают». «Второй день меня мучает безумная, но очень соблазнительная мысль. Я дождался, пока новоиспечённая соседка выйдет из комнаты и тихо проскользнул за прикрытую дверь, когда девушка, ничего не подозревая, свернула к лестнице. Её комната мало чем отличалась от моей, только у меня пахло чернилами и пергаментом, а у неё духами. Меня знобило, руки дрожали от волнения, когда я, тяжело дыша, рылся в её комоде, в поисках платья. Мне послышалось, будто за дверью кто-то прошел, поэтому я, еле держась на дрожащих ногах, схватил первое попавшееся и выскочил из комнаты, как ужаленный, забыв об осторожности, забыв о том, что в коридоре мог кто-то стоять, что я выбежал из женского номера с платьем в руках. Но в моём сердце клокотала радость, я, наконец, смогу приблизится к нему ближе, чем на десять метров. Только вот проблема: как я надену платье в одиночку?» На моём лице играла улыбка. Сильное умиление я испытывал к порывистому, наивному существу, мне очень хотелось, чтобы его план удался, чтобы смог заполучить танец со мной. «Я наверно с час крутился перед зеркалом. Это что-то невообразимое. В силу того, что я был невысок, платье полностью скрывало ноги вместе с моими туфлями, длинные русые волосы я кое-как собрал наверх, пустив несколько локонов по плечам, бородку пришлось гладко выбрить. Затянуть корсет мне удалось не сразу и не особо умело, но он придал силуэту женственности. Я даже полюбовался собой, попробовал кокетничать с отражением. Главное – быть по большей мере естественным. Только как? Я вышел из комнаты, держась очень скромно. Моя маска была весьма проста, но очень красива. В холле уже играла музыка, пары в масках уже кружились в первом танце. Я медленно спустился по лестнице, меня пробрала дрожь. Никогда ещё мне не приходилось плавно выходить в бальную залу под музыку, я мог лишь мечтать об этом, я мог лишь мечтать о танце с ним. Какой-то молодой человек, сильно напудренный, в полуметровом парике взял меня за руку, которая была бережно спрятана в перчатку, и поцеловал её. Я, придержав платье рукой, сделал реверанс в знак приветствия и кивнул ему. Это не описать словами. Когда тебя ведут, держа за талию, плавно вальсируя, ты будто летишь, не касаешься пола ногами. Я никогда не танцевал. Я был счастлив. Я улыбался. Музыка стихла, гости освободили центр зала, я поступил так же. Вновь вступили скрипки. Кавалеры, держа за руку дам, по одному выходили под яркий свет люстр. Я огляделся. Все эти женщины одеты в яркие пышные наряды, многие из них в париках, многие из них обильно накрашены, а я схватил довольно простое синее платье и теперь тёрся у стены, не зная, что делать. Ещё больше меня огорчило то, что я никак не могу найти тёмный силуэт среди всего этого цветастого месива. Танец начался, а его нет ни среди танцующих, ни у столов, ни на балконах - нигде. Я один стоял у стены под лестницей, видел балкон, с которого обычно наблюдал за ним. Он довольно далеко, поэтому не удивительно, что никто так и не заметил следящего юношу. - Можно пригласить Вас? – откуда-то сбоку послышался чуть хриплый, спокойный голос. Я обернулся и ахнул, столкнувшись со жгучим взглядом ярко жёлтых, выглядывающих из двух отверстий в чёрной маске, будто светящихся в тени лестницы глаз. Я долго молчал, вылупившись на него, дрожа всем телом, боясь пошевелиться. Он мягко улыбнулся, взял мою руку и поцеловал её, элегантно заведя свою за спину. Я непременно свалился бы на мраморный пол, но его сильная рука подхватила меня, обнимая за талию, и вывела на свет. Пара лёгких па и мы вписались в круг танцующих. Кажется, я вообще не стоял на ногах. Он держал меня, прижимая так плотно к себе, что даже через корсет я мог чувствовать его тепло, тонкие пальцы в белых перчатках сцепились с моими, спокойный взгляд не покидал моего пурпурного лица. Вокруг всё кружилось в хаотичном танце пятен, искр, света, я мог видеть лишь его бледное лицо с острыми, прямыми, будто каменными чертами, такими холодными, но прекрасными. Музыка стихла, он медленно и пластично поклонился мне. - Позвольте Вас на ещё один танец? – он наклонил голову на бок. Я кивнул. Он сжал мои дрожащие руки и отвёл в сторону, закрывая широкой спиной от яркого света хрустальных люстр. Мы танцевали весь вечер. Я видел, как девушки пытались увести его, мне становилось страшно, обидно, но он всегда отказывал им, ещё крепче сжимая мои руки. Каждый танец становился всё ближе, я начал раскрепощаться, позволяя себе жаться к нему, на что он, опуская взгляд, улыбался. И сейчас, записывая это, дав, наконец, свободу телу от корсета, я не мог усидеть за столом – мне хочется снова пролететь над мраморным полом бального зала, держа его за руку». Книга мягко опустилась на пол около дивана, придерживаемая пальцами. Я прижался щекой к тёмно-малиновому бархату, устало закрыв глаза. Этот мальчик. Почему я не помню его? Я не помню его лица. Не помню имени. Не помню даже, что будет дальше. День смерти, день ужаса я запомнил до мельчайших подробностей, а то, что было до этого настолько смутно и перемешано, что голова начинает болеть от попытки разобраться. Тихо вздохнув, я погрузился в сон. Мне снится, будто я кружусь в танце под немую музыку. Я не слышу её, но она есть, она льётся изнутри, заполоняет разум. Моя партнёрша так же отчётливо улавливает звуки несуществующих инструментов, звучание которых похоже на журчание, клокотание, мерное, мелодичное пение. Мы оба, как одно целое, будто плывём над полом, абсолютно синхронно вырисовывая плавные круги в воздухе. Золотистые, как песок сладких снов волосы закручиваются локонами на плечах дамы, на изящный бледный лоб же выбиваются тонкие непослушные пряди, плавно спадая на щёки к подбородку. Её глаза скрыты под тенью маски, как и половина молодого личика, но я заметил застенчивую или всё же хитрую улыбку, играющую на слегка румяных устах. Не могу не смотреть на неё. Барышня сохраняет молчание, таинственное, влекущее, завораживающее. Её глубоко-синее атласное платье, украшенное скромным чёрным кружевом, переливается зелёным и фиолетовым оттенками, словно небо раннего утра. Она не поднимает глаз, лишь крепче сжимает мою руку и резко исчезает. Вслед за ней утихает и музыка, одна за другой свечки в позолоченных подсвечниках потухают, оставляя меня одного посреди бального зала в кромешной тьме.