Тишина

Я отступил назад, плавно заведя подол чёрной накидки за спину и склонившись, протянул руку вперёд. Небольшая тонкая ручка, - в знак согласия, - погладила пальчиками мою ладонь, будто изучая. Я медленно прикоснулся к ней губами и притянул её обладательницу к себе, попутно обхватывая талию, затянутую в тугой корсет. Песочник хихикает. Честно сказать, мне тоже жутко неуютно. Во-первых, я не делал этого уже несколько веков, во-вторых, в паре со мной стоял такой же неопытный танцор, приняв вид средневековой, привычной для меня барышни, полностью сотканной из золотого песка. Нельзя не отметить, что работа выполнена добротно. Маленький Хранитель почти без поправок и комментариев воссоздал в своём новом образе девушку из моего сна, возможно, потому что именно благодаря его золотому песку этот сон и появился. Бесконечное множество ночей я не видел ничего, кроме тьмы, не холодной и жуткой - нет, а тёплой и нежной, успокаивающей. Но яркая картинка, напоминающая далёкое прошлое, была куда приятнее. - Я веду, - прижав Песочника (ну или теперь Песочницу) поближе, мы двинулись вдоль серого зала, медленно, не спеша. Я старался не показывать своего смущения, но заметив, что партнёр довольно неплохо двигается, будто он только вчера побывал на очередном балу, я начал волноваться и ошибался ещё сильнее, запинаясь, неуклюже перебирая ногами. Песочник терпеливо ждал меня, поглаживая плечо ладошкой, стоило мне в очередной раз оступиться. Его золотое платье плавно обтекало созданное им хрупкое тело, повторяя плавные изгибы песочной девушки. Я взглотнул, на лбу появилась испарина. Карлик сделал себя слишком привлекательным, и на такой близости мне стало ещё более неуютно. Моя рука беспокойно металась по талии партнёра, не находя место: то слишком высоко, чтобы танцевать, то слишком низко, чтобы сдерживаться. Наконец, Хранитель остановился и поднял моё лицо, ласково обхватив его двумя холодными ручонками. Его глаза, по-женски изящные, с длинными ресницами, смотрели удивлённо и печально. Принявший женский облик Песочник быстро приблизился и обнял, оплетая шею, прижимаясь. И тут меня накрыло непонятное отвращение. Мне казалось, стоит ему приблизиться ближе, то я точно наброшусь на него или свалюсь на пол, не устояв на подкашивающихся ногах, но ничего подобного. Эти объятия с каждой секундой становились всё неприятнее, чувства внутри меня всё противоречивее. Я отстранился. Теперь, оглядывая это создание, я не испытывал ровно ничего. - Не стоило. Песочник покачал головой. Прости, это не ты, это твоё новое тело. - Можно тебя попросить? Киваешь. - Прими другой облик. Попробуй сделаться не девушкой, а юношей. Песочник улыбнулся. Вокруг него мгновенно поднялся золотой вихрь, обволакивая тело, скрывая лицо. Так же резко золотая дымка растворилась, и предо мной восстал смазливый паренёк с короткими взлохмаченными волосами. - Издеваешься? – я нахмурился. Песочник, проведя пальцем от откинутого подбородка по шее к ключице, подмигнул мне. - Сдался мне Фрост. Хранитель сотворил из песка идентичный посох и, обхватив меня им за поясницу, притянул к себе. - Джек!.. То есть, Песочник! – взвизгнул я, моментально покраснев и отшвырнув нахального карлика потоком черного песка. Тот шмякнулся на пол, вернув свой привычный облик. Растворившись в черной дымке, я метнулся по лестнице вверх, обтекая разбитые ступени, и прошмыгнул в недавно открытую комнату. Мне стало одновременно стыдно и обидно за новоиспеченного товарища, но тихое злорадство все же закопошилось в груди. Обиженный хранитель не появлялся уже несколько дней, а я продолжал изучать дневник неизвестного юноши изо дня в день, с удовольствием и восторгом замечая, что описываемые им события пересекаются с моими воспоминаниями и чем дальше я углублялся в чтение, тем более четкими они становились. Яркие картинки уже не мелькали хаотичным вихрем цветов и вспышек, а растягивались и лились, как мёд, позволяли насладиться их теплом, запахами, светом. Я потихоньку припоминал лица своих родителей, с особым пристрастием разглядывая групповой портрет на стене, и с каждым разом круг лиц, в котором затерялись лики матери и отца, становился уже. Все мое жалкое и мрачное существование сузилось в этой комнатушке – последнем ярком пятнышке на карте мертвого замка. Я не покидал её, боясь, что не смогу снова отыскать в лабиринте серых коридоров, боясь, что дверь снова захлопнется и Песочник не захочет мне помочь. Лучше остаться запертым в ней, врасти в стену и провести так Вечность, предназначенную для меня. «Я совершил роковую ошибку, вернув тогда платье назад, в комод моей соседки. Мало того, что я даже не подумал о том, что было бы, заметь она меня в своем платье на балу, мало того, я не подумал о том, какие мысли пришли ей в голову, когда она снова нашла платье. Все же я надеюсь, что девушка решила, будто просто не заметила его. Но самое ужасное – я не подумал о том, что будет, надень она это платье». Я положил книгу в открытом виде на мраморный пол, подле себя. Затылок плавно опустился на малиновую обивку, глаза устремились в потолок. Обычно это механическое движение служило знаком, что мысли мои далеко за пределами замка, а в голове снова начали мелькать воспоминания, как кадры немого кино. Я действительно пытался припомнить, что должно быть дальше, но не сильно верил, что смогу, потому что память нарочно не позволяла увидеть больше, чем прочитано в дневнике. Она будто специально укрывала от меня происшествия прошлого, не позволяя смотреть на них своими глазами, ведь этот взгляд менее болезнен. Память мучила, хотела, чтобы я чувствовал одиночество и отчаяние автора этих записей, хотела, чтобы я видел себя принцем, возможно образованным и прекрасным, но абсолютно слепым и бесчувственным. Не знаю, легче или тяжелее мне стало, когда я понял, что потерял не тот мир, который я любил и где никому не приносил вреда, а тот, где из-за меня страдали. Странно, что меня тешила мысль о заслуженности нынешнего положения. «Я наблюдал за замком со своего любимого балкона, когда заметил спускающуюся фигурку в красивом синем платье, темнеющую на фоне светлого мрамора лестницы. Не могу описать, что произошло тогда в моей душе. Наверно это был ужас, настоящий ужас, потому что он узнал бы это платье, он точно бы его узнал. И мои догадки оказались верны». Дальше почерк стал кривым и размашистым, дрожащим. Автор, скорее всего, прибывал в истерике, закрывая одной рукой рот, а другой нервно чиркая заметки в дневник. «Он заметил её, заметил и такая радость, такой детский восторг изобразился на его лице, что сердце мое забилось в бешеном ритме. Виски начало жечь от перенапряжения внутреннего существа, мне хотелось осесть на холодный пол и прижаться к нему лбом, но нельзя было себе этого позволять. Я должен был смотреть и расплачиваться за свой просчет. Он подбежал к ней, ловко огибая многочисленных гостей и прислугу, и, когда она дошла до последней ступеньки, учтиво подал ей руку, будто помогая сойти. Мимолетное удивление на её, казавшимся всегда симпатичным, но внезапно ставшим уродливым личике, сменилось радостью и чрезмерной любезностью. Соседка даже не понимала, почему удостоена его внимания, она просто улыбалась, как кукла, такая же обычная и пустая, как остальные дамы на том маскараде, а он верил, что это именно та загадочная незнакомка, с которой он вальсировал всю ночь. Я стоял вросший в гладкий холодный мрамор перил и пола, не имеющий возможности хотя бы отвернуться и не знал, что было бы хуже: наконец насладиться вожделенным вниманием, но потерять его или так и сидеть на высоком балконе, выходящем в центральную залу и наблюдать за ним, лелея мечту о невозможной беседе? Белокурая девушка, кокетничая и хихикая, направилась под руку с ним к главному входу. Возможно, они вышли в парк и долго говорили, наслаждаясь пробуждением окружающего их мира, а, возможно, они даже не видели этот мир. Я не могу об этом думать, мне так обидно, что не чувствую рук, не могу писать. Вскруживший себе голову балом-маскарадом, я совсем перестал работать и теперь тем более не могу. Какой я наивный кретин. Хочу, чтоб меня кто-нибудь уже шмякнул, - ведь я не смогу позвать на помощь, - и больше не волноваться ни о работе, ни о собственной глупости, ни о чем вообще». Книжка вновь аккуратно опустилась на пол. Воспоминания о прогулке в саду начали становиться более емкими и пробегать в памяти все медленнее, позволяя ухватить себя за призрачный хвост. Я в очередной раз подошел к групповому портрету, разглядывая лица стоящих на нем людей, но, как я не всматривался, не смог найти хотя бы приблизительно схожих черт с теми, которые я запомнил. Той девушки на картине нет. Честно сказать, чем дольше я смотрю на это сборище, тем более родным оно мне кажется. Наверно портрет действует так же, как и дневник, позволяя видеть воспоминания, но если дневник предлагал информацию в виде каких-то происшествий, то картина в виде пятен и цветов, лиц. С точностью мог я сказать, что люди стоят в главной зале с восточной стороны, под большими арками, на которых тогда висели гербы и массивные шторы, но превратившиеся в пыль уже очень давно. Портрет сделан на закате, поэтому радужные лики его озарены вечерним рыжеватым светом. Впервые за последние дни я вспомнил о Песочнике. Скорее всего, после моего внезапного припадка он больше не навестит серый замок, и я тешил себя мыслью, что карлик нарочно меня разозлил и все это, в общем-то, его вина. Но остатки совести не давали покоя и пару раз, поддавшись порыву, я почти выбрался в рощицу, окружавшую сломанную кроватку, чтобы снова вернуться в комнату памяти. Но мои странные волнения по этому поводу улетучились, когда Песочник появился сам. Я снова видел сон. Я шел по тому самому коридору, который ведет к массивной двери со странным, даже магическим замком. Тогда, во сне, я впервые задумался о его происхождении. Кто, да тем более так давно, когда не существовало ни Кромешника, ни Песочника, мог додуматься до такого механизма? Эти мысли были развеяны, когда взгляд мой упёрся в тупиковую стену. Я подошел к ней и, будто по чьему-то приказу, вцепился в каменную кладь. Из серых трещин посыпался какой-то строительный материал, не то песок, не то штукатурка, но пальцы мои с удивительной легкостью вытащили из осыпающейся стены один кирпич. За ним оказалась сокрыта деревянная доска, которую я принял за каркас. Непонятно откуда взявшаяся рука появилась в поле моего зрения и постучала небольшим кулачком по дереву. Звук оказался гулким, что свидетельствовало о пустотах по ту сторону. - Когда начнем? – выпалил я, не отдавая себе отчета в сказанном. Мне никто не ответил. Сон прервался так же быстро, как и начался. Я обнаружил Песочника сидящего на подлокотнике в моих ногах, собирающего свой золотой песок, искрящимися струйками тянувшийся по моему телу. Хранитель снова послал мне сон. - Не думал, что ты вернешься, - честно признался я. Карлик сидел тихо даже для него, над его головой, вопреки ожиданиям, не мелькало никаких знаков. - Наверно я грубовато поступил. Он улыбнулся и мне полегчало. Хорошо, что не придется пускаться в долгие сопливые объяснения и извинения, хотя я не обязан этого делать. И вообще меня настораживало это прокравшееся змейкой чувство привязанности к Песочнику. Возможно, я просто благодарен ему за сны, возможно, я пытаюсь понять мотивы, по которым он пришел тогда ко мне, закрыв глаза на все, что я сделал, закрыв глаза на то, что я почти убил его. Но, каким бы благородным не был его поступок, я все равно не смогу закрыть глаза на то, что сделали Хранители. Даже ради Песочника.